Глава 8. Оябун

Воздух в кабинете оябуна был густым, как расплавленный свинец, и таким же тяжелым. Каждый вдох обжигал легкие. Шин стоял по стойке «смирно», чувствуя на себе тяжесть взгляда оябуна. Шин не спал всю ночь, и усталость тяжёлым грузом лежала на плечах, но его спина оставалась прямой, а взгляд — устремленным в пространство чуть выше головы Ясухиро Акиямы. — Игараси-кун. — Голос оябуна был тихим, почти ласковым, но Шин знал, какая сталь скрыта в этом спокойствии. — Ко мне дошли... тревожные слухи. Шин не дрогнул, но заметил, что на столе перед оябуном лежал короткий, обоюдоострый нож с рукоятью из тёмного дерева. Оябун не спеша водил по нему подушечкой большого пальца, будто вспоминая его вес, его баланс. Каждый в якудза знал, для какого ритуала предназначался этот клинок. И теперь его молчаливое присутствие на столе было куда красноречивее любых угроз. — Будто бы ты в одиночку устроил погром в отеле «Асака». На территории наших... партнёров. — Ясухиро сделал многозначительную паузу, давая слову «партнёры» повиснуть в воздухе ядовитым намёком. — И будто бы ты принёс оттуда с собой... сувенир. Живой. Шин молчал, сжимая кулаки за спиной. Он шагнул вперёд и положил на стол плотный конверт. Звук упавшей на полированное дерево пачки купюр прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине. — Часть долга, — коротко бросил он. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Это была лишь верхушка айсберга — его собственные сбережения и деньги Рена. Деньги, за которые брат смотрел на него с такой жалостью, что хотелось вырвать себе глотку. А под водой таилась главная глыба — деньги клана, которые он отдал врагу. Ложь, которую он только что совершил молчанием. Ясухиро не удостоил конверт и взглядом. Его внимание, холодное и пристальное, как взгляд змеи, было полностью приковано к кобуну. — Эти слухи правдивы? — настаивал он, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, отточенная как бритва нетерпеливость. — Да, оябун, — твёрдо ответил Шин. — Объяснись, — просто сказал Ясухиро. — Мне интересно, что могло заставить моего самого перспективного кобуна нанести оскорбление такого масштаба. Из-за женщины. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и унизительный. Шин чувствовал, как десятки невидимых игл впиваются в его кожу. Он сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Кабинет оябуна. 12 лет назад. Шестнадцатилетний Шин стоял в той же позе. Руки в окровавленных бинтах, свежий шрам над бровью. Адреналин после подпольного боя ещё пьянил кровь, но в глазах стояла пустота. — Чем собираешься заняться, мальчик? — Голос Ясухиро был обволакивающе спокоен. — Уж точно не становиться якудза, — выпалил Шин, впиваясь взглядом в тёмные, непроницаемые глаза Ясухиры. Даже каменные лица якудза, сидевших по бокам от него, дрогнули. В этом святилище власти такое непочтение было сродни самоубийству. — Ты мне нравишься, — произнёс Ясухиро, и в уголках его глаз заплясали чёртики холодного любопытства. — Я знал твоего отца, жаль, что его жизнь так глупо оборвалась. И тут в Шине что-то сорвалось. Все годы унижений, все ночные кошмары, в которых он слышал, как отец бьёт его мать, вырвались наружу. — Да плевать я хотел на него! Пусть его жрут о́ни! — он почти выкрикнул эти слова, и его рёв ударил по стенам. Казалось, Ясухиро был единственным, кто дышал в этой комнате, полной застывших людей. — У нас достойное дело, — мягко парировал глава Севера. — Проституция? — выплюнул Шин. Ясухиро отрицательно покачал головой. — Чем же вы тогда занимаетесь? Благотворительностью? — в его голосе звучала не только дерзость, но и горькая, подростковая боль. И тут Ясухиро медленно улыбнулся. Это была улыбка хищника, учуявшего дичь. — А вот действительно... — протянул он, и его взгляд скользнул к молодому вакагасире, сидевшему у стены. — Ичиро. Чем занимаются якудза? Тот, словно пружина, резко встал, вытянувшись в струнку, и отчеканил, как на докладе: — Якудза уважают долг и честь! И идут по пути становления настоящего мужчины! — Такой умник, — тихо рассмеялся оябун, и смех его был похож на шелест осенних листьев. Он снова посмотрел на Шина, и теперь в его взгляде читалось не просто любопытство, а нечто похожее на... одобрение. — Твой отец служил Югу. Когда-то мы были одним целым. Один клан — одна семья. Но в смутные времена Войн Якудза наши пути разошлись. Они забыли о чести, променяв её на легкие деньги от порока. В глазах Ясухиро на мгновение мелькнула тень давней боли. — Мы не торгуем людьми и не травим детей дурью, — его голос притих, становясь доверительным и оттого ещё более опасным. — Мы даём деньги в долг тем, кому банки отказывают. Решаем споры, в которые боится сунуться полиция. Обеспечиваем порядок. Сила, мальчик, — это инструмент, а не цель. Твой отец забыл об этом, поэтому мертв. