Глава 10. Горький шоколад

Тихий, невидимый спутник преследовал Лив с того вечера в отеле «Асака». Он проявлялся в гипербдительности, когда ее взгляд по десять раз на день выхватывал тени в коридоре. В кошмарах, что будили ее. И в этом странном, вымученном спокойствии, которое она пыталась сохранить днем, словно заклеивая трещины в душе тонкой папиросной бумагой. Ее руки сами потянулись к тряпке для пыли. Уборка стала навязчивым ритуалом, попыткой привести в порядок хоть что-то в хаосе ее жизни. Вытереть пыль — значало стереть следы прошлого. Разложить вещи по полочкам — создавало иллюзию контроля. Она мыла посуду за Реном, отправившимся на дежурство, чувствуя, как горячая вода обжигает кожу, и это жжение было доказательством: она еще жива, она еще что-то чувствует, кроме всепоглощающего страха. Именно за этим занятием её и застал Шин. Его шаги были бесшумными, и его голос, прозвучавший внезапно, заставил её вздрогнуть так, что тарелка со звоном выскользнула из рук и разбилась о раковину. — Хватит это делать, — раздражённо произнес он. — Что? — тихо спросила она, медленно обернувшись. Он стоял в дверном проёме, опираясь плечом о косяк. Его лицо было бледным от усталости, под глазами — тёмные круги. — Ты не прислуга. Его слова вскрыли нарыв. Всё её напряжение, вся накопленная за дни беспомощность и страх вырвались наружу горькой, несправедливой обидой. Это была классическая реакция психики, ищущей виноватого среди тех, кто рядом. — Я просто хотела помочь Рену! — голос её дрогнул, предательски выдавая внутреннюю дрожь. Лив начала собирать осколки в раковине. — Он сам справится. Его слова обожгли. Она просто не знала, как ещё существовать в его пространстве, не чувствуя себя абсолютно чужой. — Я мою полы, чтобы не сойти с ума! — выпалила она, чувствуя, как по щекам ползут предательские горячие слезы. Она смахивала их тыльной стороной ладони, оставляя на коже влажную полосу. — Чтобы не думать... Она не договорила. Чтобы не думать, что в западне. Чтобы не слышать в тишине тот самый хриплый смех. Чтобы не чувствовать на своей коже призрачные прикосновения чужих рук. Она отвернулась, стараясь отдышаться, сжимая влажные, дрожащие ладони в кулаки. Травма искала выхода. И нашла в физической боли. В мусорное ведро полетел окровавленный осколок, Лив всхлипнула сильней. Шин замер, увидев блеск слёз на её щеках. Его собственное раздражение схлынуло, сменившись мгновенной, острой концентрацией. Он заметил всё: и дрожь в её плечах, и как она сжимает кулаки, пытаясь взять себя в руки, и алую кровь, проступившую на её ладони. Он не сказал ни слова. Развернулся и ушёл в ванную. Лив слышала, как он открывает аптечку, шелестит упаковками. Когда он вернулся, в его руках было чистое маленькое полотенце, пузырёк с перекисью водорода и пластырь. Он молча подошёл, его тень накрыла её. Лив инстинктивно отпрянула, но вместо того, чтобы подойти ближе, Шин, не сводя с нее взгляда, медленно опустился на одно колено, а затем на корточки, оказавшись ниже нее. Его крупная фигура сразу стала менее угрожающей. Он молча протянул руку, ладонью вверх. Лив, застигнутая врасплох этим жестом покорности, положила свою дрожащую ладонь в его. Шин взял её за запястье — его пальцы были удивительно тёплыми на её холодной коже, он на мгновение задержал взгляд на её испуганном лице. — Я не врач, как мой брат, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала не привычная сталь, а что-то более грубое, почти уязвимое. — Но кое-что умею. Он осмотрел рану, проверив на наличие в ней мелких осколков, и прикоснулся к ней смоченным полотенцем. Лив вздрогнула. — Знаю, что щиплет, — пробормотал он, уже обрабатывая ранку. Его движения были удивительно точными и аккуратными. Когда он наклеивал пластырь, его большие пальцы с содранными костяшками бережно прижали края. — Всё, — он всё ещё сидел на корточках перед ней, его взгляд был серьёзным. — Здесь... тебе не причинят вреда. Он медленно поднялся, его тень снова накрыла её, но теперь она не казалась такой угрожающей. — И твой