Часть 6

Вторая беременность повторяла первую, как затверженный наизусть урок. Джинни, можно сказать, её и не замечала. Нет, речь шла не об изменениях, их-то она отслеживала, правда, несколько расфокусированно — Джеймс рос как-то очень быстро, ну, так ей казалось, и требовал много времени. Но никаких других треволнений, в отличие от той же Гермионы, она не испытывала. «Вот оно, призвание, — мрачно думала Джинни, слушая рассказы золовки о сердцебиении, отеках и ноющем животе, — я просто прямо кошка какая-то. А все: квиддич, квиддич…» Беременности были так похожи, что она почему-то спроецировала это и на детей. В последние месяцы ей все время снились близнецы, самые любимые, снились еще в дошкольных временах — просто когда ты понимаешь, что у тебя есть братья, похожие как две капли воды. И за ними можно следить часами — Джинни так и делала, в свое время, и знала, наверное, больше тайн Форджей, чем все остальные Уизли вместе взятые. Окрестности вокруг Норы были нашпигованы их секретиками, тайниками, да просто воспоминаниями — этого хватало. Джинни конечно, плакала тогда, вместе со всеми, вместе было проще, но позже, уже в августе, случайно обнаружила в корнях старой яблони за домом давно забытый ими мини-склад: какие-то нелепые склянки непонятно с чем, драконий клык, кисточку из хвоста клабберта… Она рыдала над этими немудреными и понятными только им двоим сокровищами, постоянно оглядываясь на дом — не появится ли мама, потом собрала все и отнесла в заброшенную гномью нору. Уничтожить такую странную… память она не смогла. Отдать родителям или Джорджу — тоже. И да, она понимала Джорджа. С его женитьбой на Анжелине, да. Может быть, одна из всех Уизли. Сны о близнецах Джинни восприняла как знак. Наверное, это было свойственно всем беременным — выискивать что-то. Намеки, наводки. Она не знала, кто родится — девочка или мальчик, и не солгала Гермионе, сказав, что не хочет знать. Но, разговаривая со своим растущим животом, — еще одна известная склонность будущих мамаш — Джинни все время называла того, кто там, внутри, Фордж. Она так настроилась на это двойное имя «Фред Джордж», что ей даже не пришло в голову, что Гарри… Гарри планировал совсем иное. Выяснилось это в конце апреля и как-то совсем между делом. Ребенок толкался, Джинни пыталась устроиться так, чтобы ему было поудобнее, ворчала: «Угомонись, Фордж» — и ворочалась с боку на бок. — Ты не называй его так. Привыкнет, а потом переучиваться, — неожиданно сказал наблюдавший за её маневрами Гарри. — Что значит «переучиваться»? — спросила Джинни, устроившись наконец на боку лицом к двери. — Если это мальчик — я хочу, чтобы у него было другое имя, — сказал Гарри за её спиной. — Другое? — Да. Альбус. Нет, — быстро поправился он, — Альбус Северус. — Что?! Джинни, не обращая внимания на колыхающийся живот, села на кровати. — Кто?! — Альбус Северус, — повторил Гарри. — Ты что, спятил?! — Джин! Они, не сговариваясь, встали и отправились на кухню. Но скандала не получилось — Гарри высказал свою точку зрения и уперся намертво. «Два человека, которые определили мою жизнь». — Кто? — бушевала Джинни, отчаянно и бесполезно, как волна вокруг скалы, — кто определил твою жизнь, Снейп? Ты с ума сошел? Ты… ты какой судьбы этому ребенку хочешь? — Ты хочешь сказать, что я планирую для Джеймса смерть в двадцать один год, что ли?! — Да не в этом дело! Отец и крестный — это понятно, я хоть слово сказала против? Но это… Гарри, ну подумай сам! — Я подумал. — Гарри! — Мы можем называть его Алом. Коротко и просто. А про второе имя никому и знать необязательно. — Но мы же, мы будем знать! — Тебе вредно волноваться, Джин. — Так уступи мне! — Нет. — Я… я не буду рожать! — Джин! Джинни даже не плакала — она просто не могла понять. Это был какой-то идиотский, невозможный сон. Реальностью были неугомонные рыжие братья, но получалось, что здесь, в её собственном доме такой реальности быть не могло. Она выскочила из кухни, вверх, по лестнице, не споткнуться, на второй этаж, в ванную, умыться и успокоиться, уставилась в зеркало — сколько раз ей говорили, что она похожа на Фреда и Джорджа, как третий близнец, и вот теперь… Может быть, у Гермионы получится на него повлиять? С Роном даже нечего пытаться. И Гарри его не послушает, и Ронни сам может встать на его сторону. Или мама? «Мам, он собирается назвать твоего внука в честь Снейпа. Это как, мам?» Вот точно — Грейнджер скажет… Ох, она заранее знала, что скажет Грейнджер. Она все обоснует и мотивирует так, что несколько минут ты будешь считать себя неразумным дитем, она же все понимает. Потом ты поймешь, что это бред, и это не твоё, и все Гермионины конструкции — игры разума, а не чувства, а этот малыш будет Альбусом Северусом, и ты не можешь его защитить. Уже сейчас не можешь. Можно развестись. Уехать к маме. Забрать Джеймса и уехать. …Ей даже не с кем посоветоваться. Вот так вот. У Гарри есть Гермиона. И Рон, чтобы там ни происходило, тоже смотрит ему в рот. Сказать маме? Чтобы через час об этом знали все? Отцу? Флер, Билли? Она перебирала имена, стараясь не думать о Джордже. Нет, ему тоже нельзя. Джинни села на край ванной, поддерживая живот. — Малыш, ты… Она поняла, что уже не назвала его «Фордж» и взбесилась. Проклятье, да у неё есть… У неё же есть Felix Felicis — вот сейчас она выпьет его, выйдет и поговорит с Гарри. Felix Felicis, которое подарил Малфой. Джинни прекрасно знала, что ничего она не выпьет. И почему она вообще не выбросила этот пузырек? Ну, какая-то память о собственной глупости должна остаться. Золка была слишком её, чтобы связывать сову и события почти годичной давности. Тогда пусть зелье стоит в шкафу как напоминание-предостережение, другого предназначения у него нет. Но следующая мысль, зацепившая неизвестно как за предыдущую, напрочь выбила её из колеи. Единственный человек, которому она могла хотя бы рассказать про это всё, единственный, кто оказался бы на её стороне, от и до, не рассуждая, единственный, кто не понес бы эту историю дальше, а просто пожалел бы её… Она даже потрясла головой, пытаясь не додумывать. Нет. Этот человек достал для неё Felix. Этот человек предал её. Этот человек был… неважно, кем он был. Кроме него никого в итоге не оказалось. О чем она думает? Какой Малфой? Джинни даже взглянула на дверь, как будто её мысль, эта фамилия, могла материализоваться. Прямо здесь, в ванной. «Ну что ж я за дрянь». Кругом виновата и так, а теперь еще и… Но, Мерлин, почему такое имя? Почему? В честь этого… этого. Урода. Козла. Все равно — урода и козла, что бы там Гарри ни говорил. «Я — слишком дура, чтобы понять такое. Гермиона все понимает, конечно. Но это же не её ребенок!» — Джин, — позвал Гарри из-за двери, — выходи. — Да, — ответила Джинни, пытаясь одновременно справиться сразу с двумя одинаково сильными эмоциями, и в самом деле перекрывавшими её как две идущие навстречу волны. Она была виновата. Перед Гарри и перед малышом. За одну только мысль о… Она злилась. За то, что Гарри решает свои — непонятные ей проблемы — так, через еще не родившегося ребенка. Она не понимала этих проблем, Мерлин. Просто не понимала. Игры сходящих с ума, иначе и не скажешь, мужчин. Дамблдора и Снейпа. Гарри, попавший в эти жернова. Ладно, она сама — она знала, за кого выходила замуж. Но малыш, в чем он-то провинился? Вот так неожиданно, спустя столько лет, её догнала старая история. История других, чье место в прошлом. Они не отпускают, они все равно проберутся, они все равно внесут разлад. — Джин, — тихо сказал Гарри, — ну помнишь, мы договаривались, что мальчику имя придумываю я, а девочке — ты? А если это девочка? — Это — мальчик, — ответила Джинни и открыла дверь. — Я… я подумаю, Гарри. Я понимаю. То есть постараюсь понять. — Ал — это не страшно. Ну совсем. Хорошее же имя, правда? Когда Гарри снял очки, он странно, до озноба, напомнил ей Дамблдора. — Джимми, вода уже холодная! Ну-ка, держись за Ала. «Держаться за Ала» значило — ухватиться за коляску и чинно прошествовать с мамой и братом по берегу старого пруда, который все в поселке не без пафоса и иронии одновременно называли «озером». Старая лодочная станция с одиноким и таким же дряхлым сторожем, дорожки под ивами, несколько лавочек — летом тут было шумно и многолюдно, но не потому, что Лощина была большим поселением, а потому что пруд был маленьким, ей подстать. Джинни кивнула сторожу и быстро покатила коляску вслед за Джеймсом, который смог «держаться за Ала» всего пять