Глава 62 - Реквием

Шики помнит, как много-много лет назад была на похоронах Джихей-сана. Это была торжественная церемония. Она вспоминает запах благовоний. Гроб, наполненный цветами, и тихо произносимые молитвы, обращённые к усопшему. …Для Годжо Юзуки всё будет так же. За исключением того, что похороны Юзуки-сана, скорее всего, будут гораздо проще и скромнее по сравнению с похоронами Джихей-сана. Потому что, в отличие от Джихей-сана, Юзуки-сан определённо не был колдуном особого первого класса. Клан Годжо не счёл бы уместным предоставлять ему те же права, что и одному из уважаемых колдунов клана. «Хоть он и не получит тех же почестей, что и колдуны клана, будь уверена, всё остальное будет исполнено в лучшем виде», — сообщает ей Дайсаку-сама. Голос пожилого мужчины тих и сдержан, с отчётливой ноткой скорби, но его глаза остаются такими же острыми, как и прежде. — «Пожалуйста, отдохни, Шики. Я слышал о тяжести твоих травм от нашего почтенного главы клана. Ты не делаешь себе одолжения, заставляя себя немедленно отправиться сюда из Киото, несмотря на это. Что бы сказал тебе Юзуки?» Юзуки-сан ничего не скажет, потому что он мёртв. Возможно, её мысли слишком очевидно отразились на её лице, потому что старейшина качает головой и тяжело вздыхает. «…Это было внезапно. Но не… совсем неожиданно. Прими мои соболезнования твоей утрате, Шики». Правильный ответ на это — «Спасибо». Она знает это, потому что так её учил Юзуки-сан. Её губы шевелятся. Шики бесчувственно даёт старейшине правильный ответ и отстранённо наблюдает, как он склоняет голову перед ней. Знак того, что это простое слово принесло ему облегчение. «Пожалуйста, отдохни», — снова говорит он ей. — «Я не настолько стар, чтобы мне требовался ребёнок для организации похорон близкого друга». Правильный ответ также — «Спасибо», в сочетании с «Я благодарна». Шики снова проходит через заученные движения. Дайсаку-сама улыбается. Похоже, она успешно прошла негласный тест в этом обмене любезностями. …Вскоре после этого старейшина уходит. Этого и следовало ожидать. В конце концов, время старейшины клана драгоценно. Похороны Юзуки-сан — лишь одна из многих задач, которыми должен заниматься Дайсаку-сама, и, возможно, единственная причина, по которой Дайсаку-сама занимается похоронами Юзуки-сан, — это послать тонкий сигнал: при всей своей хрупкости и болезненности на протяжении всей жизни, Годжо Юзуки всё же был важен и ценен. До такой степени, что уважаемый старейшина клана Годжо лично подготовил всё для его похорон. Было ли это потому, что Дайсаку-сама по-своему заботился о Юзуки-сан? Или, может быть, потому, что это твёрдо указало бы любым недоброжелателям на то, что им нужно держать язык за зубами перед Шики, которая считала Юзуки-сан своим важным другом? …Возможно, сочетание и того, и другого? Шики не знала. Юзуки-сан, несомненно, понял бы лучше, но… Юзуки-сан мёртв. Она задаётся вопросом, почему не чувствует ничего особенного по этому поводу. Неясная пустота, вырезанная в центре её груди, знакома. Она испытывала нечто подобное, когда умер Джихей-сан. Но более того, на этот раз есть ещё и ощущение чего-то более тяжёлого, почти… сдавливающего. Шики не знает, как назвать это чувство. Она просто знает, что оно отличается от того, что было после смерти Джихей-сана. …Это не вина. Не может быть. Шики не причина болезни Юзуки-сан. Она не причина его смерти. В этом нет её вины, и это не то, что она может контролировать. Но она опоздала. «Я могу убить её». Именно эти слова она сказала брату и сестре Фушигуро вчера. Всего лишь вчера, и в то же время кажется, будто это было целую вечность назад. «Одзё-сама». Темноволосый молодой человек кланяется ей. Шики узнаёт его. Он один из слуг, прислуживающих — прислуживавших — Юзуки-сан, и его зовут— Сузуриги Муцуо, — один из кузенов Чоки. Мгновение спустя Шики также вспоминает, что нужно поприветствовать его