паспорт верну, — тихо, но чётко добавил он. — Нашёл, где этот... Майк. Ты адрес не назвала, но он даже не потрудился сменить локацию. Слишком уверен в себе. Завтра разберусь. Лёд ужаса пробежал по её коже. Завтра разберусь. В его устах это звучало как смертный приговор. Её мозг, отравленный ложными надеждами, тут же нарисовал картину: невинного Майка, окружённого брутальными якудза... Он же не знал, с кем имеет дело! Он тоже мог стать жертвой! Именно в этот миг родился её отчаянный, безрассудный план. Она должна была предупредить его. Прояснить всё. И чтобы сделать это, нужно было выиграть время и отвлечь Шина. — Шин? — её голос прозвучал слабо и неестественно.Он вопросительно поднял бровь. — Можно чего-нибудь сладкого? Он знал, что женщины отличаются эмоциональностью, а травмированные и подавно. Если такая мелочь, как сладкое, могла хоть немного облегчить её боль, он был готов скупить всю кондитерскую лавку. Его собственная мать когда-то заедала горькие пилюли жизни кусочками моти, и эти воспоминания глубоко засели в нем. — Сладкого? — переспросил он без прежней резкости. — Чего-то опреденного? Она пожала плечами. — Не знаю. Может, чего-нибудь с шоколадом. Его губы на мгновение сжались в тонкую ниточку — не от недовольства, а от сосредоточенности. Он мысленно перебирал витрины ближайших магазинов. Его движение было плавным, но Лив почувствовала, как воздух снова заколебался, будто он уносил с собой часть того хрупкого спокойствия, что установилось между ними. Он не отошел сразу. Его темный, неотрывный взгляд скользнул по ее лицу — по следам высохших слез, по разбитому выражению, по аккуратному пластырю на ее ладони. В его глазах не было былой стены. Была тихая, почти незнакомая серьезность, смешанная с тенью чего-то, что она не могла назвать — не жалостью, а скорее... пониманием. Молчаливым признанием ее боли и своего решения эту боль облегчить. Пусть даже таким нелепым способом. Он медленно, почти нехотя, разорвал этот зрительный контакт, словно возвращаясь в привычную реальность, где его роль — не целитель ран, а нечто иное. Он натянул куртку. — Жди, — бросил он через плечо, и в этом одном слове прозвучала не просьба, а обещание. Обещание вернуться. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. И впервые за все дни в этой квартире тишина не давила на Лив, а была наполнена странным, щемящим чувством. Она поднесла руку к лицу, к щеке, которую он не касался, но по которой, казалось, все еще скользил его внимательный, изучающий взгляд. «Жди». Это слово жгло сильнее перекиси. Он отправился исполнять её маленькую, дурацкую просьбу, купить немного сладкого утешения. И её сердце разрывалось на части — между благодарностью к нему и слепой, ошибочной верностью тому, кто её предал. Она двинулась резко, почти побежала, подчиняясь внезапному приливу адреналина. Мало времени. Надо успеть. Её взгляд упал на блокнот Рена, валявшийся рядом с диваном. Вырвав листок, она нацарапала дрожащей рукой: «Прости. Я должна узнать правду». Фраза вышла претенциозной и глупой, но другой у неё не было. Она оставила записку на столе, как последний штрих к портрету её неблагодарности. Лестничная клетка встретила её ледяным воздухом, а позади слышался приглушенный скулеж Тото. Она не вызывала лифт, побежав вниз по ступенькам, подгоняемая диким, иррациональным страхом, что Шин уже возвращается, что его тень вот-вот появится в дверном проёме. Выскочив на улицу, она окунулась в вечерний гул ночного Токио. Неоновые иероглифы плясали у неё перед глазами, вместе со врывающимся снегом, сливаясь в ослепительную кашу. Она бежала, не разбирая пути, толкаясь о плечи прохожих, и её сердце колотилось в такт одному-единственному стучащему в висках вопросу: «Что, если я ошибаюсь?» Но слепая вера в Майка была сильней. Она бежала, путаясь в переулках, но память и пара прохожих привели её к тому самому дому, где они остановились по приезду. Сердце бешено стучало, пока она поднималась на лифте. Она приложила палец к сканеру отпечатка у двери... и он щёлкнул! Он не стёр её отпечаток! Надежда вспыхнула с новой силой. Она была права! Она распахнула дверь. В квартире царил идеальный порядок и гробовая тишина. Лив бросилась в спальню — никого. Паника сжала горло. «Его схватили!» — первая мысль. Но где же ее вещи? Она обыскала комнату — ни ее чемодана, только дорогие мужские рубашки в шкафу, она не нашла и свою сумку, в которой были ее документы и телефон, пока взгляд не наткнулся на металлическую урну под столом. На дне лежали её паспорт. А под ними — список с именами и цифрами. Цены. В этот момент за её спиной раздался мягкий, знакомый голос.