шагов. — Джимми, брысь от воды! Что ж ты такой неугомонный. Она прошла еще чуть-чуть, станция со стариком скрылась за поворотом, тогда она с облегчением толкнула коляску, которая прекрасно могла ехать сама, и ухватила старшего за руку. До цели их прогулки оставалось пять минут и один стишок. — Если осень к нам приходит И деревья спать уводит, Вслед за ней придет зима И укутает дома Белым снегом, а потом Принесет нам елку в дом. — И я хочу. — Станешь большим — научишься. — Сейчас. — Ну, попробуй сейчас. — Нет, потом. Я играю. Джеймс, у которого энергии хватило бы на пятерых, устремился к песочнице, но на бегу передумал и, спотыкаясь, полез на горку, скатился пару раз, все-таки забрался в песок, потом побежал к ней — за игрушками, потом опять на горку. И так целый день — иногда у Джинни просто рябило в глазах. Она достала книжку и уткнулась в текст — ровные столбики стихов. Магглы писали очень забавные стихи. Книги ей доставала Гермиона, точнее — передавала с Роном, который ворчал, что скоро начнет ухать и хлопать крыльями. И Сычик, и Золка были слишком малы для того, чтобы переносить тома от миссис Уизли. Джинни эти дневные прогулки нравились куда больше, чем вечерние, когда вокруг собиралась компания таких же мамаш, а в песочнице было не протолкнуться. Один Джеймс играл спокойнее, и вообще… можно было просто тихо посидеть. Джинни не уставала, ей очень нравилось то, что происходит с ней и вокруг неё, но — то ли осень, то ли та самая послеродовая депрессия, которую Гермиона призывала с завидным постоянством, сделали свое дело — ей было грустно, как опавшему листу — ничего особенного, так и надо, но что-то кончилось, а будет ли другое — неизвестно. У листа-то точно нет. И маггл по фамилии Фрост оптимизма тоже не прибавлял. «Это у Гермионы депрессия. От таких стихов и молоко может свернуться». Она потрогала грудь — пока все было в порядке, Ала она покормила перед выходом и пару часов можно было не беспокоиться. Зря Джинни грешила на молоко. Его было столько, что Рон каждый день появлялся в Лощине, забирая бутылочки для Рози. Ал не выедал всё, она сцеживалась, но все равно тонула в молоке, просыпаясь в мокрой кровати, пачкая себя и Гарри, и гулять больше двух часов не получалось — иначе домой надо было нестись на всех парах. Мама советовала накладывать чары, чтобы одежда не промокала, но не промокала она только сверху, а внутри все хлюпало и липло, так что Джинни предпочитала вернуться и покормить Ала дома. Джимми после рождения брата как-то очень быстро отвык спать днем, но это было даже хорошо — он падал и засыпал после вечерней прогулки, что Джинни более чем устраивало. «Я корова. Клушка и корова», — подумала она. Улыбнулась и опять уткнулась в книгу. Сперва она решила, что ей послышалось. Мягкое, неуверенное «Джинни?» почти над самым ухом. Но оно повторилось, уже более настойчиво и — узнаваемо. — Джинни, здравствуй, — позвал Малфой. Джеймс сосредоточенно месил песок, стоя на коленках к ней — к ним? — спиной. Джинни не стала поворачиваться — она просто откинулась на спинку скамейки, задрав голову, но среди еще зеленой листвы старого дуба было видно только бьющее в глаза до слез солнце. — Тигра, — сказали сзади. — Какая же ты красивая, тигра… Она почему-то охрипла. То есть поняла, что охрипла, не произнеся ни слова. Она отводила до этой встречи полных одиннадцать лет, и ей никак, никак не могло прийти в голову, что Малфой может очутиться здесь. И будет вот так стоять за стволом старого дуба, за ее спиной, в десяти футах от Джимми, и называть ее дурацким прозвищем. Джинни кашлянула: — Какого…? Что тебе здесь надо? — Собралась с мыслями и выпалила шепотом: — Что, жена не дает? — При чем тут она? — так же негромко ответил Малфой, ей показалось, что обиженно. — Я просто… Он замялся на мгновение и вдруг выпалил, совершенно по-мальчишески: — Хотел тебя поздравить. С сыном. Вторым сыном. Вот, — И у нее над головой образовалась тень, обернувшаяся букетом светло-сиреневых стрельчатых астр. Судя по всему, оборванных на клумбе у входа в парк. — Я тоже должна тебя поздравить, что ли? Так не дождешься. Это было позорнее всего, хуже даже всей прошлогодней истории, но она, слишком размягченная, то ли молоком, то ли стихами, то ли… листья, астры, осень, — провались все пропадом, — она быстро уткнулась в книгу, чтобы он не заметил слез. И все равно предательски шмыгнула носом. «Убила бы дуру. Убила бы себя на месте. Ни разу. ни разу… а тут…» — Да я и не рассчитывал, — отозвался Малфой. — Рыжая стерва Уизли. И улыбнулся. Она, блин, по голосу слышала, что он улыбается. — Посмеялся? Ну так вали отсюда. Нет больше рыжей стервы, была да вся вышла. — Это тебе кажется. Р.С.У. не может «выйти». Она может только взять тайм-аут. — Сейчас отсюда выйдешь ты. На хуй. И немедленно, понял? В этой перебранке, как и той, самой первой, не было никакого смысла. Никакого. Он вздохнул. — А знание шахматных правил тебе все-таки не помогает. С логикой по-прежнему швах. Джинни взглянула на Джеймса — тот все еще сидел в песочнице и ничего не слышал, судя по всему. Ал спал, она быстро развернулась, встав коленями на лавку, прихватила букет и со всего маху въехала этим светло-сиреневым и внешне колючим по малфоевской физиономии. — Еще что-то непонятно? — прошипела она. — Вали. У меня молоко, мне нельзя… Перед «волноваться» она все-таки остановилась. И только потом сообразила, что он оказался нос к носу с её зареванным лицом. — Тигра, — прошептал он, — как есть тигра. И прежде чем она успела опомниться, быстро клюнул ее в щеку. Это даже поцелуем назвать было сложно, хотя… Именно им оно и было. Сволочь. — Джимми, собирайся! Мы идем домой. Быстренько, малыш. И вот тут он спал с лица. Раньше она только слышала это выражение, и никогда не понимала — как это, а тут увидела. Словно платье полиняло в стирке — не просто поблекло, побледнело, а весь рисунок стал размытым и невнятным. Малфой еще бормотал что-то вроде «да, конечно» и «удачи тебе», или даже еще более глупое, и отступал назад, исчезая в своей зеленой мантии среди не успевших пожелтеть листьев… Вот так-то лучше. Наверное, она победила. Джимми и не успел начать протестовать, она махнула ему рукой: играй, и села обратно. Сломанные астры валялись на лавочке. Читать не хотелось. Но и плакать тоже. Джинни задумчиво покачивала коляску и обрывала сиренево-серые лепестки, мягкие и безвольно податливые. Цветок за цветком. Цветок за цветком. Джинни редко жалела о том, что пропускала занятия в Хогвартсе. Просто не брала дополнительных — зачем? Обычно её собственный практицизм — знать столько, сколько надо, и полагаться на природные способности — не подводил. Зауми Гермионы казались ей излишеством или жадностью человека, дорвавшегося до того, что ему было недоступно. Хотя нет, Грейнджер училась бы точно так же в любой другой школе. Давно, тем летом, когда они все несколько недель жили в доме Блэков, Гермиона зачем-то рассказывала ей забавные маггловские сказки о магической силе младшей сестры, седьмого ребенка в семье. Джинни, понимавшая, что это никакие не сказки, а всего лишь преломление магического мира маггловским недоверчивым взглядом, смеялась и отбивалась от настоятельных советов «заниматься больше, чтобы…» Чтобы — что? Она полностью отдавала себе отчет в том, что станет сильной волшебницей. Более того — она искренне верила в то, что вся темная история, в эпицентре которой они оказались, закончится хорошо. Для неё и для Гарри — точно, Джинни знала это с самого начала. Потому что свою историю она прошла, и Гарри вытащил её, и они выжили… и иначе быть не могло, а магглы-сочинители не могли вообразить и половины того, что выпало на их долю. Может быть, эта иррациональная, полудетская вера и помогла ей. Помогла выстоять самой и помочь маме. Когда ранили Билли. А потом Джорджа. Когда погиб Фред. Когда… неважно. Но теперь она искренне жалела о пропущенных занятиях по Рунам. Ничего особенного в них не было, кроме одного — именно в рамках этого предмета, по странной прихоти преподавателей, шла речь о магии имен. Хотя почему по прихоти? Если бы про магию имен рассказывала Трелони на Предсказаниях — все равно никто бы ничего не понял. А так… Рунами занималась Гермиона, но с ней Джинни советоваться не хотела. Её интересовал один простой вопрос: Ал с самого начала должен был стать Альбусом Северусом или то, что Гарри придумал ему это имя, повлияло в итоге на то, что младший оказался совсем непохож на Джеймса? Потому