ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ: Не победа, а расплата

Ниган стоял над ней, его тень поглощала слабый свет, пробивавшийся сквозь дырявую крышу. Его дыхание было тяжелым, как у загнанного зверя, но в его глазах не было прежнего огня. Там была пустота, зеркально отражающая ее собственную. Он смотрел на нее, на ее переломанную руку, на кровь, стекающую из разбитого рта, на пистолет в ее дрожащей, но упрямой левой руке. Он видел в ней не побежденного врага, а свое собственное отражение — изломанное, но не сломленное. — Кончай, — прошептала она, и это не была просьба. Это был вызов. Последний. Он занес «Люсиль» для решающего удара. Его лицо исказила гримаса не ярости, а чего-то невыносимо усталого. И в этот момент из-под груды обломков, куда ее отбросило взрывом, раздался хриплый, но ясный голос. Эван. Он был жив, придавлен балкой, но в его руке была рация. — Ниган! — крикнул Эван, и в его голосе была не боль, а ледяная ярость. — Посмотри на восток! Ниган замер. Он не повернулся, но его взгляд на секунду дрогнул. Рене, через туман боли, тоже посмотрела туда. На востоке, за пределами цеха, над горизонтом, поднимался столб густого черного дыма. Не от их боя. Оттуда, где должен был быть его новый, походный лагерь, где он оставил основную часть своих людей и... пленных. — Это не мы, — хрипло прошептала Рене, собирая последние силы. — Это твои. Те, кого ты довел до края. Они видели, как ты идешь на эту... дуэль. Оставив их. И они решили, что пришло время менять хозяина. Это был ее последний, отложенный ход. Пока он гнался за ней, пока он был одержим их личной войной, гниль, которую он сам посеял — страх, недовольство, предательство, — дала всходы. Эван с рацией не просто обеспечивал связь. Он был проводником для тех внутри лагеря Нигана, кто был готов восстать при первом же признаке слабости своего лидера. А что может быть слабее, чем босс, бросающий все ради сведения личных счетов с одной женщиной? Ниган стоял, не двигаясь. Он слышал далекие, приглушенные взрывы, доносившиеся с востока. Его империя, уже треснувшая, рушилась в тот самый момент, когда он был так близок к окончательной победе. — Блядь, — тихо выдохнул он, и в этом слове был не гнев, а почти что... облегчение. — Блядь. Ты и здесь меня переиграла. Он медленно опустил «Люсиль». Оружие с глухим стуком упало на бетон. Он больше не смотрел на нее как на врага. Он смотрел как на равного, с которым сыграл вничью в самой страшной игре, какую только можно придумать. — Убивай, — сказал он, разводя руки в стороны. — Закончи это. Ты заслужила. Рене лежала, сжимая пистолет. Она могла. Один выстрел. И все кончится. Месть за Гарри. За все унижения. За каждую каплю пролитой крови. Она подняла пистолет. Навела его ему в грудь. Ее палец лег на спуск. И... она опустила оружие. — Нет, — прошептала она, и ее голос был полон не жалости, а бесконечной, леденящей усталости. — Умирать — это легко. Жить с тем, что ты проиграл все... что ты остался ни с чем... вот это — наказание. Она отползла от него, опираясь на здоровую руку, и крикнула Эвану: — Эван! Координаты Лене! Пусть зачищают. Пленных освобождают. Его... — она кивнула на Нигана, — берут живым. Если сможете. Она не обернулась. Она поползла к выходу из цеха, оставляя его стоять одного в центре руин, под аккомпанемент грохота его рушащегося мира. Его не убили. Его просто... оставили. Как ненужную вещь. Она выползла на холодный воздух. Снег кружился в сером свете утра. Где-то вдалеке гремели бои за его лагерь. Джейк и Дуайт, окровавленные, но живые, подбежали к ней, чтобы помочь. — Все... кончено? — с трудом выговорил Джейк. Рене посмотрела на дым на востоке, потом на разрушенный цех за своей спиной. — Нет, — сказала она тихо. — Теперь все только начинается. Но по-другому. Она позволила им поднять