устно: «Здравствуй». Молодой человек, кажется, не обиделся на её короткую заминку. Его голова опускается, когда он складывается в более глубоком поклоне. «Мои искренние соболезнования вашей утрате, одзё-сама», — голос Муцуо напряжён и сдержан. Слова произносятся с отчётливо осторожной интонацией, словно чтобы не дать прорваться дрожи— Но его усилия не увенчались полным успехом. Шики слышит сдавленный край его голоса, видит дрожь в его теле. Ясно, что Муцуо любил молодого господина, которому служил. Которому он служил. Когда кто-то скорбит, считается вежливым выразить свои соболезнования. «…Примите и мои соболезнования», — говорит ему Шики. Муцуо вздрагивает, резко вскидывая голову, и — ах. Его глаза слегка покраснели. Но глаза самой Шики остаются упрямо сухими. «Я… вы оказываете мне честь этими словами, одзё-сама», — Муцуо делает глубокий вдох. — «Вы здесь, чтобы посетить покои Юзуки-сама — я больше не буду вам мешать. Пожалуйста, не торопитесь. Я прослежу, чтобы вас в это время не беспокоили». «Спасибо, Муцуо». «Мой долг — служить, одзё-сама». Шики кивает и входит в здание, где все эти годы жил Юзуки-сан. Каждый шаг вперёд болезнен, кажется, он усугубляет ту или иную травму. Шики всё ещё не удалось полностью исцелить себя с помощью Обратной Проклятой Техники. Она предпочла привести себя в порядок ровно настолько, чтобы иметь возможность нормально двигаться, а не ждать, пока у неё накопится достаточно Проклятой Энергии для полного восстановления. По словам Шоко-сан, это лишь увеличит общую продолжительность её периода заживления, но… Но было важно, чтобы Шики быстро вернулась на территорию клана, и она так и сделала. Она и так уже достаточно опоздала. …Интерьер здания ничем не отличается от того, каким она видела его в последний раз. Ничто не нарушено, ничто не выглядит неуместным. Здесь всегда тихо, поскольку Юзуки-сан был из тех, кто большинство дней предпочитал тишину своих свитков и книг. Но почему-то сейчас кажется ещё тише. Смерть Юзуки-сан… одновременно и неожиданна, и нет. Неожиданно то, что это случилось так внезапно, но нельзя сказать, что не было никаких предзнаменований. На самом деле, у Шики было много лет на предзнаменования. С тех самых пор, как они впервые встретились маленькими детьми, если смотреть на факты как они есть. В конце концов, смертельная болезнь, которую носил в себе Юзуки-сан, была общеизвестна в клане. За Юзуки-сан, как и за Шики, следовал свой шёпот. Как жаль, такой больной, хрупкий ребёнок. Родился с превосходной проклятой техникой… о, какая досада… Увы, но что поделать? Судьба жестока. Шики всегда осознавала, что Юзуки-сан умрёт молодым. Его смерть не застала её врасплох. И всё же… она несвоевременна. Её битва с Араей углубила понимание и владение Шики своими собственными способностями. Но хотя она смогла использовать их, чтобы убить Пользователя Проклятья, очевидно, уже слишком поздно, чтобы это могло принести пользу Юзуки-сану. Юзуки-сан, который всегда мог порекомендовать ей интересный свиток или два. Который терпеливо отвечал на вопросы Шики без всякого осуждения, который никогда не возражал против объяснения непонятных мыслей и мотивов политически настроенных старейшин клана. Шики не знает, считает ли она Юзуки-сана своим «лучшим другом», как Гето-сан для Сатору-ниичана. Она надеелась, что нет, судя по примеру её кузена. Но— …Но он был хорошим другом. Её первым другом. Она будет по нему скучать. «Сэр, пожалуйста, вы не можете—» «И кто ты такой, чтобы говорить мне, что я могу или не могу делать?» Небольшая суматоха. Торопливые шаги и повышенные голоса. Голос Муцуо — смесь страха и возбуждения, что резко контрастирует с ленивой, неторопливой протяжностью новоприбывшего, говорящего с ним. Звуки легко доносятся через открытое окно. Шики оборачивается и спокойно выходит во двор. Кроме Муцуо, на каменной дорожке, рядом с зелёными кустами камелий, лишёнными