Глава 9. Общежитие

Следующие несколько дней в квартире братьев Игараси текли по странному, вынужденному ритму. Лив постепенно приходила в себя. Тело слушалось лучше, ясность мысли возвращалась, но вместе с ней накатывала новая, гнетущая волна — осознание того, что её жизнь расколота на «до» и «после». Всё это время Рен приносил ей еду и лекарства, он стал её единственным источником информации и… своеобразным развлечением. Его лёгкость и привычка подтрунивать над всем на свете были как глоток свежего воздуха в этом затхлом, напряжённом мире. Шин напротив, не обмолвился с ней больше ни словом, он появлялся только по ночам, уставший ложился на диван, а к утру его уже не было. Лив наблюдала за ним издалека, замечая, как он двигался — с осторожной грацией хищника, вынужденного беречь травмированную лапу. Каждое его движение говорило о боли, которую он игнорировал, и о силе, которая его истощала. Лив чувствовала себя виноватой за ту истерику после пробуждения. Она швырнула ему в лицо обвинения, в то время как он был тем, кто вырвал её из ада. Она была здесь, в его доме, как гостья, но одновременно как обуза. Рен заметил, как Лив тянется к Тото — лабрадору, который валялся на ковре в гостиной, жуя свою любимую игрушку. Собака была единственным, кто не требовал слов, не смотрел с подозрением. Тото поднял голову, его круглые глаза уставились на Лив, и он лениво подполз ближе, ткнувшись мордой в её ногу. Лив улыбнулась впервые за дни — робко, но искренне. Она присела на корточки, протянув руку, и Тото лизнул её пальцы, виляя хвостом. Рен, сидевший на кухне с чашкой кофе, улыбнулся. — Ну вот, Тото нашёл себе новую подружку, — сказал он, подходя к Лив. — Он ко всем так ласков? — спросила Лив, осторожно протягивая руку, чтобы погладить Тото за ухом. — Нет. Он, как и его хозяин, — Рен закатил глаза, — не каждому доверяет. А тебя он признал мгновенно. Чует хороших людей. Или, — Рен усмехнулся, — просто оценил твои навыки почёсывания за ухом. У него слабость к этому. Лив улыбнулась, и это было по-настоящему. Впервые за эти дни её улыбка не была натянутой или горькой. Тяжёлое, тёплое тело собаки, её безоговорочное доверие стали тем якорем, который удерживал её от паники. — Шин притащил его щенком, — продолжил Рен, подходя ближе. — всего в крови — и своей, и собачьей. Говорил, что не мог оставить того, кого уже ранили. — Рен посмотрел на Лив многозначительно. — Он милый, — ответила она тихо. — Напоминает мне собаку из детства. В Дании у нас была такая же — всегда знала, когда мне плохо. Рен кивнул, садясь рядом. — Да, Тото — лучший слушатель. Брат говорит, собака — единственное существо, что не предаст. А ты... ты ему тоже нравишься. Видишь? Он как детектор лжи с хвостом. Шин ему верит безоговорочно. Эти слова заставили её задуматься. Если пёс, спасённый Шином, доверял ей… Может, и она могла бы попробовать? Хотя бы чуть-чуть. — Идея! Как насчет прогулки с ним? Свежий воздух тебе не повредит. — Я бы с радостью, но... — Лив смущённо посмотрела на мужскую одежду, в которой ходила последние дни. — А, с этим как раз проблем нет! — Рен подскочил, а через минуту вернулся с аккуратной стопкой новой одежды — простые джинсы, футболка, тёплая кофта на молнии. — Держи. Это от нашего «грозного босса». — Рен понизил голос, хотя Шина не было дома. — Притащил вчера вечером, пробормотал что-то про «необходимое» и ушел. Угадал с размером, кстати. Видимо, у якудза должен быть глазомер и на такое. Лив взяла одежду. Ткань была мягкой, простой, без намёка на роскошь или вызывающий стиль. Рен постирал и высушил вещи. В этой практичности сквозила какая-то трогательная, неуклюжая забота. Он не просто предоставил ей кров. Он подумал о том, чтобы у неё было чистое, своё. Этот простой жест тронул её куда сильнее, чем любые слова. Через полчаса, одетая в новую, пахнущую свежестью