себя и повести прочь. Она не оглядывалась. Позади оставались руины, трупы, и человек, для которого поражение было страшнее смерти. Ее месть была исполнена. Но победа... победа пахла пеплом и кровью, и была на вкус такой же горькой, как и все в этом мире. Они уходили в зимний лес, оставляя позади прошлое. А в цехе, в одиночестве, стоял Повелитель, у которого больше не было ни подданных, ни империи. Только «Люсиль», валявшаяся в пыли, и тишина, громче любого взрыва. Ледяная вода хлестнула ей в лицо, вырывая из объятий черного, беспамятного сна. Рене вздрогнула, пытаясь вдохнуть, и закашлялась, чувствуя, как ледяная влага заливается в нос и рот. Сознание вернулось обрывками: падение, удар, холод, тьма. Она была не на дне ущелья. Она лежала на холодном, влажном бетоне. Над ней, загораживая скудный свет от пробивавшегося сквозь щели в стенах рассвета, стоял он. Ниган. Мокрый, грязный, с разбитым в кровь лицом, но живой. В его руке, вместо «Люсили», был обломок трубы. И в глазах... в глазах не было пустоты. Горел тот самый старый, дикий, невыносимый огонь одержимости. — Не ждала? — его голос был хриплым от ледяной воды и, возможно, сломанных ребер. — Река под мостом. Глубокая. Течение сильное. Я не собирался умирать, сержант. Я собирался... выжить. Для этого. Он пнул ее в бок, заставляя перевернуться на спину. Боль пронзила все тело. Она была вся в синяках, левая рука неестественно вывернута — вывих или перелом. Но он был жив. Он выжил. И он нашел ее. Вытащил из ледяной воды. — Зачем? — прошептала она, выплевывая воду. — Ты мог просто... уйти. — Уйти? — он склонился над ней, его дыхание пахло речной тиной и кровью. — После всего? Ты думала, это конец? Это было только начало нового акта. Ты хотела дать нам шанс? Так вот он. Твой шанс. Ты моя. Снова. Но на этот раз... на этот раз все будет по-другому. Он схватил ее за волосы и потащил по бетону. Рене крикнула от боли, пытаясь вырваться, но ее тело не слушалось, отказываясь подчиняться после переохлаждения и удара. Он затащил ее в какое-то полуразрушенное помещение — похоже, старую насосную станцию у реки. Внутри было относительно сухо, пахло маслом и плесенью. В углу тлели остатки костра. Он швырнул ее на груду каких-то грязных мешков и отступил, тяжело дыша. — Я спас тебя, — прошипел он, смотря на нее, как коллекционер на редкий, почти утерянный экспонат. — Твое тело вынесло тебя на берег в полумиле отсюда. Я нашел. Я мог оставить. Но нет. Ты... ты стоишь больше. Ты доказала это. Ты стоишь всей этой боли, всего этого дерьма. Ты — единственное, что имеет значение в этом сдохшем мире. И теперь ты снова моя. Не как пленник. Не как солдат. Как... трофей. Самый ценный. Рене лежала, смотря на него сквозь пелену боли. Он был безумен. Не просто жесток. Безумен по-новому, с отчаянной, лихорадочной яростью того, кто потерял все и ухватился за последнюю соломинку — за нее. — Они... они будут искать меня, — выдохнула она. — Пусть ищут, — он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любой угрозы. — Они не найдут. Мы уйдем отсюда. Далеко. Я знаю места. Мы начнем... сначала. Ты и я. Она поняла. Он не хотел власти над лагерем. Он хотел власти над ней. Абсолютной, тотальной. Он хотел сделать ее единственным смыслом своего существования. И в этом новом безумии таилась опасность, перед которой меркли все его прошлые зверства. — Я убью тебя, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — При первой же возможности. — Знаю, — кивнул он, и в его взгляде читалось почти восхищение. — Вот что делает это интересным. Он подошел, сел рядом с ней и грубо, почти по-врачебному, начал ощупывать ее вывернутую руку. Рене застонала. — Держись, — бросил он и с резким, точным движением вправил сустав на место. Боль была ослепительной, но краткой. — Не сломана. Повезло. Он порылся в