что ей — во времена разноцветных рыжих снов, представлялись братья, похожие… если не как близнецы, то хотя бы как Билли и Чарли. Старшие. Разные внешне, но очень одинаковые по сути. Ал был похож на Джимми. Точнее, они оба были похожи на Гарри. Темные волосы, прямые брови и даже у грудничков — немного заостренные папины подбородки. Но характер… Первые пару месяцев она места себе не находила, думая, что малыш чем-то болен. Недоедает. Недоволен. Чувствует что-то… Что? — Он просто тихоня, — успокаивала её Молли. — Не психуй, молоко свернется. С Джимми было понятно и просто — весь как на ладони, плач или смех, весело или скучно. Ал почти не капризничал. Но… не капризничал по-другому. — Лучше бы он побольше плакал, но и побольше улыбался. — Джинни, не накручивай себя. Он просто другой. Почему — другой? Потому что где-то там все равно было это, второе имя, на которое она согласилась? Или — с самого начала другой, и Гарри угадал? Нет, конечно, она привыкла. И научилась понимать. Она же любила его так же, как и старшего, несмотря на всю непохожесть. С ним было немного сложнее — вот и всё. — Ты слишком тихий, Ал. Ну-ка, улыбнись маме или Джимми. Джеймс висел на спинке кроватки или крутился у маминых ног — немного ревновал, наверное, но и это было в порядке вещей. Джинни тонула в них с головой, напрочь забыв про работу и отстраненно удивляясь — как её могло сорвать от маленького Джеймса обратно, в квиддич. Теперь — повзрослев, поумнев, или просто изменившись, — она этого не понимала. Рыжая стерва проиграла свой матч. И ушла с поля. Собственно, об этом она и хотела сказать Кормаку МакЛаггену, заглянувшему к ней за неделю до Рождества, да только не была уверена, что он её поймет. Кормак пришел не с пустыми руками — накопившаяся за прошедший год редакционная почта, бессмысленные конверты и конвертики, записки и сувенирчики. Поздравления с Рождеством и Новым годом. Традиция. — Зачем ты все это волок? — спросила Джинни, устраиваясь напротив него за столом. — Чай? К МакЛаггену подвинулось блюдо с черничным пирогом. — Попробуй. Я утром испекла. Кормак кивнул, подтолкнув привезенные коробки и конверты к ней поближе. — Я все равно собиралась в Лондон через пару дней за подарками своим. Заглянула бы, конечно. — Это… немного не то, Джинни. Он сглотнул, уставился на пирог, а потом — совсем откровенно в вырез её сарафана. Джинни усмехнулась. Про себя, конечно, МакЛагген тут ни при чем. Почти. — Просто молоко, Кормак, — фыркнула она. — Не обращай внимания. Я сейчас не женщина, а корова. Наверное, все-таки что-то в этом было, но Джинни, замороченная на детях и на сугубо функциональных моментах собственного организма, не очень понимала — что именно. Ей казалось, что грудь просто выпирает, сколько ни растягивай и без того свободную домашнюю одежду. Ни чары, ни иголка с ниткой не помогают. Месяц назад она все-таки заказала в Косом переулке платье — хоть что-то приличное к Рождеству. И оставалось надеяться, что она сможет похудеть, как после Джимми, иначе придется менять весь гардероб. — Да, конечно, — МакЛагген опять перевел взгляд на блюдо. — Извини, Джинни. — Ну что ты. Он… почему-то перестал её раздражать. Его хотелось пожалеть. — Ты же… Тут все спрашивают… Ты вернешься на радио, Джинни? «Бедный мальчик. Каждый взгляд и каждая фраза — впросак». — Не думаю. Двое детей — это уже вполне достаточно для того, чтобы осесть дома. Иначе хорошо не получится ни там, ни тут. — Ну, ты не права, вполне можно… — Я сама не хочу, Кормак. Мои снитчи теперь — вот. Джинни уже открыла одну из коробок. И теперь между ними над столом парили тринадцать разноцветных мячиков. Джинни ткнула в один из них пальцем, он лениво, не по-настоящему, увернулся, и она ухватила его за крыло. Тринадцать снитчей — рождественские подарки комментаторам каждой из команд. Шоколадные снитчи-конфеты, раскрашенные в клубные цвета, как и полагается — с непредсказуемой начинкой. Хотя, конечно, никто не рисковал дарить злобным журналистам снитчи со вкусом отлетавшей своё метлы. — Джимми с ума сойдет от восторга. Он уже просит метлу, представляешь? — И что, ты купишь? — Ага. За ней и отправлюсь. Джинни развернула обертку. Зеленый с золотом фантик «Гарпий», родная команда. И разломила конфету пополам. — Хочешь? — спросила она без всякой задней мысли. Но тот почему-то окончательно смутился, промямлил что-то и спустя несколько минут откланялся, оставив её в недоумении у стола, над которым соблазнительно помахивали крылышками снитчи. — Джимми! Джим, иди сюда, будешь учиться ловить… Пока Джеймс пытался ухватить мячик — на самом-то деле они были рассчитаны именно на детей, Джинни перебирала открытки, рассматривая картинки и почти не заглядывая в текст. И так все было ясно. Она складывала их в стопку, чтобы потом отдать Джимми — поиграть. И ту, с несколько неуместной розой, и эту, с рождественской елью, и… Тигр упорно пробирался по глубокому снегу, направляясь к далекой сосне. Её, скорее, зацепило сочетание цветов желтого, зеленого, черного — условный рефлекс, и она развернула открытку. «Джинни Уизли, «Альбион FM» Уизли, Я не знаю, передадут ли тебе это письмо, и если передадут — то когда. Но оставить тебя без поздравлений с Рождеством я не могу. Твой навеки, Малфой.» Она даже оглянулась — не стоит ли кто-то за спиной. Это… это было невозможно. Он… он опять сошел с ума? Обнаглел? Он… И вдруг поняла, что это не злость. И не растерянность. Это была тоска, такая тоска, что она, испугавшись её куда больше, чем самой открытки, быстро пробормотала Incendio, к восторгу Джеймса, который наблюдал, как бумажка вспыхивает просто так, от движения маминой руки. — Джимми, ты поймал снитч? Можно было не спрашивать, он был по уши в подтаявшем шоколаде, а красно-черная обертка «Бродяг Бейла», разодранная на кусочки, живописно украшала пол. — Вот, значит, как… Джинни вышла в холл, где дремала на спинке кресла Золка. — Там холодно. Но ты же слетаешь? Туда, на базу. К своим? Можешь похвастаться. Она говорила с совой быстро, слишком быстро — то ли боясь сделать глупость, то ли боясь передумать. — Я сейчас. Она не могла придумать ничего умнее. Никаких поздравлений. «Я буду в Лондоне, в Косом переулке, двадцать третьего декабря с десяти утра». Подумала еще и подписалась: ДП. А потом зачеркнула инициалы и методично замазала их до состояния черного квадрата. Пустота. Вот и все, что осталось от Уизли. Пу-сто-та. Это было совсем не то платье, о котором можно мечтать в детстве. Нет, честно, ей бы и в голову не пришло, что когда-нибудь ей понравится такое. Все изначально было определено — или мини, по определению мамы «с трудом прикрывающее задницу», или что-нибудь откровенно в пол — для балов и всего такого прочего. Но сейчас Джинни нравилось всё. А больше всего — удивление, которое мисс Пикаж и не пыталась скрыть. — Миссис Поттер, — она грассировала, почти как Флер, и получалось «миссис Потей», — я…oh, pardon. «То-то же, пардон-пардон», — довольно подумала Джинни. Портниху, перебравшуюся из Парижа пару лет назад, ей посоветовала сестра Флер, Габи. К мадам Малкин было не пробиться, особенно перед Рождеством, а француженка Джинни понравилась, хотя и огорошила её поначалу своим видением наряда для «миссис Потей». Джинни, пытаясь — за свои же деньги, проклятье! — получить именно то, что она хочет, а не то, что представляется выигрышным мисс Пикаж, спорила и хотела уже уйти, плюнув на всё, если бы не Рождество у мамы, где будут и Флер, и Гермиона, и Анжелина, и никто из них так не поправился после родов! Никто! Правда, у них было по одному ребенку, но дети — детьми, а наряды — нарядами. Было бы у неё хотя б полгода в запасе, не корми она — и проблемы бы не возникло. Но сидеть за столом в трещащем на груди платье или в блузке с оттопыривающимися и норовящими расстегнуться пуговицами ей совсем не улыбалось. … Хотя нет. Конечно, куда больше её радовало то, что в итоге получилось. Темно-зеленое платье с белым поясом под грудь, с огромным вырезом. И до колен. До колен, что б там ни говорила эта Пикаж. Именно то, что надо. Джинни погладила тяжелую теплую ткань — «Так’ие коротк’ие платия не ш’ют из бархат, миссис Поттей!» Ага, не шьют. Как же. Она посмотрелась в зеркало, которое выплыло за ней из примерочной, прямо к конторке, где принимали заказы. Отошла на пару шагов назад. Повернулась спиной, приподняв волосы, и стала разглядывать все тот же вырез сзади, прикидывая, стоит ли делать высокую прическу. Веснушки на