— Лив. Какое неожиданное... возвращение. Она резко обернулась. Майк стоял в дверном проёме, поправляя запонку. Он был свежевыбрит, аккуратно причесан и смотрел на неё с холодным любопытством. — Майк! Ты жив! — выдохнула она, чуть не бросившись к нему в объятия, но нарастающий ужас от находки. Она показала ему распечатку. — Я думала... с тобой что-то случилось... что тебя тоже... Он мягко усмехнулся, подошел к бару и налил себе виски, небрежно разглядывая ее через плечо. Он выглядел прекрасно — отдохнувшим, ухоженным, в идеально сидящем костюме, как в день их знакомства. — Со мной? Милая, со мной всё в порядке. — Он сделал глоток, оценивающе оглядев ее с ног до головы. — Хотя признаю, был не прав насчет тебя. Ты оказалась... нетронутым товаром. Он подошел ближе, и его взгляд скользнул по ее фигуре с холодным, почти научным интересом. — Продал бы тебя в три раза дороже, знай я это раньше. На невинность сейчас особый спрос в определенных кругах. Слова повисли в воздухе, тяжелые и нереальные. Мир закачался. Лив смотрела на его красивое, знакомое лицо и не могла соединить его с чудовищем, которое говорило эти вещи. Она показала ему свою находку — список в котором было и её имя. «Лив Хансен. Блондинка. 18 лет. 150.000 USD/ выплата 30%» — Продал? — выдавила она. Голос был чужим, срывающимся. — Это... это всё был обман? С самого начала? Майк вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребенка. — Детка, давай только без этого, ладно? Ты получила приключение, я — деньги. Тебе повезло, что я был первым у тебя. Но знай я это, запросил бы денег побольше. Мир рухнул. Звон в ушах заглушил все звуки. Она стояла, не в силах пошевелиться, сжимая в руке доказательство своей глупости. — Нет… Ты говорил, что любишь меня... Лив задыхалась, слезы предательства и шока застилали глаза, желудок сжался в спазме. Ей было больно на всех уровнях. Ситуация выходила из-под его контроля. Его лицо, секунду назад спокойное, исказилось раздраженной злобой. — Кончай истерику! — он резко толкнул её в плечо, и она, споткнувшись, ударилась спиной о шкаф. Боль пронзила позвоночник. — Ты что, не понимаешь? Ты всего лишь товар, поняла? Товар! Я тебя купил за пару обещаний и дешевые комплименты. Но знаешь что? — он наклонился к ней, его шепот стал ядовитым и тихим. — Я даже скучал... — Его рука грубо легла на её бедро. — Часть меня... очень скучала. Он потянул её к себе, Лив попыталась вырваться, но он ещё раз толкнул ее, сильнее, заставив упасть на колени. — Не упрямься. Ты же хотела правды? Вот она. Ты сама пришла за этим. Пол был холодным. Она поползла назад, а он преследовал её, наслаждаясь унижением. Всего час назад другой мужчина опустился перед ней на колени, чтобы залечить её рану. А Майк — заставлял её ползать. *** Потратив десять минут у витрины кондитерской, Шин почувствовал приступ глупого, несвойственного ему раздражения. Он не понимал, что ей может понравиться. Вместо того чтобы мучиться, он просто сгрёб в корзину около дюжины шоколадок с разными начинками — от горького до белого с малиной, и коробку изысканных японских моти с шоколадной начинкой — на случай, если Лив захочется чего-то местного. Пусть сама выберет. Глупо, но эффективно. Когда он вернулся домой, он всем своим существом ощутил, что что-то не так. — Лив? Его голос, обычно такой ровный и властный, громко прозвучал в гробовой тишине и повис, не встретив ответа. Вместо него раздалось короткое, встревоженное