углу и достал грязную, но сухую куртку, накинул ее на нее. Потом принес ей жестяную банку с мутной водой. — Пей. Не помрешь. Она пила, ненавидя каждое мгновение, каждую каплю, которая поддерживала в ней жизнь для него. Дни слились в монотонный кошмар. Он не приковывал ее. Он просто не давал ей шанса бежать. Его внимание было приковано к ней, как у змея к птице. Он добывал еду — рыбу из реки, каких-то кореньев. Он заставлял ее есть. Он обрабатывал ее ссадины. Он говорил. Бесконечно говорил. О своем прошлом, о своих планах, о том, каким будет их новое «царство». Он строил воздушные замки из грязи и безумия, и она была королевой в каждом из них. Однажды ночью, когда дождь стучал по крыше, а он спал, присев у двери, Рене осторожно попыталась подняться. Каждый мускул кричал от боли, но адреналин придавал сил. Она сделала шаг, другой... — Куда, дорогуша? — его голос прозвучал из темноты спокойно, без злобы. Она замерла. Он не спал. Он никогда не спал по-настоящему, когда она была в сознании. — В туалет, — соврала она. — Рядом с дальним углом. Не уходи далеко. Она сделала свои дела, глотая слезы бессилия, и вернулась. Он смотрел на нее, и в его глазах в свете тлеющих угольков читалась та же странная смесь: голод, одержимость и что-то, что с огромным трудом можно было принять за... заботу. — Ложись, — сказал он. — Завтра рано вставать. Надо двигаться. Они двинулись на запад, в глушь. Он вел, она шла следом, как привязанная невидимой цепью. Он был осторожен, как партизан, избегая любых признаков людей. Он хотел, чтобы они были одни в этом мире. Совершенно одни. И в этом уединении, в этом вынужденном симбиозе палача и жертвы, начало происходить нечто невыразимо ужасное. Рене начала видеть в нем не монстра, а... человека. Сломленного, безумного, опасного, но человека. Она видела, как он морщится от боли в боку, где, видимо, были сломаны ребра. Видела, как он отдает ей последний кусок вяленого мяса. Видела, как он по ночам ворочается, бормоча во сне имя «Люсиль» — не оружия, а женщины. Однажды, переправляясь через бурный ручей, она поскользнулась. Быстрое течение схватило ее и понесло. Он, не раздумывая, бросился за ней, схватил и вытащил на берег, сам чуть не унесенный водой. Они лежали на камнях, тяжело дыша, мокрые и измученные. Он смотрел на нее, и в его глазах не было торжества. — Не смей умирать, — прохрипел он. — Только не так. Не без меня. И в этот момент она поняла самую страшную правду. Он любил ее. Не так, как любят людей. Как любят идею, навязчивую идею, смысл существования. Он ненавидел ее, боготворил, хотел уничтожить и обладать одновременно. И в этом сумасшедшем клубке чувств не было места простой смерти. Они были обречены друг на друга. До конца. Она поднялась, отряхнулась и, не глядя на него, пошла дальше. Он последовал. Их тени на закатном солнце сливались в одну длинную, уродливую полосу. Они были парой. Самой ужасной парой в этом мертвом мире. И конца этому не было видно. Прошло две недели. Две недели бесконечного бега по выжженным лесам и каменистым предгорьям. Ниган вел их без карты, по какому-то внутреннему, искаженному безумием компасу. Рене шла следом, ее тело залечивалось, но душа погружалась в густой, беззвучный омут. Он не причинял ей боли. Он заботился о ней с ужасающей, скрупулезной внимательностью, как о редком, капризном звере. И эта «забота» была страшнее пыток. Он разговаривал с ней. Постоянно. О прошлом, о будущем, о них. Его планы были бредовы: найти заброшенный горный домик, укрепить его, жить там вдвоем, «пока этот мир не сдохнет окончательно». Он рисовал ей словесные картины их жизни — он будет охотиться, она будет чинить вещи, они будут сидеть по вечерам у огня... Он говорил об этом с таким наивным, жутким убеждением, что у Рене сжималось сердце не от страха, а от леденящего