плечах после вторых родов не желали проходить даже зимой. — Отл’ично, миссис Поттей. Но никакого удовольствия от слов портнихи уже не было — Джинни мельком, случайно, взглянула в окно. Там, на улице, в сером зимнем переулке, стоял Малфой. Глаза у него были, как у голодной собаки. Увидевшей миску с едой. За стеклом, да. — Все просто замечательно, мисс Пикаж. Прекрасно. Вы волшебница. Джинни тараторила, потому что… Ну чепуха же. Мало ли кто смотрит в окно с улицы? Но ей казалось, что все получилось настолько откровенно и настолько… не так, как она себе представляла, и, конечно, все сейчас заметят — как будто они стояли голые посреди толпы. — Вы же пришлете его домой? — Конечно, миссис Поттей. Джинни подхватила мантию, валявшуюся на кресле, и скрылась в примерочной. «Надо сказать ему, что… Нельзя так. Нет, не надо. Просто. И не подходить, нет. И просто. И…» Она переоделась, расплатилась и оставила адрес, выслушала попутно кучу полагающихся и не совсем искренних комплиментов и выскочила на улицу. Малфой уже спохватился — бледная физиономия приобрела скучающее выражение, взгляд бесцельно бродил по витринам окрестных лавок… Но так и не сдвинулся с места. Джинни развернулась, оглядываясь. Метла для Джеймса. Это было единственное, что засело в голове намертво и вспомнилось сразу. Магазин метел был ближе к Гринготтсу, и она свернула налево. Не оборачиваясь. Маленькую «Молнию» Джинни выбирала недолго. Во-первых, хозяин её знал и, выслушав, сразу нырнул куда-то в недра лавки, доставая требуемое. Во-вторых… — Мне нужен набор для ухода за «Торнадо 06», — лениво протянули у нее над ухом, обращаясь к не успевшему даже вручить ей метлу лавочнику, — и не универсальный, прошу заметить, а специализированный. Джинни опять оформила доставку — у домовика, испокон века жившего при этом магазине, — медленно и расстановкой, стараясь не смотреть, как Малфой перебирает баночки, тряпочки, салфетки, жгуты для прутьев — все эти милые, знакомые мелочи. «Торнадо 06». Год после чемпионата — и они перешли на «Торнадо»… Она вышла из магазина, когда Малфой расплачивался, и повернула к лавке с детской одеждой. Здесь предстояло зависнуть надолго. К её удивлению, он и тут оказался рядом. Это было безумно глупо — она была уверена, что он не знает. Не умеет. Не будет. Не хочет. Прислушиваясь, как Малфой выясняет у продавца, из какого материала сшит приглянувшийся ему голубенький комбинезон, она выбирала свое. Темно-синий костюмчик для Ала. Мягкий и уютный, как перья Золки или детские сны. Несколько разноцветных футболок для Джимми. И еще брюки ему же, на этом все горит. Платье для Рози — белое, снег первого Рождества. Красно-золотую, меняющую оттенки, кофточку для Вик, а то Флер вечно наряжает её в пастельные тона. Веселый полосатый свитер для Тедди — Тонксы наверняка появятся в Норе двадцать пятого. И Фреду… Она погладила теплый рукав маленькой вельветовой куртки — как раз его размер, и темно-коричневый насыщенный цвет — ему пойдет, и… — Вот этих две, пожалуйста, — сказала Джинни замотанной продавщице. Две. Вторую она спрячет в шкаф. У неё не получалось покупать подарки одному Фреду. Никак, сколько она ни старалась. — Две? — удивленно переспросила молоденькая ведьма за прилавком. — Одинаковых? Может быть, возьмете другую, посветлее? Около её локтя дернулись, и Малфой, кашлянув, сказал: — Я хотел бы еще ползунки. Проклятье. Она забыла. Ничего более идиотского придумать было нельзя, но она, так и не повернув головы, добавила: — О. И мне ползунки тоже. Если бы Малфой опять хмыкнул, или фыркнул, или хоть как-то обозначился рядом, кроме того что рядом он был — Джинни свалила бы из магазина мгновенно. Идея встретиться таким вот образом уже не казалось ей привлекательной. Больше всего это походило на изощренную пытку, обернувшуюся против собственно изобретательницы. И если б еще она могла понять, чего ждала больше — какой-нибудь подковырки или понимания, ехидства или участия… Но Малфой быстро выбрал три пары штанишек, расплатился и вышел из лавки, не оглядываясь. Джинни не успела удивиться, как он уже вошел в соседнюю дверь — «Зачарованные игрушки». Да, мимо нее она бы точно не прошла. В «Игрушках» оказалось куда проще. И лавка была попросторнее, и народ толпился у прилавков, и не было тихо — Джинни нырнула в помещение, отряхиваясь от капель моросящего на улице то ли снега, то ли дождя. Белесый малфоевский затылок перемещался около стеллажа с игрушками, которые крякали, пыхтели, свистели, звенели, пищали — ровным звуковым фоном. Как от такого не сходили с ума продавцы — неизвестно. Интересно, он змейку купит или дракончика? Но нет, Малфой совершенно непатриотично остановил свой выбор на пушистой рыженькой кошечке. Рыженькой? Кошечке?! «У него же мальчик, — ошарашенно подумала Джинни, но, в конце концов — может, он это ей… этой… гринграссовской дочке…» Игрушки она выбрала быстро, а когда обернулась — Малфоя в лавке уже не было. Но и её «список благодеяний» тоже подходил к концу — подарки взрослым собирался купить Гарри, а подарок самому Гарри она приготовила месяц назад, заказав в «Флориш и Блотсе» огромный древний том «Биографий великих мракоборцев — от Артура и до наших дней, с редчайшими заклинаниями сил Тьмы и Света и рассказами о применении оных». Малфой ждал ее на улице. Переминаясь нетерпеливо с ноги на ногу, левитируя все свои свертки и старательно делая вид, что он просто задумался, куда пойти дальше. Она не знала ни что делать, ни что сказать. Поболтаем в «Дырявом котле»? Чтобы завтра же какой-нибудь проныра-коллега из «Пророка» отметил, что миссис Поттер и мистер Малфой… Какая чушь. Чушь. Но ничего, ничего не получалось придумать. И тогда она просто спросила — в никуда, не у Малфоя, а у Косого переулка: — И это все? — Тебе… некуда, да? — не поворачиваясь, так же растерянно сказал Малфой. И тоже не ей — улице. Джинни промолчала. Дурацкая идея, в самом деле. Чего она хотела? Посмотреть? Посмотрела. Показать, что у неё все просто замечательно? Показала. И что теперь? — Пойдем, — вдруг решительно сказал Драко, — тут… квартира есть. Джинни шла за ним, точнее — не за ним, а за всеми его пакетами и свертками, внезапно успокоившись. Не потому, что он что-то там решил, а потому что знала, что должна сказать. А Малфой, судя по всему, не знал ничего, он просто… искал дом. Она внезапно поняла это совершенно отчетливо — он никогда не был в том месте, куда ее вел, он знал только адрес. Хотелось бы верить, что знал. Но когда ее начали одолевать уже нешуточные сомнения — они как раз брели по узкой улочке в квартале от Косого переулка — он остановился у крыльца двухэтажного дома, оглянулся украдкой и начал подниматься на крыльцо, вполголоса снимая охранные заклинания. Улица тонула в туманной измороси. Джинни дождалась, пока он откроет дверь, странно-неуверенно заглянет внутрь, войдет, заводя за собой караван покупок, и только потом вошла сама. Малфой стоял, укладывая пакеты на столик у большого, мутного от пыли зеркала. Джинни закрыла дверь, прижалась к ней для надежности и, глядя не на него, а на его руки, перекладывающие свертки, выпалила: — Ты мне нужен. Я не знаю зачем. Но ты мне нужен. И зажмурилась, испытывая невероятное, оглушающее облегчение. Она не только поняла это, она смогла сказать, и теперь ей было все равно. Почти все равно. Зашуршал пакет. Что-то упало. Пространство, казалось, качнулось — от неё. Потом — к ней. Потом что-то ткнулось в её влажные волосы, что-то острое. Подбородок? Джинни так и не открыла глаз, когда Малфой невпопад, но твердо сказал у неё над головой: — Я люблю тебя, Тигра. «При чем тут любовь? — хотела ответить Джинни. — Это не любовь, ты просто нужен». Но Малфой — нет же, наверное, Драко — задышал чаще, теплая ладонь легла ей на затылок, второй рукой он стаскивал свою мантию и расстегивал Джиннину, повисла странная пауза между этим движением и не-поцелуем, пауза, от которой хотелось топнуть ногой и сказать гадость — какие уж игры, в конце-то концов, чего они не знают друг о друге? Опять шорох — опускающейся на пол тяжелой сырой ткани. Опять выдох. Джинни открыла рот, чтобы все-таки произнести… И тут Драко её поцеловал. Жадно. Неловко — отвык, что ли? Мокро. Прижимаясь. Только что не облизывая. Восхитительно. Вокруг уже не было ничего, кроме жадности и возбуждения. Жадность материализовывалась в поцелуе; возбуждение затаилось где-то между ними, готовое к атаке, — но крепости сдавались без боя. Наверное, так можно было