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание юноши. — Ты сильный и гордый. Это хорошо. Но на гордыне без дисциплины далеко не уйдешь. Ты будешь драться на моих боях. Зарабатывать. Содержать мать и брата. А там... посмотрим. Возможно, ты захочешь присоединиться к нам. Настоящее время. Вы когда-то спросили своего вакагасиру, чем занимается наш клан. И я запомнил: мы идём по пути становления настоящего мужчины. Уважаем долг и честь. Он поднял взгляд и посмотрел прямо в глаза оябуна, в эти бездонные колодца, видевшие сотни таких же, как он. — Честь — это не просто слово. Торговля людьми, насилие над беззащитными... это путь крыс. Я увидел несправедливость и устранил её. Так вы меня учили. Если я был неправ и нанёс ущерб репутации клана... я готов понести ответственность. Но я не отрекусь от своего поступка. Защитить того, кто слабее — это и есть долг сильного. Наш долг. Он закончил и снова опустил взгляд, ожидая приговора. Тишину нарушал лишь метроном и ровное дыхание оябуна. — Красивые слова, Игараси. Очень благородные. Но ты бросил вызов клану Юга, когда я дал тебе приказ этого не делать. Ты поставил под удар не только себя, но и всех нас. Мой авторитет. Ясухиро медленно откинулся на спинку кресла. — Юбисуме. Отрезание пальца. Это послужит уроком и знаком уважения к клану Юга. Восстановит лицо. Сердце Шина сжалось, но он не дрогнул. Он мысленно уже прощался с мизинцем. Ясухиро внимательно посмотрел на его руки — сильные, сбитые в кровь кулаки бойца, на которых держалась репутация клана в подпольных боях. — Юбисуме... — задумчиво протянул оябун. — Да. Это было бы справедливо. Он замолчал, и эта пауза длилась мучительно долго. — Если бы не одно «но», — продолжил он наконец, и его голос приобрёл стальные нотки. — В конце месяца — бой с южным. Ставки велики. Наш клан выставляет своего лучшего бойца. — Его взгляд, словно жало, вонзился в Шина. — Того, кто ни разу не проиграл. Лишиться пальца сейчас... значит проиграть этот бой и опозорить клан. Ясухиро резко ударил ладонью по столу. — Нет! Я не могу этого допустить! Твоё наказание отсрочено, Игараси. Ты должен выиграть бой — победа станет твоим искуплением. Этот палец ты пока одалживаешь у клана. Если ты проиграешь... мы заберём его. С процентами. — Да, оябун! — Шин ответил, чувствуя, как ледяная волна облегчения сменяется новым, куда более тяжким грузом. — Но запомни, кобун. С этого момента та девушка — твоя ответственность. Ты за неё в ответе. Передо мной и перед кланом. Ясухиро сделал паузу, и Шин словно почувствовал холодную сталь у горла. — И если из-за неё, из-за этой слабости, ты подведешь меня снова... последствия будут уже не только для тебя. Ты понял меня? Сердце Шина упало в пустоту. Он не просто избежал наказания. Он получил шанс. И теперь ему предстояло оправдать его, на кону была не только его честь и его палец, но и жизнь той, кого он, по собственной глупости, взялся защищать. — Да, кумитё-сама! — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Поклон. Поворот. Шаги по коридору, которые отдавались в висках тяжёлым стуком. Теперь он был привязан к этой девушке прочнее, чем стальными цепями. Его долг чести превратился в петлю на его шее. И единственный способ её ослабить — это сокрушить врага в грядущем бою, вернуть оставшиеся деньги клану и Рену. *** Когда Шин вернулся, Рен готовил на кухне. Он тут же понял — в кабинете оябуна было что-то серьёзнее обычного разбора полётов. — Ну что, герой? — спросил он. — Отчитался перед начальством? Не говоря ни слова, Шин прошел в свою комнату, где лежала Лив, и через мгновение вышел со спортивной сумкой в руках. — Уже уходишь? — спросил Рен, переставая помешивать суп. — В зал, — коротко бросил