жаления. Этот человек, этот тиран, был сломлен не ею, а собственным падением. И она стала его костылем, его последней иллюзией смысла. Однажды они набрели на старый, полуразрушенный охотничий домик. Ниган, как ребенок, обрадовался. — Видишь? Я же говорил. Наше место. Он вломился внутрь, выгнав пару скелетов ходячих, и начал обустраиваться. Рене стояла на пороге, глядя на его суету. В ее голове, тихо и неумолимо, созревал план. Не план побега. План окончания. Она не могла так продолжать. Она не могла стать частью его безумия. Вечером, когда он развел костер в камине и разогрел тушенку, она заговорила первой. — Ниган. Он поднял на нее взгляд, ожидая. — Тебе нужно отпустить меня. Он замер, и в его глазах пробежала тень старой, знакомой ярости. — Никогда. — Не для меня, — сказала она тихо, глядя в огонь. — Для тебя. Ты держишься за меня, как утопающий за соломинку. Но я не соломинка. Я камень. Я потяну тебя на дно. Ты не построишь здесь ничего. Потому что я не позволю. Я буду бороться. Каждый день. Каждую минуту. Пока один из нас не умрет. Или пока мы оба не сойдем с ума окончательно. Ты этого хочешь? Он слушал, его лицо было непроницаемым. — Ты моя, — повторил он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Я ничья, — парировала она. — И никогда не была. Ты пытался сделать из меня вещь. Игрушку. Оружие. Теперь ты пытаешься сделать из меня... партнера в своем бреде. Но я — Рене Симон. И я выбираю сама. И мой выбор — не быть с тобой. Она встала и подошла к нему. Он не шелохнулся, глядя на нее снизу вверх. Она взяла его руку — ту самую, что держала «Люсиль», что била ее, что вытащила из реки, — и прижала ее ладонью к своему горлу. Ее пальцы легли поверх его, сжимая. — Вот, — прошептала она. — Самый простой выход. Сожми. И все кончится. Твоя боль. Моя. Все. Он смотрел на их сплетенные пальцы на ее шее. Он чувствовал пульс, бившийся под тонкой кожей. Его рука дрожала. — Я... не могу, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала настоящая, животная агония. — Почему? — спросила она, не отпуская его руку. — Потому что тогда... я останусь совсем один, — признался он, и это было самое страшное, что он когда-либо говорил. Рене медленно опустила его руку. В ее глазах не было победы. Была бесконечная усталость. — Тогда отпусти меня. Позволь мне уйти. И останься здесь. В своем домике. Живи. Просто живи. Без меня. Без войны. Без всего этого. Он сидел, сгорбившись, уставившись в огонь. Казалось, он съежился, стал меньше. — А если... если я не выдержу? — спросил он так тихо, что она едва расслышала. — Тогда найди меня, — сказала она. — И убей. Но сделай это честно. В бою. А не в этой... этой яме безумия, в которую ты нас обоих затащил. Она повернулась и пошла к двери. Ее шаги гулко отдавались в пустом доме. Она ждала, что он крикнет, ударит, не пустит. Но за ее спиной была только тишина и треск поленьев в камине. Она вышла в холодную, звездную ночь и не оглянулась. Она шла, куда глаза глядят, чувствуя, как ледяной ветер пронизывает ее насквозь, но внутри впервые за долгие месяцы было пусто и спокойно. Не хорошо. Не плохо. Просто... тихо. Она не знала, выживет ли он один. Не знала, вернется ли он за ней. Не знала, что ждет ее впереди. Но она сделала выбор. Выбор быть свободной. Даже если эта свобода вела в никуда. Даже если цена этой свободы — оставить позади сломленного человека, которого она и ненавидела, и... понимала. Она шла всю ночь. На рассвете она нашла ручей, напилась и, прислонившись к скале, закрыла глаза. Ей приснился странный сон. Не кошмар. Просто тихий дом в горах и одинокий силуэт у огня, который смотрит в пламя и больше ни на что не надеется. Она шла на восток, следуя инстинкту, а не карте. Целью был не лагерь, не бункер — это все осталось в другой жизни. Целью было просто движение. Процесс