цветов, стоит ещё один мужчина. Пепельно-серые волосы обрамляют его лицо, а пара угольно-чёрных глаз устремляется на Шики при её появлении. Годжо Хаджимэ — отец Юзуки-сана — улыбается. «Рад снова вас видеть, благословенная дочь нашего благородного клана». Мужчина слегка кланяется. Вежливо и уважительно. «Хотя, я думаю, говорю за нас обоих, когда говорю, что хотел бы, чтобы это было при лучших обстоятельствах». Сомнительно. Когда Юзуки-сан говорил о своих родителях, у Шики сложилось впечатление, что им было не особенно важно, жив Юзуки или мёртв — факт, который начал меняться только после того, как она с ним подружилась, но к тому моменту прежний ущерб уже был нанесён. Юзуки-сан не питал особой любви к родителям, которые обеспечивали ему медицинскую помощь исключительно ради поддержания собственной репутации. С его точки зрения, отцовской фигурой для него был Исао-сан. «Почему вы здесь?» — спрашивает она. Мужчина усмехается. «Какой жестокий вопрос, одзё-сама. Разве это так странно, что отец хочет посетить жилище своего покойного сына в тёплых воспоминаниях после такой несчастной кончины?» Его слова были бы более убедительными, если бы на его лице был хоть малейший след горя, и если бы он не прибыл сразу же по пятам за самой Шики. …Хотя, опять же, не то чтобы Шики имела право говорить на этот счёт, особенно учитывая её собственное отсутствие слёз и других внешних проявлений скорби. Вполне возможно, что мужчина скорбел о потере сына иначе, чем окружающие. Однако, наблюдая за соклановцем перед собой, Шики находит это довольно маловероятным. Улыбка Годжо Хаджимэ становится шире. «…Я слышал, что благословенное дитя немедленно вернулось из Киото, несмотря на неприятности, произошедшие во время Обона в этом году. Надеюсь, путешествие не было для вас слишком утомительным, моя юная леди». Его голос номинально обеспокоен — но это также небрежная, притворная забота. Годжо Хаджимэ совершенно не заботится о том, чтобы скрыть от неё своё отношение. Шики это совершенно не впечатляет. «Либо говорите, зачем вы здесь, либо уходите». «Довольно холодно с вашей стороны, одзё-сама», — мужчина преувеличенно, почти театрально вздыхает, хотя тон его голоса остаётся невозмутимым. — «Но, полагаю, вы правы, у меня действительно есть мотивы для обращения к вам. Вот». Из своего рукава Годжо Хаджимэ достаёт небольшую стопку — бумаги? …Нет, писем. Письма, связанные в аккуратную пачку, и… Это почерк Юзуки-сан. «Для вас и ваших друзей», — предлагает Годжо Хаджимэ в качестве объяснения, протягивая ей письма с неизменной улыбкой. — «Юзуки знал о состоянии своего тела и написал их заранее, давным-давно. Я здесь, чтобы передать их вам». Это очень в характере Юзуки-сан — сделать что-то подобное. Но, учитывая отчуждённые семейные отношения: «Почему эти письма оказались в ваших руках?» «Ну, я же отец мальчика, не так ли?» Лёгкий смешок. Шики остаётся невозмутимой, и мужчина качает головой. Улыбка снова начинает трогать уголки его губ. «Вы думаете, что я их подделал? Ах, но какая мне от этого выгода? Я, например, не желаю наживать себе врага в лице благословенного дитя». Шики остаётся неподвижной, отказываясь принимать письма. Годжо Хаджимэ поворачивается и жестом указывает на Муцуо, который, бросив короткий взгляд в сторону Шики, следует её примеру, опускает голову и делает вид, что не видит манящего движения. Пепельноволосый мужчина вздыхает. Затем, со вспышкой Проклятой Энергии, разрывает всю стопку писем на куски. Сбоку Муцуо слегка вздрагивает от неожиданного действия, его голова резко поднимается, а глаза расширяются от удивления — но Годжо Хаджимэ не смотрит на слугу. Вместо этого всё его внимание приковано к Шики. Разорванные клочки бумаги медленно опускаются на землю, словно потрёпанная белая буря. «Всё ещё ничего, правда?» — голос мужчины звучит почти разочарованно из-за её полного отсутствия реакции. — «Хм… я