простоять вечность, и этого хватало, и Джинни было плевать на то, что сейчас… Малфой вдруг отстранился, удерживая её голову ладонями и быстро взглянул вниз — на свою собственную рубашку, а потом на её блузку. — Это что? Джинни улыбнулась. Ответ был так прост, а его недоумение — так искренне, что не улыбнуться было нельзя. И ей совсем не было стыдно, пока Драко, наклонившись, расстегивал ей пуговицы. Молока было поменьше, чем осенью, и Ал забирал больше; но все равно — отведенные на передышку часы прошли, организм требовал своего. Точнее — отдавал своё. Драко остановился, разглядывая её так внимательно, словно никогда этого не видел. Потом подставил руку под капающее ровной непрерывной струйкой молоко и лизнул пальцы. — Ух ты. Сладкое, — сказал он. — Противное, если честно, — ответила Джинни. — Но им нравится. «И я не буду сейчас думать о том, почему отец грудного ребенка удивляется, как… Нет, после». — Драко? Он наконец поднял голову, стараясь не смотреть ей в глаза. — Ну же, — она честно старалась не торопить события, но это было невозможно. — Я… — Малфой замялся. — Сюда, хочешь? Это был какой-то неприлично вычурный диванчик в дальнем углу прихожей. Банкетка с подлокотниками и спинкой, чуть больше кресла. Выпендреж. — Мне всё равно, — легко сказала она. Да, теперь всё было просто — «правду говорить легко и приятно». Драко был ей нужен. Зачем? И за этим тоже. За этим, да. Она соскучилась по жадности и по нетерпению. По его вечной «угадайке». По голодному взгляду. По тому, что ей лезут под юбку, щекотно дотрагиваясь до живота, но это не ласка, еще не ласка, это её невысказанное «быстрей». По тому, что раздеваться надо наспех, путаясь в одежде и белье, как будто сейчас на землю прилетит комета и спалит остров Британию к мерлиновой бабушке. По тому, что потом тебя трогают — медленно и сдерживаясь. Твою грудь, из которой по-прежнему течет, и его это почему-то изумляет, а тебе весело. Твои плечи, — как будто самое время пересчитывать веснушки. И его палец на твоих губах — осторожно, как будто что-то изменилось. И его ладонь между твоих ног — тоже осторожно: можно же? И его девять дюймов, член, поднимающийся к тебе и в тебя; он — вверх, ты — вниз, опускаясь. И — остановиться. Драко чуть приподнял её и подвигал бедрами, вправо-влево, устраиваясь поудобнее. Слишком сосредоточенный вид: как будто он собирался приступить к какой-то очень ответственной работе. Джинни, как выяснилось, успела забыть или смогла забыть почти всё, кроме своих собственных ощущений. У него теплые твердые руки, и внутри от него тоже тепло, он прикусывает узкую верхнюю губу и действительно похож на хорька, он, кажется, еще больше похудел и вполне тянет на определение «тощий». Ох. «Дура… ну почему тебе приспичило именно так?» Под ним или сзади, но не так. Не так! Джинни выдохнула и, выбрав момент, когда он прикрыл глаза, быстро втянула живот. Дышать получалось с трудом, но выглядело, наверное, лучше. — Тигра, глупая, ты красивая, и живот у тебя красивый. — Не смотри туда, — Она рассердилась: что за манера подглядывать? — Не смотри. И Драко вместо ответа двинулся вверх — несильно, только пробуя, но уверенно и горячо. Вот это Джинни помнила хорошо; или помнила не она сама, а тело — ответное движение вперед, и ухватиться за хлипкую спинку дивана, и отправиться, покачиваясь… мммм… в никуда и никогда. Как-то у него получалось это — отключать время. Что думал Драко — Джинни не знала, да и она не думала на самом деле. Раньше ей всегда хватало тишины; но не сейчас. Потому что «сейчас» окружали провалы, и следующей встречи… могло просто не случиться. — Скажи что-нибудь, — быстро попросила она. — Скажи, ну? — Ты, — сказал он. — Ты… Ты самая лучшая. Нет, ты — уникальная. Единственная. Од-но-со-ло-до-вая. И то, что он толкался в нее с каждым словом все сильнее, было — правильно. Последнее слово оказалось последним же связующим звеном. Оно крутилось у Джинни в голове, пока она раскачивалась на Драко: не вверх-вниз, а вперед-назад, — так глубже, так ты все время во мне, глупый, я не хочу тебя отпускать, ты же понимаешь. Малфой поймал заданный ей темп, ленивый ритм, где много гласных, как нескончаемая медленная песня-обнималка на подростковых танцульках, прижаться — и ничего не надо больше. Они и обнимались — только внутри, где все эти девять дюймов были приняты и были обняты, были захвачены в плен и… крепости по-прежнему сдавались без боя. Драко в первый раз, наверное, не выполнил её просьбу — смотрел на неё, не смотрел даже — рассматривал, но Джинни опять было все равно. …А потом он ее укусил. Просто цапнул зубами за плечо. Нет, не просто — еще и сжал челюсти, кончая, и Джинни ответной волной накрыл её собственный оргазм, тихий, без привычного одуряющего жара и желания застонать, тихий, но такой сильный, что она уткнулась в Драко, лоб в лоб, выгнувшись спиной, как кошка, и так получилось еще глубже. И еще лучше. Там все тряслось, внутри — дергался член, выплескиваясь последними толчками, Джинни сжималась уже рефлекторно, и это дикое сочетание абсолютного покоя снаружи и такого же неспокойствия в ней — сносило крышу напрочь. Драко выдохнул, осторожно подвинулся, так, что её голова оказалась у него на плече, и запустил пальцы в Джиннины волосы. — Ты совсем промокла на улице, до сих пор влажные… — Я люблю дождь. — Ага. Рука поглаживала затылок все медленнее, все тише, расслабляя и отключая от окружающего. По груди и животу Драко все еще тек её молочный липкий ручеек, но он не обращал внимания. — Эй, — сказала Джинни спустя минуту. — Эй, ты что? Отстранилась — малфоевская рука безвольно, как тряпичная, опустилась на диван. Он спал. Он, мать его, спал! … Это было и обидно, и смешно одновременно. А забавнее всего было то, что Джинни прекрасно знала, как с таким бороться. Школа выживания семьи Уизли — это все-таки школа, как ни крути. Она беззвучно хихикнула и быстро прищемила малфоевский нос пальцами, другой рукой прикрывая ему рот. Малфой всхрапнул, дернулся и захлопал глазами. Джинни отвела ладони и возмущенное «Ты что?!» сменилось виноватым «Я заснул, да?». — Это называется не «заснул» — это называется «отрубился». Как принцесса в сказке от укола веретена. Только мы не в сказке. А я, уж извини, не веретено. — Ты юла. Ей тоже уколоться можно. — Я — кто?! Знаешь, мне плевать, с чего тебя так клинит, мне действительно плевать, но выглядит это… — Джинни, ты что? Я ж ничего такого… Просто юла она такая… подвижная и яркая, переливается, когда не лежит на месте, а крутится… — Отлично, — вот теперь она обиделась на самом деле, — я кручусь. Только это все равно лучше, чем вот так лежать бревном! Плохо, значит, кручусь, если ты отключаешься! Переливается, тьфу ты, дурак! Она хотела сползти с его колен, уже не понимая, что её так обидело. Да нет, конечно, не слова, а то, что он заснул. Хорошо, что не в процессе. Мать его. Умелец. Жены не хватает. — Тигра! — Драко сгреб ее в охапку, удерживая. — Ну прости! Я две ночи не спал почти — у Кори первый зуб лезет. — Что ты мне рассказываешь про зубы? Кто из нас зельевар? Кори — это… — Джинни внезапно успокоилась. Просто потому, что это было так же смешно, как Малфой, покупающий ползунки. — Что эта… — она закашлялась, — ну… твоя жена варит? Какой состав? — Состав, — сказал Драко. Очень глупо, надо заметить, сказал. — Варит… Что, для этого зелье есть? — Малфой! Ты откуда свалился, вообще?! Вы что, над ребенком на пару издеваетесь? Ну ты-то ладно, но она, мать её… ей что, не объяснили ничего?! Это же в любой книге есть, да в том же «Ведьмополитене» дурацком! Она у тебя читать не умеет? Он что, так и плачет все время? Малфой! Большего идиотизма она представить не могла. — Она не читает «Ведьмополитен», — растерянно бормотал он, автоматически придерживая ее за талию, — но она спрашивала у сестры, та ей сказала, что у нее сын на каждый зуб вообще температуру выдавал… А мама не знает, что делать, говорит, у меня вообще проблем с зубами не было, вырастали и все. Я ему втираю в щеки масло ромашки, но толку чуть… — Понятно. Прекрасным слизеринкам не до детишек. Ты попал, — Джинни опустилась обратно, уже не обращая внимания на не совсем уместную позу и однозначно непристойный вид. — Запоминай. Можно добавлять в молоко сок гринши. Уэльская гринши, знаешь? То есть за пару часов до кормления ей надо выпить свежеприготовленное. Можно просто давать с соком или с водой такое: цветы белладонны и несколько капель молока единорога. Можно асфодель, как