одежду, Лив вместе с Реном вышла из подъезда, ведя Тото на поводке. Рен настоял, чтобы она надела куртку и взяла его телефон «на всякий пожарный», но в остальном она была свободна. Вернее, так ей казалось. Токио встретил их оглушительным гамом, но Тото, к её удивлению, был образцово-показательным псом. Он шёл рядом, лишь изредка натягивая поводок, чтобы обнюхать особенно интересный фонарный столб. Эта прогулка стала её первым шагом назад к нормальной жизни, к ощущению, что мир не ограничивается стенами чужой квартиры. Они вернулись домой, Лив была счастлива не меньше Тото после прогулки, сил прибавилось. Рен заказал пиццу, сбросив фразу, что на супах скоро загнется. Был уже вечер, Лив решила принять душ перед ужином. Захватив новые вещи, она пошла в ванную — там было тихо, лишь с кончика крана с равномерной частотой падала тяжёлая капля. Она разделась, отодвинула занавеску. И застыла. В душевой стоял Шин. Спиной к ней, абсолютно голый. С него стекали последние капли воды, обнажая сложную паутину татуировок на спине, свежие синяки и длинную ссадину на ребрах. Он низко опустил голову, опираясь ладонями о кафельную стену, будто застыв в немом диалоге с собственной усталостью. Влажные чёрные волосы слипшимися прядями свисали на плечи. Лив издала короткий, перепуганный взвизг и быстро прикрылась полотенцем, которое всё ещё держала в руке. Шин резко обернулся. Его усталые глаза на секунду вспыхнули яростью, но, увидев её, застывшую в двух шагах от себя, ярость сменилась ледяным, безразличным раздражением. — Общежитие... — его голос прозвучал хрипло на японском. В этот момент за спиной Лив раздался весёлый голос: — О-ё-ёй! А у нас тут, я смотрю, пробка образовалась! — В проёме двери, уперев руки в бока, стоял Рен, он испугался, думал, что Лив стало плохо после долгой прогулки и она упала, но всё оказалось намного интереснее. — Шин, я же говорил, если хочешь произвести впечатление на девушку, начни с цветов. А не с демонстрации... боевых шрамов в душевой! Шин бросил на брата убийственный взгляд. Рен подмигнул раскрасневшейся Лив, которая пробормотала «простите» и пулей вылетела из ванной. — Ну что? Готовишься к бою или к конкурсу «Мисс Стыдоба»? Ставлю десять тысяч иен, что наша гостья сейчас думает, не установить ли нам в душе график! — Свалил отсюда. — прошипел Шин. — Всё-всё… Сильно не переусердствуй. Горячей воды хватит минут на пять. Дальше — приходи греться к пицце. Шин, оставшись один, с раздражением провёл рукой по лицу. Он понял, что смутил её своим видом. Девушка была такой хрупкой, и он, сам того не желая, стал для неё источником страха и неловкости. Он резко повернул кран с холодной водой и снова подставил лицо под ледяные струи, пытаясь смыть и усталость, и это странное, новое для него чувство — стыд. Через двадцать минут, одетый в простые тренировочные штаны и свободную белую хлопковую футболку, он вышел на кухню. Запах пиццы витал в воздухе. Рен уже расставлял тарелки, беззастенчиво ухмыляясь. Лив сидела за столом, уставившись в свою пиалу с чаем, и её щёки всё ещё пылали румянцем. — О, вот и наша русалочка! — весело воскликнул Рен, когда Шин появился в дверном проёме. — Что, отмок? Ужин как раз готов. Садись, герой, подкрепись перед новыми подвигами. Шин проигнорировал его, молча подошёл к столу и занял свой обычный стул. Воздух за столом стал густым и тяжёлым — неловкое молчание нарушал только хруст пиццы, которую довольно уплетал Рен, и тихое чавканье Тото под столом, доедавшего свой ужин. Лив не решалась поднять глаза. Она отламывала крошечные кусочки от своей порции, но почти не ела. Она чувствовала на себе взгляд Шина — не прямой, а боковой, краем глаза. Он тоже молчал, его присутствие ощущалось как физическое давление. Рен, видя этот спектакль, покачал головой. — Ну вы даёте. Сидите как на похоронах. — Он повернулся к Лив. — Не