думал, что, может быть, увижу, как ты прольёшь ещё пару слезинок из-за этого». …Ещё? Шики моргает и подносит руку к лицу. Её пальцы оказываются слегка влажными от одной дорожки слёз. Как странно. Она не помнит, чтобы плакала. «Честно говоря, я тебя не понимаю», — откровенно говорит Годжо Хаджимэ, совино наклонив голову. — «И я действительно не понимаю, что Юзуки в тебе нашёл. Даже несмотря на его природные способности к этому, он никогда не стремился ни к власти, ни к авторитету. Так что то, как он относился к кому-то вроде тебя… я никогда не ожидал от него такого, если быть до конца честным». Шики опускает руку. «В этом разговоре есть какой-то смысл?» «Может быть, да, а может, и нет», — пожимает плечами мужчина. — «Ты странная. Думаю, мне просто любопытно. В отличие от моего дорогого младшего сына, мне так и не удалось тебя толком раскусить». …Он вообще слушает тот бред, что несёт? «Ах, "любопытство" — недостаточно убедительная причина для тебя?» — мычит Годжо Хаджимэ. — «Тогда можешь считать, что я действую на опережение "ради клана Годжо"». «Тебя не волнует клан Годжо», — нейтрально отвечает Шики. Красные линии блестят перед её глазами, когда она смотрит на глупого мужчину. — «Твой единственный приоритет — ты сам». Годжо Хаджимэ приподнимает бровь и свистит. «Боже, боже. Что заставило тебя так сказать, маленькая принцесса? Тяжёлое обвинение, не так ли? Не подскажешь, кто распускает такие безосновательные слухи за моей спиной?» «Юзуки-сан». «Ах, Юзуки», — мужчина издаёт короткий смешок и вздыхает. — «…Я всегда задавался вопросом, когда он родился, какая вообще польза будет от такого больного ребёнка. Знаешь, я очень рад, что оказался неправ в этом вопросе». «Юзуки-кун не должен был тебе ничего доказывать». Эти слова произносит новый голос, это целенаправленный ответ, ровный и бескомпромиссный. «…Нет, полагаю, что нет», — легко соглашается Годжо Хаджимэ, поворачиваясь и улыбаясь в знак приветствия. — «Здравствуйте, Нанами-кун. Давно не виделись… о, боже. Боже, боже, боже. Выглядите вы довольно потрёпанным, Нанами-кун. Трудная миссия?» Кен-джичан. …Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как Шики видела своего дядю. И, к сожалению, Годжо Хаджимэ не ошибается в том, что Кен-джичан действительно выглядит немного измождённым. Последняя миссия, которую он взял, скорее всего, была трудной. Он держится скованно и неловко, и даже передвигается на металлическом костыле. Под воротником его рубашки также виднеется лёгкий намёк на бинты. Нанами Кенто медленно подходит к Шики. Со своей стороны, Шики немигающими глазами наблюдает за приближением дяди. На заднем плане Годжо Хаджимэ издаёт лёгкое мычание и делает небольшой шаг назад. Он всё ещё улыбается. «…Я оставлю вас здесь, в надёжных руках вашего дяди, одзё-сама. Увидимся на поминальной службе по Юзуки». С лёгким поклоном мужчина поворачивается и уходит. Кен-джичан смотрит вслед уходящему мужчине, слегка нахмурив губы. «Что здесь делал Годжо Хаджимэ?» «…Разговаривал», — отвечает Шики. Она до сих пор не знает, чего именно надеялся достичь мужчина, разыскав её таким образом, но— «Я что-то прервал?» Шики на мгновение задумывается. «Если бы ты не пришёл, думаю, я могла бы его убить». Кен-джичан замолкает. «Тебе действительно не стоит так шутить». Это не шутка. Она прекрасно осознаёт, что жизнь имеет ценность для живых, но в то же время… «Я не знаю, почему Юзуки-сан не позволял мне его убить». Её дядя молчит несколько долгих мгновений. «…Ты в порядке?» — наконец спрашивает он. Это очень расплывчатый вопрос, возникший из ниоткуда. Он спрашивает о её эмоциональном состоянии из-за внезапной смерти Юзуки-сан? Или он спрашивает из-за того, что случилось с Араей в Киото? Также есть вероятность, что Кен-джичан имеет в виду её травмы, поскольку Шики ещё не смогла полностью исцелиться. Хотя… «Это я должна спросить у тебя, Кен-джичан. Твоя