успокаивающее. Можно десну, где прорезается зуб, мазать медом. Джимми помогало только так. — Она не кормит… А в смесь это добавлять можно? Или лучше в сок? — Он озабоченно огляделся. — Ты запишешь мне потом? — Э-э-э-э… она не кормит? Она же дома сидит… Хочешь еще рецепт, чтоб молоко поддержать? Мне не надо, но у Флер вроде был. Я… я отправлю Золку на базу сегодня, завтра получишь. Или запиши сейчас. Здесь есть чем писать-то? Джинни наконец огляделась. Это была очень странная квартира. Ну, на её вкус — странная. Наверное, красивая. Откровенно нежилая — пыль ровным слоем покрывала мебель в прихожей, а в комнате вообще все было в чехлах. Бежево-розовые стены, какие-то стильные и непрактичные полочки, вазочки; портьеры, прикрывающие двери; куст искусственных восковых роз — аж до потолка… — Да нет, — Драко покачал головой, — она давно не кормит, у нее с самого начала молока почти не было. А чем записать — найдем, должно же у нее что-то быть… — А это чей дом? — насторожившись, спросила Джинни. — Ты куда меня привел? Он запнулся. Смутился. И, понимая, что пропалился, пояснил, отводя глаза: — Это ее квартира. Она тут раньше жила, до замужества. Я просто не знал, куда еще… У нас нет своего жилья в Лондоне. — А, — Ругаться не хотелось, совсем. Пес с ней, с этой странной женой с квартирой и без молока. — А, — повторила Джинни, — ну понятно, да… Все сразу оказалось невозможным и ужасно глупым. Кто — нужен? Кому — нужен? Как это было интрижкой, так и осталось, а остальное она придумала, потому что ей было… одиноко. Так одиноко было тогда. — Тигра, — сказал Драко, не отпуская её руку, — Тигра, я… — он потерся носом об её щеку, а потом поцеловал — не жадно, а тоже… тоскливо как-то, — я… соскучился. Очень. — Да, — ответила Джинни, — да, только теперь всё не так. Она посмотрела на свертки, умноженные отражением, на его руки, на свою грудь — нормальную грудь кормящей матери, которая мало кому покажется привлекательной. «Втяни живот… как же». Он, словно прочитав ее мысли, наклонил голову и стал целовать ее от шеи — вниз. — Не так, — ответил между поцелуями, — я раньше совсем не думал, что ты еще и мама… Тебе и на двоих бы хватило, наверное. — Нет, мама говорила, что с двумя сложнее было, — Джинни все-таки думала о своем, хотя от его поцелуев опять знобило. — Двоим надо больше… — А сейчас у кого двойня? — спросил он ни с того ни с сего. — Двойня? Нет, ни у кого. Откуда у нас двойня? А почему ты так решил? — Так ты две одинаковые курточки купила. Я и подумал… — А. И тут она не выдержала. Нет, конечно, поворот в разговоре был случаен, и незачем ему было знать о Джинниных заморочках… наверное, незачем. Но… но не спросить она не могла. — Драко, а как полностью зовут… — она помолчала, но все-таки сказала: — Кори? — Скорпиус Гиперион, — ответил он, как ей показалось, с гордостью. — Ой, — Джинни моргнула и уточнила: — Это ты сам придумал? — Да. То есть Скорпиус — это одно из традиционных имен рода Малфоев, его Люциус предложил, но мне нравится, а Гиперион — я сам выбрал. — То есть вы выбрали — и она согласилась, да? — Да. А почему ты спрашиваешь? — Ты же ходил на Руны? Я не помню. Или… ну, ты про магию имен знаешь? — Ну, в общих чертах… Выветрилось уже из головы, за столько-то лет. — Но ты же веришь в то, что имя может оказать влияние на… на… — На характер? В принципе считается, что да. Но насколько это в самом деле работает — сложно сказать. Мама к этой области магии всегда относилась скептически, а Люциус, по-моему, верит. И, в общем, если так посмотреть — наши родовые имена… Ну, не то чтобы прямо защищают, но согласись, что мы часто отделываемся меньшей кровью там, где другим прилетает по полной. Так что, может, Скорпиус и звучит несколько архаично… Но пусть будет. А зачем тебе это? Джинни уставилась в стену над его головой — нежно-кремовые обои, мягкие и уютные тона, и, Мерлин, как все неуместно здесь… но промолчать не смогла: — Я хотела назвать младшего в честь близнецов. Но получилось… не так. Он — Альбус Северус, Драко. Вот я и хочу понять… Она вспомнила тот проклятый вечер в ванной и шмыгнула носом. — Ни хуя себе, — сказал Малфой. — Ой, извини… — Я просто хочу понять, — повторила Джинни и обняла его, прижимая так, чтобы Драко не смотрел на неё. — Ну, — он явно сдавал назад, чувствуя ее настроение, — в принципе это неплохо, наверное. Магом сильным будет. Да и с удачливостью… Знаешь, это ведь чудо, что декан столько продержался, играя за две команды сразу. А Дамблдор вообще всех переиграл в итоге. — Да? Бред и чушь, но от такого вот спокойного и необязательного, непредвзятого взгляда ей действительно стало легче. Она не могла увидеть плюсов, никак не могла, она просто не могла о них подумать, и ничего, кроме «обязан всем», сказанного Гарри, ей в голову не приходило. Но — так? — Правда? — Конечно. Даже если отвлечься от тех, кто эти имена носил на нашей памяти, и смотреть просто на значение — белый, то есть чистый, и суровый. Неплохое сочетание для парня. — Ал — темненький. И тихий. И… совсем не такой, правда. Джинни поцеловала его в нос. Мерлин, почему, почему никто не мог сказать ей это раньше? Нет, дело было не в том. Сказать-то могли. Но услышать она могла только Малфоя. И поверить — тоже, пожалуй, только ему. «Мерлин, какое же это дерьмо!» Джинни подавила спазм в желудке и проглотила светло-зеленую бурду. Десять минут назад бурда была розовой, что, вероятно, символизировало цвета новорожденной девочки. Пять минут назад — нежно-голубой. Ну, понятно, мальчик. А вот зеленый наверняка обозначал цвет лица мамаш, рискнувших воспользоваться зельем для сохранения молока. Джинни «рисковала» уже неделю, потому что ей не нравилось то, что происходило. Ну очень не нравилось. Может быть, во всем был виноват тусклый февраль без солнечных дней — слякоть, низкое серое небо, то ли дождь, то ли снег, унылые мокрые деревья в парке, день за днем, ничего не меняется, — снаружи, на улице. Дома было немногим веселее — у Ала тоже начиналась зубная маета, но он стоически и, на Джиннин взгляд, слишком тихо все переносил, Джимми «радовал», как обычно — во время прогулок все ближайшие лужи были его, а Гарри… А Гарри не было. То есть, нет, он был, конечно. Час вечером и полчаса утром, и половину своего выходного, половину — потому что с утра разбудить его было невозможно, и Джинни действительно его жалела, стараясь, чтобы в доме было потише. Гарри просыпался хорошо за полдень, выползал на кухню, лохматый и домашний, чесал затылок, смотрел виновато, возился с мальчиками. Если на улице было не совсем противно — они шли гулять. Если совсем — лениво сидели дома, и это было хуже всего, потому что Гарри… был не такой. Нельзя сказать, что он скучал. Скучно с двумя маленькими детьми не было, и быть не могло. Но… то ли ему не хватало сил, то ли было неинтересно — Джинни чувствовала, как все её слова проваливаются… как в черную дыру. Мимо. Джинни не считала себя великим психологом или знатоком душ. Она была ровно тем, кем была — молодой женщиной с двумя сыновьями и с много работающим мужем. Но она же была права, когда-то сказав Рону, что Гарри, добившись своего, изменится. Нет, Рону она сказала «разлюбит», но думать об этом было страшно. Гарри, как мальчишка, как Джимми, разобрался с любимой игрушкой, научил её всему, чему хотел — и стремительно терял интерес. У мамы с папой все было не так. Папа не спасал мир в восемнадцать лет, хвала Мерлину. Папа не пытался переустроить Министерство магии. То есть пытался, но сейчас, когда… когда это не имело значения. Для мамы — не имело. Джинни была песчинкой в крутящихся вокруг неё жерновах. Песчинкой с одним ребенком на руках и вторым, вечно норовящим куда-нибудь подеваться. И жерновам она была неинтересна. Мелка, как и полагалось. Да нет, дело было не в этом. У мамы не было чувства вины. Она могла требовать, зная, что права и имеет право. Джинни все время, подсознательно, останавливала себя, потому что помнила о… Ну да. О Малфое. Странно получилось — она простила ему ту историю, с беременностью жены. И вообще, что там было прощать? Она вообразила себе невесть что. Не вообразила — просто для Джинни было так естественно хотеть все, без остатка, и получать права собственности на это «всё», что ей и в голову не могло прийти… Что у Малфоя есть жена. Что Гарри будет интереснее на работе, чем дома. Что тухлый февраль, прихлопнувший всё вокруг, как мухобойка — пяток зазевавшихся мух одновременно, этот тухлый февраль