ходьбы, дыхания, выживания в одиночку очищал разум, как огонь очищает сталь. Она не думала о Нигане. Мысли о нем были тяжелыми камнями, и она оставляла их позади, на каждом новом холме, у каждого нового ручья. Через три дня она наткнулась на следы. Не ходячих — пепел от костра, консервную банку, оброненные гильзы. Люди. Небольшая группа, двигавшаяся не спеша. По привычке, она пошла по их следам, держась на расстоянии, оценивая угрозу. Она настигла их на закате у пересохшей реки. Их было пятеро. Четверо взрослых и подросток. Они разбивали лагерь, вели себя тихо, грамотно, без паники. Выживальщики, но не мародеры. У них был порядок. Рене наблюдала из-за скал, решая, обойти их или войти в контакт. Ее пальцы привычно легли на приклад винтовки. И тут ее взгляд упал на одного из мужчин, разводившего костер. Он сидел спиной к ней, но она узнала осанку, поворот головы. Это был Джейк. Сердце Рене пропустило удар. Она не крикнула. Она осторожно вышла из укрытия, держа руки на виду. Первым ее заметил подросток и вскрикнул, хватая свое древнее ружье. Все мгновенно замерли, оружие нацелилось на нее. — Не стрелять! — крикнула Рене, но ее взгляд был прикован к Джейку. Тот обернулся. Его лицо, постаревшее и обветренное, исказилось гримасой абсолютного неверия. — Сержант? — выдохнул он, отбрасывая в сторону палку. — Боже... это ты? Он бросился к ней, и они обнялись, крепко, по-солдатски, но в этом объятии была вся боль потерь и радость находки. Остальные опустили оружие, недоуменно переглядываясь. Оказалось, это были беженцы из того самого лагеря Нигана, что восстал после его исчезновения. Они ушли, не желая участвовать в новой борьбе за власть, которая началась после ухода «Ополченцев». Джейк и Дуайт нашли их по пути и решили сопровождать на восток, в надежде найти более безопасные земли. Эван остался с Леной, помогая налаживать связь и технологии. — Мы искали тебя, — сказал Джейк, когда они сидели у костра. Дуайт молча кивал, его обычно угрюмое лицо светлело при виде нее. — После того как тебя не нашли у моста... мы думали... — Я жива, — коротко сказала Рене. Она не стала рассказывать всего. Не стала говорить о Нигане, о реке, о том безумии в горах. Это была ее ноша. Ее крест. — А вы... как вы здесь оказались? Джейк объяснил, что после ее исчезновения в бункере начался разброд. Часть людей хотела идти искать, часть — укрепляться. Лена предлагала помощь, но без Рене авторитет был уже не тот. Джейк и Дуайт, не в силах сидеть на месте, ушли с группой, которая решила искать новые места. Они шли наугад, выживая. — Мы возвращаемся, — заявила Рене, когда рассказ закончился. Все посмотрели на нее. — Не в бункер. К Лене. К «Ополченцам». — Зачем? — спросил Дуайт. — Там свои порядки. Свои командиры. — Потому что мы солдаты, — ответила она просто. — А солдатам нужна миссия. Нужна структура. Мы можем просто выживать, кочуя. А можем... строить. Что-то новое. Не так, как Ниган. Не на страхе. Но для этого нужна сила. А в одиночку, или вот такой кучкой, мы — просто мишени. Она смотрела на пламя, и в ее глазах отражались не тени прошлого, а холодный, ясный свет будущего. — Лена — прагматик. Ей нужны специалисты. Эван у нее уже есть. Ей нужны командиры, знающие тактику. Охотники. Выживальщики. Мы можем быть этим. Мы можем стать ядром. Не для завоеваний. Для защиты. Для того, чтобы то, что случилось с нами, с Гарри, с Карлом... больше не повторялось. Джейк и Дуайт переглянулись. В их глазах читалась та же усталость от бесцельного блуждания, та же жажда снова быть частью чего-то большего. — А если они не примут? — спросил Джейк. — Тогда мы уйдем. И найдем другое место. Но нужно попробовать. На следующий день они изменили курс. Теперь их было семеро. Рене снова стала сержантом. Не по приказу, а по молчаливому согласию. Она расставляла дозоры, планировала