нога…» «Выглядит хуже, чем есть на самом деле», — качает головой молодой человек. — «Там был хитрый Проклятый Дух со способностью заставлять предметы парить… но это неважно». Шики неодобрительно хмурится. «Я не согласна. Это не—» «Я слышал, что случилось в Киото». В воздухе между ними повисает небольшая пауза. На одно мгновение кажется, будто Кен-джичан собирается углубиться в этот вопрос — выразить своё недовольство тем, что Шики снова попала в опасную, угрожающую жизни ситуацию; особенно в ту, в которой замешан Арая Соурен. Это был бы не первый раз, когда Кен-джичан выражал подобные чувства по поводу инцидентов, в которые Шики постоянно ввязывалась на протяжении многих лет. За исключением… Удивительно, но Кен-джичан не говорит ничего подобного. Он закрывает рот и вместо этого… …обнимает её. Медленно, осторожно Кен-джичан протягивает к ней руку. Он поднимает руку и обхватывает её за плечо. Жест утешения. Шики обнаруживает, что не может не прильнуть к этому жесту привязанности, даже несмотря на тупую, жгучую боль, которую он причиняет её раненому телу. «Мне жаль», — говорит он. «…Мы уже вели этот разговор, Кен-джичан». Даже несколько раз. Возможно, всё началось с того самого момента, когда Шики в детстве приняли в клан Годжо, и её дядя не мог не беспокоиться о том, что это значит для её будущего. Но это не вина Кен-джичана. Ничто из этого. Её дядя, кажется, улавливает общее направление её мыслей, потому что его вторая рука тоже поднимается, чтобы заключить её в полноценное объятие. Металлический костыль с грохотом падает на землю рядом с ними, забытый. «Ты многое пережила за последние несколько дней», — тихо говорит он. — «Мне жаль, что меня не было рядом с тобой». Это правда, что последние несколько дней были… очень насыщенными, мягко говоря. Но опять же: это не то, за что Кен-джичан должен извиняться. Она думает, что Юзуки-сан сказал бы ему то же самое, если бы был здесь. Но Юзуки-сан больше здесь нет, и поэтому Шики передаёт это своему дяде. «Это действительно звучит так, как сказал бы Юзуки-кун», — улыбается Кен-джичан, хотя это всего лишь лёгкое подёргивание губ, лишённое какой-либо радости. Скорее утешительное выражение, чем весёлое. — «…Я знаю, что тебе трудно выражать свои мысли и эмоции. Но если тебе когда-нибудь понадобится выговориться, не стесняйся найти меня. Хорошо?» …Кен-джичан не заставляет её чувствовать себя в безопасности так, как Сатору-ниичан. Но нельзя отрицать, что он всё же по-своему твёрд и основателен, даже если это явно отличается от Сатору-ниичана. Шики ценит, что Кен-джичан нашёл её по собственной воле и предложил свою поддержку. «Хорошо», — тихо отвечает она. — «…Спасибо, Кен-джичан». Её дядя выдыхает, долгий, медленный вздох. «Глупая девочка», — бормочет он тоном, который почти невыносимо нежен, смешанным с какой-то другой эмоцией, которой Шики не может дать названия. — «Я твой дядя. Ты можешь попытаться положиться на меня немного больше, с чем бы ты ни столкнулась». Девочка молча кивает. По какой-то причине её горло внезапно отказывается ей подчиняться, и ей трудно подобрать слова, чтобы должным образом ответить на чувства дяди. Кен-джичан гладит её по голове, и Шики закрывает глаза. . . Цумики и Мегуми прибывают на территорию клана Годжо вечером. Шики узнаёт об этом только тогда, когда на неё чуть не набрасываются две собаки-шикигами, за несколько мгновений до того, как брат и сестра Фушигуро догоняют Божественных Псов. Ни один из них не очень доволен ею — «Как ты могла просто так уйти одна? Ты забыла, что всё ещё ранена?» — и только после того, как в конце концов вмешивается Кен-джичан, Шики наконец освобождается от безжалостного выговора Цумики и многозначительного взгляда Мегуми. Сатору-ниичан и Киёхира-сенсей возвращаются из Киото последними, как раз к похоронам Юзуки-сан. Похороны. Эта церемония служит живым не меньше, чем мёртвым, ибо она предоставляет