поскуливание. Тото поднялся с лежанки, уши прижаты, хвост опущен. Пес, не подходя близко, ткнулся холодным влажным носом в его свободную руку, а затем развернулся и уставился на дверь, издав сдавленный, тоскливый вой. Не «привет», а «спаси». Лёд тронулся в жилах Шина, но он ещё пытался себя обмануть. Может, в ванной? Спит? Он прошёл на кухню, его шаги гулко отдавались в тишине. Он поставил переполненный сладостями пакет на стол. И его взгляд, скользнув по столешнице, намертво прилип к клочку бумаги. Он не читал записку дважды. Он её схватил, смял в кулаке с такой силой, что суставы побелели. Лицо его исказила не просто ярость — это было нечто первобытное. От этой гримасы мог бы содрогнуться сам оябун. Глаза, всегда такие тёмные и нечитаемые, вспыхнули лихорадочным блеском. Это была не только злость. Это был страх. Животный, всепоглощающий, леденящий страх за ту, кого он по своей глупости выпустил из поля зрения. Он дал слабину, позволил себе эту дурацкую затею со сладостями, и тут же получил ответный удар. Он рванулся к выходу, тело двигалось само, подчиняясь единственному импульсу — найти, вернуть. Его рука задела пакет. Он с грохотом слетел на пол. Яркая, глянцевая коробка моти выскользнула, углом вонзившись в пол, шоколадки рассыпались. Контраст между этой наивной, неуклюжей, человеческой попыткой заботы и той грязной, кровавой опасностью, в которую Лив сейчас, сломя голову, бросилась, был настолько горьким и циничным, что у него перед глазами помутнело. Он не стал ничего поднимать. Он перешагнул через рассыпанные сладости, как через ненужный хлам. Садясь в машину, он с силой ударил ладонью по рулю. Из его груди наконец вырвался тот низкий, сдавленный звук, нечто среднее между рыком и стоном, когда он с силой вставлял ключ в замок зажигания. — Глупая… Наивная девчонка! Эти слова не были полны презрения. В них звучало хриплое, беспомощное отчаяние. Отчаяние человека, который был готов понести наказание от целого клана, отдать деньги и палец за спасение чьей-то жизни, но тут же получил под дых. Получил от того, кого защищал. И этот удар — предательство и самоубийственная глупость — бил больнее, чем любое лезвие. Он мчался по ночному городу, и единственной мыслью, стучавшей в висках в такт бешено колотящемуся сердцу, было: «Она не понимает. Она не понимает к кому бежит». Машина с визгом шин остановилась у жилого комплекса, адрес которого ему доложили его ребята. Шин не тратил время на домофон. Он направился к служебному входу, где в крошечной, пропахшей табаком и чаем каморке сидел консьерж. Это был старик, который десятилетиями платил «сёги» — ежемесячный «налог» клану за защиту и возможность спокойно вести бизнес. Шин вошел, и его фигура в проеме двери заполнила все пространство. Старик, дремавший перед маленьким телевизором, резко поднял голову, его глаза расширились, он замер, как мышь перед удавом. Шин даже не назвал своего имени. Он просто произнес, глядя куда-то сквозь него: — Ключ. От апартаментов семьдесят пять. Голос был ровным, без эмоций. Это был не вопрос, а констатация факта. Старик не спросил ни слова. Он знал, что его бизнес, его покой, а может, и здоровье, зависят от таких, как этот мужчина. Он почти механически развернулся к панели с ключами-дубликатами. Его пальцы дрожали, когда он протянул ключ-карту Шину, держа обеими руками, почтительно склонив голову. Это был жест глубокой, укоренившейся покорности. Никаких вопросов. Никаких «а кто вы?». В их мире личность Шина, его поза и неоспоримая аура власти были пропуском весомее любого документа. Он был олицетворением системы, в которой старик существовал всю жизнь. Шин взял ключ и направился к лифту. Его шаги были быстрыми, тяжелыми и неумолимыми. Индикатор на замке загорелся зеленым и пропустил Шина внутрь апартаментов, где Шин увидел знакомую картину: Лив, стоящая на коленях, ее заплаканное, искаженное ужасом лицо. И Майк, нависший над ней, с тем выражением грязного торжества, которое Шин видел слишком часто на лицах тех, кто привык играть