приведет к тому, что она будет давиться и жрать светло-зеленое зелье, потому что у неё пропадает молоко, а Ал — не Джимми, ему семь месяцев, и ему нужно!!! Грохот в коридоре заставил забыть про всё, включая тошноту. Джеймс обладал счастливым даром мгновенно переключать все внимание на себя. — Джимми! — Оно упало! Оно само! Он действительно стоял на нижней ступеньке лестницы, а пол коридора между ним и большой светлой рамой был усеян осколками зеркала. — Там ходили! Оно само! Джинни, пролетев босиком по зеркальному крошеву и разглядывая-ощупывая сына, только сейчас поняла, что произошло. Зеркало действительно стояло не очень удачно — тот, кто спускался со второго этажа, мог заметить в отражении непонятные тени. Взрослым-то было все равно, но ребенок… Да не в зеркале дело. Фиг с ним, с зеркалом, надо или восстановить это, или купить другое, неважно. Она чуть не заплакала. Ни минуты не сомневаясь в том, что твои дети — маги, все равно нельзя хоть раз не подумать «А вдруг не так? А если… Сквибы — они же все равно есть, никуда от этого не деться». — Джимми, малыш, все хорошо. Все просто здорово. Все замечательно. Это ты его разбил, но это за-ме-ча-тель-но. — Мам? — Нет-нет, не удивляйся. Зеркало жалко, конечно, нет, не жалко… Ты… ты просто волшебник, малыш. — Вол-шеб-ник? — Джеймс, это не значит, что теперь ты можешь крушить все подряд, — Хитрое выражение на физиономии сына Джинни уже изучила досконально. — Просто иногда, когда ты будешь… сильно бояться, или радоваться, или сердиться… может произойти что-нибудь необычное. Вот как это. Ты испугался тени в зеркале и разбил его. Это… — А ты? — Что — я? — Ты тоже разбила что-то? — Нет, солнышко. Я, — Джинни засмеялась, припоминая, — я сожгла дяде Рону свитер. Прямо на нем. Он… очень злился. Но я была гораздо старше тебя. А ты просто молодец. — Ух ты! Она поцеловала Джимми в макушку. — Иди пока наверх. Посмотри, что Ал делает. А я приберусь, а то порежемся все. — Ал играет, мам. — Ну и поиграй с ним. — Он тихо играет! — Значит, и ты поиграй тихо. — Мам! — Джимми! Джеймс понимал, что спорить бесполезно. Он побрел назад, цепляясь за столбики перил, и всем видом давая понять, что жизнь ужасно несправедлива. Джинни сидела на ступеньках и улыбалась, разглядывая осколки. «Пес с ним, со всем. Какая разница, в конце концов, если у меня есть мальчишки? Самые замечательные. И они всегда будут со мной». Evanesco смело с пола осколки. Джинни подошла к почти пустой раме: несколько стекол торчали по краям, их надо было вынуть, — и подумала, что когда-нибудь надо будет сказать об этом Малфою. Не о зеркале, конечно, хотя и о нем тоже можно. Что всё — фигня и чепуха, а вот дети… дети — это главное, наверное. Почему-то ей казалось, что Драко не удивится. А потом в неровном прямоугольном осколке зеркала она увидела свое лицо — испуганное и жалкое. Она даже не подумала о Гарри — о том, как он, Гарри Поттер, отец Джеймса, её муж, отреагирует на магические способности сына. Что оказалось быстрее, мысль или инстинкт, она не знала, но всё сходилось на Драко, как будто он зачаровал тропы в Запретном лесу. Об этом надо было молчать, об этом нельзя было даже думать, но все равно, ну хоть когда-нибудь… Джинни вытащила осколок из рамы и провела острым краем по ладони. И кровь-то выступала лениво, как будто тоже испугалась чего-то. «Когда-нибудь» всего лишь обозначало сложившуюся ситуацию. Действительно, «когда-нибудь» — ничего другого им в перспективе не светило. Даже поговорить. Никаких выходов и вариантов не предвиделось. Драко тем не менее пытался дергаться и взбивать масло не из молока даже — из воды. Получалось еще хуже. Он появился в январе. В парке, где Джинни гуляла с мальчиками. Джеймс лепил снежки, соскребая тонкий слой свежевыпавшего снега аж до земли, а Джинни подвешивала эти неровные комки Левиозой, собирая в воздухе некое подобие гирлянды. Ал смеялся и тянулся к снежкам, прыгая в коляске, Джимми был по уши в грязи, все было весело и просто, пока за белыми снежками — за черными от сырости стволами деревьев — за серым пространством, без солнца, без ветра, без ничего — она не увидела зеленое пятно. Малфоевскую мантию. А потом — все сразу, вместе. Драко стоял, прислонившись к дереву, смотрел, не пытался подойти, просто — смотрел, и снежки болтались в воздухе между ними и были посильнее любых запретных чар. Несколько дней после этой не-встречи Джинни казалось, что он опять в парке, она даже принюхивалась, как будто его можно было вычислить по запаху, по следам на уровне ощущений: талого снега, темной сырой земли, мокрого дерева. Но это были запахи февраля, не более того, и качели опять качнулись вниз — к равномерному сиюминутному существованию, которое ей так нравилось и которого было так мало. Ко всему привыкаешь, к противному зелью и к непонятному, вроде бы невозможному ощущению одиночества — тоже. Поэтому она так удивилась не тому, что он все-таки пришел опять, а тому, что помахал ей рукой, привлекая внимание, а потом почему-то дунул на сложенные ладони. Ал крутил игрушки, висящие перед ним в воздухе, Джеймс залезал на горку, а у Джинниных ног оказался самолетик. Обыкновенная записка, как в Министерстве или в редакции. «Тигра, ради Мерлина, не могу больше, выйди хоть на полчаса одна. Я буду тут, в парке». Это было… смешно, как школе. И куда печальнее. Нет, все равно — смешно. Она с веселым ужасом поняла, что в голове, вопреки всем «нехорошо» и «неправильно», складывается картинка — мгновенная, расчетливая и до головокружения получающаяся. Джинни взглянула на Драко — он ждал, разглядывая её, и тогда она показала два пальца, обводя другой рукой круг как по циферблату. Малфой сверкнул зубами — она почти забыла, что он может так улыбаться, открыто и счастливо, почти по-гриффиндорски, хотя, конечно, гриффиндорского в нем было не больше, чем в каменной змее, обвивающей чашу фонтанчика у входа в парк, — дважды энергично кивнул головой и шагнул за ближайший дуб. До Джинни донесся хлопок аппарации. Вероятно, его картинка тоже сложилась. Конечно, она догуляла с мальчиками — сколько положено. Отвела домой, переодела и покормила — как положено. Подхватила засыпающего младшего, позвала Джеймса, не ожидавшего такого приятного сюрприза, и отправилась к соседке — через два дома. Миссис Прайс. Лу Прайс. Такая же мамаша, как она. Только с тремя девочками. Все оказалось так просто, потому что… потому что действительно «не могу больше». — Лу, ты не присмотришь за ними? Всего на час. Ал спит, а Джимми может поиграть с твоими, правда? Мне надо отойти, Лу, без них. — Что-нибудь случилось? — Нет, ничего такого. Просто надо. Очень. — Конечно, Джин, оставляй. — Ага. Я быстро. А потом могу перехватить твоих. — Ну, у меня ничего не горит. — Когда-нибудь может и загореться. Джимми, веди себя хорошо, слушайся Лу. Спасибо огромное. Я скоро вернусь. Она не подумала, что надо вернуться домой и переодеться. Что в парк можно аппарировать — тоже не подумала. Джинни, стараясь не бежать, спокойно обогнула лодочную станцию — через кусты, незачем, чтоб её видели, вышла на площадку и огляделась. И тут на нее шикнули откуда-то сбоку. Или даже свистнули. В первый момент она не увидела ничего — все та же влажная земля с раскисшими пятнами тающего снега, выпавшего на днях, голые ветви дубов… А потом чары невидимости рассеялись — потому что Драко звал, и звал — её, и Джинни увидела палатку. Новенькую, с хамелеоновым покрытием, делающим ее почти незаметной даже без чар, стоящую между двух дубов и скамейкой. Полог был откинут, и мантии на Драко уже не было. — Тигра, ну? — Вау, — Джинни засмеялась, чувствуя себя полной идиоткой, — вау! Непристойно счастливой идиоткой. — Не пойду, — сказала она, смеясь. — Это… негигиенично, неприлично и вообще… — Тигра! — он вылез наружу, как был, в одной тонкой рубашке и брюках, которые — ну, конечно, как всегда, — ничего не скрывали, и… сгреб ее за руку. — Тигра, тут, — он кивнул в сторону ближайшей лужи, — будет неприличнее. И негигиеничнее. И — будет. — Ты — придурок. Ты — потрясающий придурок, Малфой, я просто не понимаю, как ты живешь на этом свете, идиот… — М-да, — констатировал Драко, затащив её внутрь, — я — идиот, а ты гроссмейстер. Всё? — Нет, — сказала Джинни, — задерни полог и наложи чары. Иначе ты даже на идиота не потянешь. Он фыркнул и выполнил ее пожелания. Все. Но — ох, какой это было ошибкой. Пару дней спустя она была готова прикончить на месте и не в меру инициативного