друзьям и родственникам усопшего возможность проститься с любимой, ушедшей душой. Цумики на протяжении всей церемонии — водяной фонтан слёз, самая эмоциональная из всех присутствующих. Мегуми стоит напряжённый, с каменным лицом и явно расстроен, но он не плачет, как его сестра. Губы Киёхира-сенсея сжимаются в белую линию, и он отвечает на все любезности низким, отрывистым тоном, который кусается острой болью утраты. Годжо Хаджимэ, со своей стороны, носит на лице подобающе скорбное выражение по своему сыну. Скорбь не достигает его глаз. Он коротко кивает Шики один раз в знак приветствия, когда ловит её взгляд, и на этом их взаимодействие во время похоронной процессии заканчивается. Мужчина достаточно умён, чтобы не подходить к ней снова, доказывая, что у него всё-таки есть какое-то подобие инстинкта самосохранения. Часть Шики не может не задаться вопросом… был бы Юзуки-сан счастлив, если бы она убила его отца? Или он бы просто устало, раздражённо вздохнул и покачал бы головой, глядя на неё? Она полагает, что теперь никогда не узнает ответа. … После поминальной службы реальность ситуации осознаётся немного больше: Годжо Юзуки мёртв. Это означает, что Шики больше не сможет с ним разговаривать. Она больше не сможет слышать, как Юзуки-сан говорит о недавних действиях Дайсаку-самы, или слушать, как он объясняет непонятные реакции окружающих её людей. Больше никогда не будет пепельноволосого мальчика, который приветствовал бы её тихим «Здравствуй, Шики-сан», когда она посещает территорию клана. Который ласково улыбался бы, видя её, и спрашивал, как у неё дела, не доставляют ли ей неприятностей старейшины, или чем она занимается в токийской школе. В её жизни всё ещё остаются тонкие отголоски Юзуки-сана. Тонкое присутствие, которое становилось ещё более явным из-за зияющего отсутствия. Шики даже не уверена, что помнит территорию клана Годжо без Юзуки-сана. …Но ведь с Джихей-саном было так же, не правда ли? Сразу после смерти Джихей-сана Шики тоже была очень непривычна к тому, что его больше нет. Потому что люди — существа привычки, и зияющая дыра, оставленная таким отсутствием — отсутствием знания, что кто-то должен был быть здесь, но теперь его нет, и он никогда не вернётся — это то, к чему потребуется время, чтобы привыкнуть. Увидимся позже, Шики… но, надеюсь, не скоро. Такие слова сказала ей марионетка Не-Джихей в самом конце, когда Шики была заперта в одном из барьеров Араи. Она представляет… что Юзуки-сан мог бы сказать ей нечто подобное, если бы они увиделись в последний раз. Возможно, самое ужасное в смерти Юзуки-сана то, что окно возможностей для другого пути закрылось всего за несколько часов до того, как Шики смогла что-либо предпринять. Даже не за целый день. Болезнь Юзуки-сана наконец унесла его жизнь утром того дня, когда Шики очнулась, сразу после битвы с Араей. В этом повороте событий была определённая жестокость. Надежда, далёкая и мимолётная. А затем— Полностью раздавлена. …Это не её вина. Шики знает, что это не её вина, но бывают моменты, когда кажется, что это так. «Моти за твои мысли?» «Что?» Шики моргает от внезапного вторжения голоса кузена в её внутренние размышления, когда что-то внезапно бросают ей. Она рефлекторно ловит это, только чтобы обнаружить, что держит… моти? Сатору-ниичан небрежно подходит с пластиковым пакетом, свисающим с его запястья. Шики задаётся вопросом, не телепортировался ли он только что в местный комбини. «Ты выглядишь так, будто усердно думаешь о чём-то серьёзном». Старший колдун одаривает её победной улыбкой. «Не хочешь поделиться со своим любимым кузеном?» «…Я просто привожу в порядок свои мысли», — отвечает Шики. «И в этом нет ничего плохого», — терпеливо говорит Сатору-ниичан. — «Кроме того, что ты делаешь это перед могилой Джихея, и я слышал от одной пташки, что ты также провела довольно много времени перед могилой Юзуки ранее. Извини