чужими жизнями. Он тяжело дышал, его длинные волосы растрепались, а взгляд, дикий и безжалостный. Ярость, которую он подавлял в себе всю дорогу, вырвалась на свободу, холодная, сконцентрированная, смертоносная. — Какого черта?.. Шин не дал ему договорить. Он просто двинулся вперёд, и его первый удар, короткий и жёсткий, пришёлся Майку в солнечное сплетение. Тот сложился пополам с хриплым, беззвучным выдохом и поднял руки в убогой попытке защититься. — Я верну деньги! Шин с силой вцепился в горло Майка, не сдавливая, а просто фиксируя, прижимая его к стене, от которой только что отползла Лив. Майк захрипел, его глаза полезли на лоб. — Деньги... — наконец прозвучал голос Шина. Он был тихим, низким, и каждый звук в нем был отточен, как лезвие. — Ты думаешь... это из-за денег? Он произнес это с таким леденящим презрением, что у Лив по спине побежали мурашки. И всё, что происходило дальше, уже не было дракой. Это было избиение. — Шин, нет! — крикнула Лив, увидев, как его глаза стали пустыми, как у убийцы. Но он не слышал. Он поднял Майка за воротник. И с каждым ударом в голове вспыхивала новая картина: её испуганные глаза в лифте, её дрожь, когда он обрабатывал рану, её слёзы в его квартире. Он бил не человека. Он бил тот страх, что поселился в ней. — А-ай! Рука! Ты... ты сломал мне руку! — Майк заскулил, сползая по стене на пол, обхватив здоровой рукой поврежденное предплечье. — Хватит! Остановись! — закричала Лив, её голос сорвался в истерике. Она вцепилась в его руку, но он был непоколебим, как скала. Вид его спины, напряжённой в слепой ярости, был страшнее, чем всё, что она видела раньше. Шин продолжал. Он не просто бил. Он уничтожал. Каждый удар был расчетливым и методичным. Он работал, как мясник, разделывающий тушу. Когда он наконец остановился, Майк был похож на разорванный мешок. Он лежал, не двигаясь, лишь тихо постанывая, его лицо было неузнаваемым. В наступившей тишине Лив услышала собственное прерывистое дыхание. Она смотрела на это месиво, и её желудок скрутило в тугой узел. — Ты... ты его убил? — прошептала она, и её голос прозвучал чужим. Шин стоял над Майком, его грудная клетка ходила ходуном. Он медленно повернул к ней голову. Его глаза были пусты. — Нет, — голос был хриплым от напряжения, будто он пробежал марафон. — Но скорую вызывать не буду. — Зачем? — она срывалась на истерику. — Зачем ты это сделал? Он же уже не мог... — Тебе жалко его? — Шин сделал резкий шаг к ней, в его глазах, пустых секунду назад, вспыхнуло что-то тёмное, первобытное и опасное. — Он тебя продал. Он отдал тебя тем ублюдкам, зная, что с тобой будут делать. Он видел твои слёзы, твой страх, и ему это понравилось — он не пожалел тебя ни на секунду. Но Лив не слышала доводов. Она видела только кровь на его руках, на его рубашке, слышала хрипы истязаемого человека. Весь её шок, вся её собственная, непрожитая боль вырвались наружу в одном ядовитом, истеричном крике, который перекрыл всё: — Ты такой же, как они! Такой же кровавый монстр! Ты ничем от них не отличаешься! Эти слова — «такой же, как они» — повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Шин замер. И на одно мучительное мгновение, сквозь пелену собственных слёз и ярости, Лив увидела не якудза, а человека, который только что получил смертельную рану. Но было поздно. Слова уже выскочили из её горла, нанося тот самый удар, от которого он не смог защититься. Он не стал спорить, не стал оправдываться, он просто медленно, будто его движениям сопротивлялся сам воздух, опустил руки. Алая кровь с его сбитых костяшек медленно капнула на грязный пол, сливаясь с пятнами от Майка. Он молча развернулся, подобрал с пола её паспорт, сунул его ей в руки, не глядя, и вышел из квартиры. Его спина была прямой, как всегда, но в его уходе была сломленная, безмолвная покорность. Он не сказал ни слова, когда посадил её в машину. Не сказал ни слова за всю дорогу. Он привез её к дому, остановился, молча указал взглядом на дверь подъезда, дождался, пока она выйдет, и уехал. Зайдя в квартиру, Лив хо