маршрут, обучала новых людей основам выживания и обороны. Это возвращало ей чувство цели. Чувство себя. Они шли две недели. И однажды утром авангардный дозор Дуайта вернулся с новостью: впереди — застава «Ополченцев». Ухоженная, с вышками, радиоантенной. Признаки порядка. Рене приказала остановиться. Она сняла с себя основное оружие, оставила только пистолет за поясом, и пошла вперед одна, подняв руки. С вышек на нее нацелились автоматы. — Меня зовут Рене Симон! — крикнула она, останавливаясь в зоне слышимости. — Я прошу встречи с командиром Леной! Я пришла не с войной, а с предложением! Час спустя ее провели в чистую, по мерки апокалипсиса, комнату в одном из бараков. За столом сидела Лена. Она выглядела уставшей, но собранной. На столе лежала карта, утыканная флажками. — Призрак вернулся, — сказала Лена без предисловий. — Мы уже думали, тебя ходячие сожрали. — Нет, — ответила Рене. — Я жива. И я пришла просить убежища. Не для себя одной. Для моих людей. И предложить сделку. — Какую? — Вы даете нам место здесь. Безопасность. Мы становимся вашим спецотрядом. Разведка, диверсии, дальние рейды за ресурсами. Обучаем ваших людей. Делимся тем, что знаем. — Рене положила на стол свою, истерзанную и исписанную, карту с отметками о водных источниках, старых военных складах и путях миграции стай ходячих. — Все, что мы узнали, пока были тенью. В обмен на шанс снова быть солдатами. Не ради выживания. Ради чего-то большего. Лена долго смотрела на карту, потом подняла глаза на Рене. — А он? Ниган? Рене не дрогнула. — Его больше нет. Во всяком случае, для этого мира. Он остался в прошлом. Лена изучала ее лицо, ища ложь, но находила лишь стальную уверенность и глубокую, неизлечимую усталость. — Хорошо, — наконец сказала она. — Вы можете остаться. На испытательный срок. Ваш отряд будет подчиняться мне. Но внутренние вопросы... я не буду лезть. Если вы докажете свою полезность — получите автономию. Если нет... вас попросят уйти. Чисто. Рене кивнула. Это было больше, чем она могла надеяться. — Договорились. Так Рене Симон и ее люди вошли в новый мир. Мир строгих правил, патрулей и общей цели. Это была не свобода в ее прежнем понимании. Это была структура. Дисциплина. И в этой дисциплине она нашла странное успокоение. Она снова командовала. Обучала. Строила. Шрамы на душе не зажили, но они перестали кровоточить. Иногда по ночам, стоя на дежурстве на вышке и глядя на темные леса на западе, она вспоминала дом в горах и одинокий силуэт у огня. И тихо, про себя, шептала в ночной ветер: — Живи, Ниган. Просто живи. И оставь меня в покое. Весна в лагере «Ополченцев» была не временем возрождения, а сезоном тяжелой работы и постоянной бдительности. Таяние снегов обнажило новые угрозы — размякшие дороги, разлившиеся реки, и, что хуже всего, «весенний прилив» ходячих, вытаявших из сугробов и двинувшихся на запах жизни. Рене и ее «Особый отряд» — так теперь официально назывались она, Джейк, Дуайт и несколько самых способных новичков — были нарасхват. Их навыки скрытного перемещения, разведки и точечных ударов оказались бесценными. Они не были пехотой для лобовых атак. Они были скальпелем, который Лена применяла для решения самых сложных проблем. Рене погрузилась в работу с почти маниакальным рвением. Каждая успешная вылазка, каждый спасенный благодаря ее разведке патруль, каждый отремонтированный с Эваном прибор закрепляли ее положение. Она стала не просто еще одним командиром. Она стала легендой. «Та самая, что с Ниганом справилась». Этого никто не произносил вслух, но это витало в воздухе, в почтительном взгляде новобранцев, в доверительном тоне Лены. Однажды вечером, вернувшись с недельной вылазки по разведке старого зернохранилища, Рене застала в своем бараке нежданного гостя. Эван сидел на ее койке, его лицо было бледным, в