меня за то, что я немного беспокоюсь о…» Молодой человек замолкает и щурится. «…Погоди-ка, это Куджи Канэсада?» «Да». Шики прослеживает направление взгляда своего кузена, который сосредоточен на надгробии перед ней. На каменном выступе, где размещают подношения, лежат свежие цветы… и обломки меча. Кинджи был тем, кто схватил Куджи Канэсаду, когда Арая обрушил на них здание, и за это Шики всегда будет благодарна. Но в хаосе падения, когда Кинджи в панике использовал сломанный клинок, чтобы отбиться от случайных обломков, меч сломался ещё сильнее— Части Куджи Канэсады, скорее всего, потеряны навсегда. Растёрты в пыль под завалами или полностью уничтожены. Оставшиеся фрагменты, которые ему удалось сохранить, были возвращены ей смущённым Кинджи прямо перед её отъездом из Киото, и сейчас они лежат на могиле Джихей-сана, поблёскивая под солнечным светом. Сатору-ниичан наклоняет голову. «Ты не собираешься отправить его в кузницу клана? Чтобы они его переплавили и сделали из него новый меч?» «В этом не было бы смысла». Даже если бы меч был перекован, это было бы совершенно новое оружие, а не… не Куджи Канэсада. Проклятые Инструменты не наследовали особых атрибутов от своих предшественников; если Проклятый Инструмент был сломан, это был его конец. Больше по этому поводу особо нечего было сказать. Но что более важно— «Я хочу, чтобы Джихей-сан наконец обрёл покой», — говорит она своему кузену. Здесь есть определённая параллель между Куджи Канэсадой и Джихей-саном. Джихей-сан, человек, которого насильно воссоздали в виде человеческой марионетки даже после смерти, и Куджи Канэсада, меч, сломанный без возможности восстановления… Шики не слепа. И она видит, что будет добрее отпустить. Потому что, как и Юзуки-сан, Джихей-сан заслуживает покоя. Особенно если учесть, что сделал Арая. Так что… Спасибо, и прощай. Увидимся позже, Джихей-сан. …И ты тоже, Юзуки. Сатору-ниичан издаёт лёгкое мычание, наклоняясь вперёд, чтобы изучить обломки меча, лежащие в качестве подношения на могиле Джихей-сана. «Пожалуй, я понимаю. Есть какая-то особая причина, почему ты вдруг решила навестить Джихея здесь?» Шики смотрит на своего высокого кузена. Точно, у неё ведь не было возможности ничего ему объяснить о событиях того дня. Так что он не мог знать, что… «…Я столкнулась с человеческой марионеткой, похожей на Джихей-сана, когда сражалась с Араей». «Ах. Та самая, с которой столкнулся твой одноклассник во время заварухи с окуриби, я так понимаю?» Как и ожидалось, Сатору-ниичан мгновенно устанавливает связь. «Что она тебе сказала? …Или, скорее, что случилось во время твоей битвы с Араей? Расскажи мне всё». Шики пересказывает встречу своему кузену. Всю встречу, как просит Сатору-ниичан, и это… немного долго объяснять полностью, что становится для Шики поразительным открытием. «…Понятно», — бормочет Сатору-ниичан в конце. Пакет с моти добавляется к подношениям, разложенным перед надгробием Джихея. Он снова лезет в свой пластиковый пакет и протягивает ей бутылку воды, которую Шики с благодарностью принимает. — «Арая Соурен… тц, такой бардак он нам оставил. Блин, вот же мудак». Шики чуть не поперхнулась водой. «Выражения, Сатору-ниичан!» «Всё в порядке, Киёхиры сейчас нет рядом». Молодой человек легкомысленно машет свободной рукой и озорно улыбается ей, словно они делятся секретом. «Я ему не скажу, если ты не скажешь». Нежность и раздражение нахлынули на неё в равной мере. «Киёхира-сенсей всегда знает». «Правда?» — смеётся Сатору-ниичан, прежде чем его выражение снова становится мрачным. — «…Насчёт Араи. Не принимай ничего, что он сказал, слишком серьёзно, ладно?» «Арая много чего наговорил». Чувства Шики к человеку по имени Арая Соурен… в основном можно было свести к «кому-то, кого она хотела убить». Такому человеку Шики уж точно не стала бы придавать большого значения словам. Более того, существовала отчётливая вероятность, что