Шин, не останавливаясь. — На тренировку. Дверь захлопнулась. Рен вздохнул, на мгновение закрыв глаза, будто чувствуя приближающуюся головную боль, затем отложил деревянную лапатку и направился к комнате брата. Лив всё ещё лежала в кровати Шина, и это осознание вызывало у нее странное чувство — смесь страха и неловкости. — Тошнит? Голова кружится? — спросил Рен, заходя в комнату. — Вы тоже... якудза? — выдохнула она вместо ответа. Рен рассмеялся, и смех его прозвучал настолько естественно, что на секунду сбил её с толку. — Боги, нет. Я просто врач, который вынужден зашивать своего старшего брата. Правда он не ценит уровень моих медицинских услуг. — Он улыбнулся, пытаясь пошутить, а после стал серьёзнее. — Послушай, я понимаю, ты напугана. Ты проснулась непонятно где с двумя незнакомцами. Но клянусь, единственная причина, по которой ты здесь — мы пытались тебе помочь. Рен наблюдал за ней с присущей ему врачебной внимательностью. Его следующий вопрос прозвучал нарочито мягко, почти небрежно, но глаза были серьёзными. — Как врач, я должен спросить... — он сделал маленькую паузу. — Нужна ли тебе помощь... гинеколога? После случившегося… Лучше перестраховаться. Лив резко подняла на него глаза, и он увидел в них не обиду, а что-то худшее — стыд. Густой, удушающий стыд, заставивший её покраснеть до корней волос. — Нет, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Со мной... они не успели. Только... — её рука непроизвольно потянулась к синяку на плече. — Только напугали, — тихо закончил за неё Рен. Он кивнул, и в его взгляде читалось не любопытство, а понимание. — Хорошо. Рен внимательно посмотрел на неё, на её сжимающие плед пальцы. — Слушай, — начал он осторожно. — Ты здесь не пленница. — Он достал из кармана свой телефон. — Если хочешь — позвони кому-нибудь. Родным, друзьям. Чтобы они знали, что ты в безопасности. Или чтобы за тобой приехали. Глаза Лив на мгновение вспыхнули надеждой. Майк! Он наверняка сходит с ума от беспокойства, ищет её. Она почти выхватила у Рена телефон. — Да... да, я позвоню, — торопливо проговорила она, с трудом вспоминая номер наизусть. Рен тактично отошёл к окну, делая вид, что рассматривает город. Лив с замиранием сердца набрала номер. Гудки... долгие, бесконечные гудки. Потом — автоматическое сообщение: «Абонент временно недоступен». Она попробовала ещё раз. И ещё. Результат тот же. Холодная пустота в груди начала разрастаться, подступая к горлу. Он выключил телефон. Или... с ним что-то случилось! — Никто не берёт трубку? — спросил Рен, всё ещё глядя в окно. — Нет... просто недос... — её голос предательски дрогнул. Рен медленно повернулся. Он видел это сотни раз — жертвы, которые до последнего верят в своих мучителей. — Лив-сан... — он произнёс её имя очень мягко. — Ты звонила парню, с которым приехала? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слово. — Иногда... когда человек внезапно пропадает из поля зрения в такой ситуации, — Рен выбирал слова, словно ступал по тонкому льду, — не потому, что с ним что-то случилось. А потому... — Нет! — это прозвучало резко, почти истерично. — Вы его не знаете! Он... он не такой. Он заботился обо мне! Он бы не... Она не смогла договорить, потому что в памяти вдруг с болезненной ясностью всплыл его уход из «студии». «Я позвоню в агентство». И его пустой, безразличный взгляд. Телефон выскользнул из её ослабевших пальцев и мягко упал на одеяло. Но даже тогда, сквозь накатывающую волну ужаса, в глубине души теплилась крошечная, упрямая искра: «А вдруг... Вдруг он действительно в опасности? Вдруг я сейчас предаю его этими мыслями?» Рен видел эту внутреннюю борьбу на её лице. Он не стал давить. Некоторые раны нужно наносить медленно, чтобы человек не истёк кровью. — Ладно, — тихо сказал он. — Держи телефон. Если... если кто-нибудь перезвонит — сможешь ответить. И, Лив, если что-то заболит. Или просто... захочешь поговорить, — он мягко улыбнулся. — Обращайся. — Рен, он... Ваш брат всегда такой? Уголки губ Рена дрогнули. — Холодный? Это не холод, а броня. И если ты когда-нибудь увидишь, что скрывается под ней... тебе станет жаль, что ты не предпочла остаться в неведении. Потому что тот ад, что он в себе носит — пожирает всё. «В первую очередь его самого» — мысленно добавил Рен.