обращай на него внимания, красавица. Он всегда такой, когда голодный. Прямо как Тото, только лаять не умеет. Лает он в других... ситуациях. Шин медленно перевёл на брата холодный взгляд. — Рен. — Что? Правда же. — Рен развёл руками. — Я просто пытаюсь создать дружескую атмосферу. А вы двое ведёте себя так, будто только что с бойцовского ринга вернулись. Кстати, о ринге... — Рен решил сменить тему, видя, что его шутки только усугубляют ситуацию. — Шин, может, перестанешь себя истязать? — Не может, — бросил Шин, отпивая из бутылки. — Ты бы видела его после боёв. Ходит, хмурый, как туча, всё лицо в синяках. Я ему говорю: «Шин, может, хватит?» А он... — Хватит, Рен, — Шин отставил бутылку, и его голос прозвучал тише, но твёрже. В нём не было злости, лишь усталое предупреждение. Рен наконец замолчал, подняв руки в знак капитуляции. Лив рискнула поднять взгляд. Шин смотрел в окно, на тёмные окна соседних домов. Его профиль в полумраке кухни казался высеченным из камня — жёсткий, неуступчивый. Но теперь она видела не просто якудза. Она видела усталость в уголках его глаз, напряжение в сжатых челюстях. Она видела человека, который сейчас смущён не меньше неё. — Спасибо, — тихо сказала она, ловя его взгляд. Он медленно повернул голову. Его брови чуть поползли вверх. — За что? — его голос был низким и немного хриплым. — За одежду. — Лив смущённо потрогала рукав своей новой кофты. — Она... мне подошла. Шин секунду молча смотрел на неё, словно проверяя, не насмешка ли это. Потом кивнул, всего один раз, коротко и сдержанно. — Ничего. Это было не «не за что». Это было «не о чем тут говорить». Но в этом одном слове и кивке сквозило некое признание. Стену между ними он не снёс, но, кажется, позволил появиться в ней первой трещине. Рен, наблюдая за этим диалогом, снова принялся за пиццу, на этот раз с довольной улыбкой. Вечер, начавшийся с неловкости, постепенно, очень медленно, начал превращаться во что-то иное. Во что-то похожее на хрупкое, общее спокойствие. Поздней ночью Лив, мучимая жаждой, крадучись пробиралась на кухню. В гостиной царил полумрак, сквозь который она всё же смогла разглядеть на диване темный силуэт. Шин спал. Его длинные волосы растрепались по подушке, а рука с зажатым в пальцах телефоном свесилась с края. На полу валялся пузырек с обезболивающими, которые ей давал Рен. Лив заметила, что он спит в футболке — впервые за все дни. Раньше он всегда лежал без нее, и она поняла: свежие шрамы, которые она видела в душе, не позволяли ему лечь на спину просто так. Вдруг Шин зашевелился во сне, его лицо исказилось болью. Он забормотал что-то по-японски, голос хриплый, полный ужаса. Лив замерла, не дыша. Его руки дёрнулись, сжимаясь в кулаки, как будто он кого-то держал. Лив подалась ближе, сердце колотилось. Шин бредил: ему снилось, что они в душе вместе — она, обнажённая, прижатая к стене, а он целует её, но затем его руки сжимаются на её шее, душат, как отец душил мать когда-то. «Прости... я не хотел...» — шептал он во сне. Это был кошмар — смесь желания и страха, воспоминаний о прошлом, где любовь превращалась в насилие. Лив осторожно положила руку ему на плечо, но не разбудила. Вместо этого взяла сброшенный на пол плед и накрыла его, стараясь не потревожить. Шин затих, его дыхание выровнялось, но лицо осталось напряжённым. И в этой зыбкой, хрупкой тишине Лив вдруг осознала, что оказалась в самом сердце чужой войны. Войны, где у каждого были свои раны, свои тайны и своя боль. Она так же тихо, на цыпочках, ушла, оставив его наедине с его битвами, которые он вел даже во сне. Лив не могла отогнать от себя мысли. Шин, покупающий ей джинсы. Шин, спасающий щенка. Шин, чей голос во сне ломался от ужаса. Кто он на самом деле? Якудза, для которого она — обуза? Или человек, который, как и Тото, просто ждал, когда кто-то протянет руку и не причинит боли?