Драко, и саму себя, поведшуюся на… на что? Вот именно «на что» — удивляло. Джинни оказалась не готова. Малфой — это был трах, отличнейший, отключающий мозги трах, когда все тело — сплошная эрогенная зона, и так здорово не думать ни о чем, вне этого. А когда ситуация изменилась — Джинни и не поняла толком. Наверное, все-таки во время злополучного чемпионата. И то, что они не виделись больше года, только усугубило процесс. Как ни странно. Если раньше она могла вспомнить о Драко именно так — прикосновения, движения, удовольствие, наслаждение — и все в абсолютной, звенящей тишине, то теперь ей представлялось одно. Эта изобретательная палатка. Эта кровать в углу, до которой они добрались потом, одеваясь. И шепот. Лихорадочный шепот, когда они прерывались только для поцелуев. Зелье от зубной боли. — Кто из мальчиков как спит ночью. — А сколько спит днем? — А когда Джеймс начал вставать? А ходить? — А что, она … эта твоя… совсем им не занимается? — Я не понимаю, как можно оставлять ребенка на домовиков. М-м-м-м, да, вот так. — Не знаю, у нас их отродясь не было, но ты прав. — Однажды я съела апельсин, и Ал выдал такую аллергию… — Они разные? — Очень. Сильнее. Тут. Да. — Как ты справляешься, Тигра? — Нормально. Это же нормально. — Поцелуй меня. — Нет, я считаю, что спать в одной комнате с ребенком, это в порядке вещей, но до года. А когда вам год? — Нам? — Так говорят, глупый Малфой. Теперь ты поцелуй. — Одиннадцатого апреля. Так? — Да, но не… Перестань! У меня мало молока! Я пью это мерзкое зелье! — Понял, крохи — детям… Ты не нервничай. У Асти, наверное, это из-за нервов. — Асти? А, поняла. Ох, еще, пожалуйста. — Я помню, что ты любишь. — Я тоже. — Куда ты? — Подожди. Ты говори. — Главное — ты не отвечай. — О да, одно движение зубами — и ты не мужчина. — Тигра! — Ты говори, говори… Она бы с радостью вернулась к прежним воспоминаниям. Все было просто, пока не было… этого. А теперь получалось больно вдвойне. С болью тоже можно было жить. На неё не хватало времени, но она была где-то внутри, тихая, как Ал, и непредсказуемая, как Джимми. Она опять запрещала себе думать о том, что было, но это сочетание — дети и Драко, тараном прошибало любые запреты и усилия. «Мальчики» — это теперь был и неведомый ей Кори, ни разу не виденный, но такой же реальный, как Рози, Фред, Вик и Тедди. Большой сбор Уизли — на этот раз по случаю дня рождения Фреда-младшего — уже несколько лет напоминал эти самые маггловские «материнские школы», о которых рассказывали Гарри и Гермиона. Во всех смыслах материнские школы — пока миссис Тонкс что-то обсуждала с Молли, а ребята, то есть отцы, конечно, — под сливочное пиво трепались о своем, мамы, устроившись на диване, который вполне тянул на антиквариат, приглядывали за разновозрастными отпрысками и выдыхали. Треп ни о чем — о мужьях и детях, о платьях, о квиддиче, куда ж без него при Джинни и Анжелине, все лениво, размеренно и спокойно, идеальная большая семья. Но все равно, режим есть режим: пока Гермиона кормила Рози кашей, Джинни проверила спальню для младших — оба уже откровенно задремывали и настраивались на капризы, — и вернулась за Алом. — Я покормлю его на кухне. — Джин, давай здесь. Чего мы не видели, — хихикнула Анжелина. — Вы балаболите, трещотки. А этот капризуля любит, чтоб было тихо. Сейчас покормлю, уложу и вернусь. — Сама не засни! — О, это запросто. Приглядите тогда за Джимми. А еще лучше — подкиньте его папе, чтоб не расслаблялся. — Хорошая идея. Отправить им всех? — Как хотите. Я пошла. Зелье она выпила с утра, до выхода из дома. Ал сосал грудь, улыбался и поглядывал сонно-довольно, иногда задевая сосок зубом. — Не кусайся, — Джинни пощекотала ему нос, — а то будем, как Рози. Каша, пюре, молоко и никакой мамы. Ал хмыкнул, как будто понял. Да понял, конечно. …Надо было встать и отнести его наверх. Или хотя бы дойти до Гарри. Но Джинни просто не могла подняться со стула. Почему силы кончились именно сейчас и здесь — она не понимала, но сдвинуться с места не могла. Ал так и заснул у неё на руках — тяжелый, когда он успел стать таким тяжелым? Она только привела себя в порядок, осторожно покачивая его, пристроила поудобнее — и осталась сидеть. Как кто-нибудь, затерявшийся в египетской пустыне и не особо рассчитывающий, что его найдут. На кухне сладко пахло пирогом, вечная щетка скребла вечные тарелки, часы не тикали, их не было давно — мама выбросила их после гибели Фреда. Фреда-старшего. Джинни не думала ни о чем. Мир вокруг существовал отдельно, а они с Алом — сами по себе. Одни. «Нас занесет песок, и тогда будет тепло, а если песок накалит солнце — то и жарко». — Джинни! Рози уже спит. Ты идешь? Гермиона, вездесущая, чтоб ей, заглянула в кухню. — Джинни? Ты что? Джинни только помотала головой. — Ты в порядке? Грейнджер подошла, посмотрела на Ала, наклонилась, извернувшись, заглянула ей в лицо — и вышла. Через минуту Гарри унес Ала наверх, укладывать, а вокруг Джинни кудахтала мама. Джинни злилась — песок был такой… приятно-горячий, а они… — Зачем? — спросила она и заплакала. Злясь на себя, хуже не бывает, чем дать слабину перед Гермионой, такую неправильную, жалкую слабину. Слезы, вопреки всем законам природы, растворяли песок, словно он был солью или сахаром. Плакать было… стыдно, но хорошо. — Я же говорила, что рано или поздно её достанет, — Гермиона говорила это кому-то рядом с ней. — Гарри, ну, Гарри! — Что — Гарри? — оправдывался кто-то. — Джин, солнышко, рыжик, ну не плачь, ну, поругайся, Джин, ну что ты… Что её достанет, Герм? — Послеродовая депрессия! Если бы Джинни могла — она бы засмеялась. Упертая уверенность Грейнджер, что депрессии быть положено, без неё никуда, её отсутствие нарушает привычный ход вещей, — могла только восхищать. Но смешно Джинни не было. — Да что за ерунда, — это уже мама, — какая депрессия! Не бывает депрессий у нормальных матерей. Джинни, детка, это молоко, молоко уходит, поэтому так грустно… Грудь не болит? Может, лучше протравить? Джинни слышала все это ровным гулом — бу-бу-бу-бу, подошли Джордж, и Рон, и папа, голоса сливались в один, но отчетливо звучали только её собственные всхлипы в Гаррино плечо. Кто бы мог подумать, что помощь придет от Грейнджер. Помощь, которую она никогда бы не приняла. Собственно, она и отнекивалась весь оставшийся вечер, извиняясь за испорченный праздник и пытаясь доказать, что ничего не произошло. Но Гермиона стояла на своем, не на шутку обеспокоенный Гарри был с ней солидарен, и Джинни и Молли, — да, именно так, — Джинни и Молли сдались. Она получала выходной. Ну, какой выходной? Понятно, что мама с двумя справится, но и маме не двадцать давно, поэтому выходной ограничивался несколькими часами свободы. — Да что я буду делать? Зачем мне они? — Гуляй! — повторяла Гермиона. — Гуляй! Хочешь — в Лондоне, хочешь — в парке, где хочешь. Одна гуляй. Аппарируй к нам и спи. Нет, у нас Рози. Договорись с Перси, бери ключи от его квартиры и спи. Побудь одна, наконец! — И что мне там, у Перси, делать? — Спать, читать, что хочешь! — Чепуха какая! — Джинни, — Молли понаблюдала за их перепалкой, а потом отодвинула Гарри плечом и обняла её. — Гермиона права. Давай я буду сидеть с мальчиками. Раз в неделю. По средам. А когда ты войдешь в норму, и эта блажь… то есть депрессия, пройдет — перестану. И я хочу с ними побыть, я скучаю по Джимми, Ала вообще не знаю, мне только в радость. — Мам, ну при чем тут это! — Все, — вступил наконец Гарри. — Вопрос закрыт. Спасибо, Молли. Герм, ты молодец. А ты, рева, иди-ка полежи. — Да не хочу я лежать! — А я посижу с тобой. Мама кашлянула, хмыкнула, и через мгновение на кухне не было никого постороннего. — Дурочка ты, Джин. Почему нельзя было сказать раньше? — Да ничего же нет, Гарри. Гермиона придумывает. — Я прихожу — ты уже спишь. — А ты поменьше работай. — Не получается. Но это пока, только пока, Джин. Рано или поздно все утрясется. — Ага, — Джинни вытерла лицо об его свитер. — Не надо лежать. Пойдем погуляем? — Там же противно. — Все равно пойдем. А то я сейчас… — Это шантаж, королева. — А ты хочешь дебош? — К дебошам я привык. Я по ним скучаю, можно сказать. — Да неужели? Прощайте тарелки, мирные времена закончились. — Не надо, а? — Вот так вот. Поттер струсил! — И бежал с позором. За твоей мантией. — Она наверху, — добавила Джинни ему в спину. Посмотрела на кухню. Проверила доходящий в духовке пирог. Что-то вокруг менялось с такой скоростью, что ей было не по себе. А что — она не знала.