мужчина просто лгал ей в лицо, чтобы сбить её с толку и заставить колебаться, чтобы получить преимущество в их битве. Но потом… Шики смотрит на Сатору-ниичана с лёгким любопытством. «Тебя беспокоит, если я на самом деле человеческий эксперимент?» Рука опускается ей на голову. Затем нарочито взъерошивает её волосы. Шики пытается увернуться в знак протеста, но её усилия тщетны. «Извини», — невозмутимо говорит Сатору-ниичан, совершенно не извиняясь. — «Моя рука сама пошевелилась, когда я подумал, что услышал нечто настолько совершенно тупое. А теперь, что ты только что у меня спросила?» Шики отмахивается от назойливой руки. «Я поняла, я поняла!» «Хмф». Ещё несколько мгновений превращая её волосы в птичье гнездо, чтобы действительно донести мысль, Сатору-ниичан наконец поднимает руку — и тут же стучит костяшками пальцев ей по лбу для пущего эффекта. «…Ты моя младшая кузина. Это не изменится, что бы ни говорил сумасшедший Пользователь Проклятья. Даже если ты эксперимент. Кроме того… если ты не человек, то кто тогда я?» Сатору-ниичан на мгновение замолкает после этого, и… что-то промелькнуло в его выражении. Шики не знает, что это, но ей это не нравится. Она коротко колеблется, затем молча наклоняется к кузену, чтобы выразить утешение. Однако его рука всё ещё наполовину поднята, что означает, что голова Шики в итоге ударяется о неё, как будто это она ищет утешения. Старший колдун издаёт удивлённый смешок. «Ты что, кошка?» Сатору-ниичан снова гладит её по голове, хотя на этот раз нежнее, проводя пальцами по её волосам, чтобы распутать беспорядок, который он только что устроил. «У Ми-чан теперь есть конкуренция?» За это нелестное сравнение Шики одаривает своего кузена совершенно не впечатлённым взглядом. Сатору-ниичан смеётся. …По крайней мере, он больше не делает такого выражения лица. Это хорошо. «Пошли», — он наконец поворачивается, отступая и маня её за собой. — «Тебе пора идти. Ты же не собираешься стоять здесь весь день, правда?» «Нет». Шики плетётся за своим кузеном. «…Я так долго здесь была?» «Достаточно долго, чтобы твой помощник вызвал дополнительное подкрепление», — отвечает он, что не имеет… смысла… Шики моргает. На краю кладбища, ведущего на улицу… стоят несколько знакомых силуэтов. Чоки остаётся у машины на небольшом расстоянии, в то время как Кинджи и Кирара, кажется, поглощены чем-то в одном из своих телефонов. Цумики заглядывает через плечо Кирары, затем поворачивается, чтобы что-то сказать Мегуми рядом с ней. …Кладбище клана Годжо расположено в уединённом, незаметном месте, и его охраняют несколько слоёв барьеров. Никто никогда не приходит сюда случайно, что может означать только одно… … …Они ждали её? «Иди». Сатору-ниичан мягко хлопает её по спине, затем ободряюще подталкивает вперёд. Шики не заметила, что остановилась. «Я найду тебя позже в токийской школе; нам ещё о многом нужно поговорить. Но пока, твои друзья ждут тебя». Мегуми замечает её первым. Он поднимает взгляд в их сторону, коротко замирает, увидев их двоих, затем поднимает руку в дружеском приветствии. Это заставляет остальную часть группы тоже заметить их и начать махать — что вызывает лёгкий смех у Сатору-ниичана. Шики послушно делает шаг вперёд и останавливается. Она тянет кузена за рукав. «Ты разве не идёшь?» «К сожалению, у меня ещё дюжина разных дел, которыми нужно заняться», — качает головой Сатору-ниичан и тяжело вздыхает. — «…Отдохни немного, слышишь? И не скучай по мне слишком сильно!» … Шики идёт по улице, чтобы присоединиться к тем, кто её ждёт. Кинджи хлопает её по спине, а Кирара улыбается. Оба они выглядят здоровыми. Ей нужно будет не забыть поблагодарить Шоко-сан, когда она снова увидит старшую женщину. Мегуми кивает в знак приветствия, а Цумики подходит и обнимает Шики за руку, тут же начиная болтать. Это… приятно. Над головой ярко светит солнце, и они вместе идут вперёд по тёплому асфальту.