руках он теребил какую-то самодельную печатную плату. — Что случилось? — сразу спросила она, сбрасывая рюкзак. — Поймал сигнал, — сказал он, не глядя на нее. — На дальней частоте. Слабый, зашифрованный... но я его узнал. Ледяная рука сжала ее сердце. — Его? — выдохнула она. Эван покачал головой. — Нет. Не его почерк. И не «Ополченцев». Это... сложнее. Профессиональнее. — Он наконец поднял на нее глаза. — Кто-то строит. Не просто выживает. Строит что-то серьезное. Связь, инфраструктуру. И они активно сканируют эфир. Ищут... кого-то. — Кого? — ее голос был ровным, но внутри все замерло. — Не знаю. Но их позывные... они используют старые, довоенные военные коды. Такие, какими пользовались мы с тобой. — Он помолчал. — Рене, они ищут не группу. Они ищут конкретных людей. Специалистов. Врачей, инженеров, военных... Она села на табурет, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Сначала Ниган, теперь это. Мир, казалось, не хотел дать ей передышки. — Можешь понять, где они? — Примерно. На юго-западе. За горами. Далёко. Но если они ищут так активно... они могут послать людей. Или дрон. У них, судя по всему, есть технологии. Рене закрыла глаза. Ей было сорок лет. Она была уставшей, израненной женщиной, которая просто хотела тихо делать свою работу в этом углу ада, который она помогла отвоевать. Но судьба, казалось, настойчиво толкала ее обратно в эпицентр бури. — Никому ни слова, — приказала она Эвану. — Особенно Лене. Держи ухо востро. Если сигнал повторится или станет сильнее — сразу ко мне. Эван кивнул и ушел, оставив ее одну с тревожными мыслями. Кто они? Остатки правительства? Новая, более жестокая версия «Ополченцев»? И главное — зачем им она? Ее военный опыт? Или что-то другое? На следующее утро Лена вызвала ее на совет. В комнате царило напряжение. На столе лежала грубая, нарисованная от руки карта с отметкой в ста километрах к северу. — Караван, — пояснила Лена. — Группа торговцев, что курсирует между анклавами. Они должны были пройти здесь неделю назад. Не вышли на связь. Патруль нашел следы. Много следов. И... это. — Она бросила на стол пустую гильзу необычного калибра. Чистая, новая, не кустарная. — Не наши. Не ходячие. Рене взяла гильзу. Она знала этот калибр. Это было натовское оружие. То самое, что могло быть у тех, кто ищет в эфире. — Вы хотите, чтобы мы провели разведку, — сказала она, не вопросом, а утверждением. — Да. Тихо. Узнай, что там. Кто. Сколько. И, если сможешь... найди выживших с того каравана. У них была информация. О новых маршрутах, о запасах. — Лена посмотрела на нее пристально. — Это может быть началом чего-то большого, Рене. Хорошего или плохого. Нам нужно знать. Рене кивнула. Задание было опасным, но ясным. Это была ее стихия. Выйти в темноту, слиться с ней, увидеть и не быть увиденной. — Отряд будет готов к выдвижению через два часа, — сказала она и вышла, сжимая в кармане ту самую гильзу. Пока она проверяла снаряжение, ее мысли возвращались к сигналу Эвана. Совпадение? Или эти «новые игроки» уже здесь, на их границах, и караван стал первой жертвой? Она выглянула из барака. Лагерь жил своей жизнью — люди работали, тренировались, смеялись. Они строили хрупкий островок порядка в море хаоса. И теперь к этому хаосу добавилась новая, неизвестная переменная. Сила, которая искала таких, как она. Рене глубоко вдохнула холодный весенний воздух. Бегство было невозможно. Прятаться — бесполезно. Оставалось одно — идти навстречу угрозе. Узнать ее. И, если понадобится, уничтожить. Она уже прошла через ад, созданный одним человеком. Теперь ей предстояло столкнуться с чем-то, что могло оказаться куда масштабнее. Она взвесила в руке гильзу, потом сунула ее в карман. Призраки прошлого могли подождать. Сначала нужно было разобраться с призраками будущего, которые уже стучались в их дверь.