По осколкам былого.

      Затёкшая рука норовила дёрнуться и отстраниться, но вместо этого только, дрожа, застыла. Касаясь, чувствуя и не чувствуя — парадокс всех парадоксов — одновременно, будто не разбирая того прикосновения, когда сердце так беспорядочно отбивало гулкую чекань, когда сознание медленно и неотвратимо заволакивало. Как в тумане, том самом, который обхватывал в свои тиски её корабль, когда она всякий раз отплывала от кеттердамской гавани на поиски работорговцев.       И Инеж страшно. Надрывно страшно, по-детски страшно. Страшно, как маленькой девочке, которая беспрестанно находила и терялась.       «Боже мой, — как в бреду, и наконец-то слушающимися пальцами она провела шероховатую кривую по щеке того, кто прятался за лицом господина Мередита. — Боже мой…»       Его спонтанное «да?», когда она обессиленно, не надеясь получить отклик, позвала Каза в пустоту ночной мглы. То, каким взглядом он смотрел на неё, когда она, несмело прижав ладонь к его щеке, снова произнесла то имя. То, как он прижался к её руке.       То, как слетело с него обещающее: «да, Инеж, я тебя слушаю».       И она, забывшая о недавней слабости, о том, как ещё недавно ватно гнулись ноги, рывком сорвалась и кинулась к нему, торопливо обхватив его за плечи. Её движения были отчаянно неуклюжими; Инеж практически вцепилась в него, хватаясь, словно с их последней встречи миновали годы, словно фрагменты из той поры, когда он умер на её руках, воскресали в сознании с былым остервенением. Она прижалась к нему до того крепко, что начала дрожать, и осознание всего пройденного, того, что было, того, что могло быть, не позволяло отпустить его.       Иначе реальность происходящего примется ускользать. Иначе от неё ничего не останется.       — О святые… — вырвалось с дёрнувшихся уст сиплым толчком, когда он до родного мягко обнял её, подхватил, точно оберегая от возможного падения. — Это ты, — вымолвила сильнее прижавшаяся к нему Инеж, проведя ладонью по его спине, безнадёжно нуждаясь в том, чтобы ощутить его, прикоснуться, познать утопическую реалию сполна. — Это всегда был ты, — вместе с рваным всхлипом, когда она, разрубая завесу иллюзий невидимым клинком, вымолвила: — Ты живой, Каз…       Живой. Настоящий. Не повешенный на виселицу, чтобы Пекка Роллинс во главе своих гиен потешался над его трупом. Не лишившийся головы, которую повесили бы в кабинете Вегенера.       Не исчезнувший из мира, в котором она выживала ради него.       Дрожь не унималась, с неистовством дикого зверя пульсируя на кончиках пальцев и в висках, как в напоминание о недавней головной боли. Её ладони не переставали искать, и вовсе не потому, что не находили, а потому, что не могли насытиться новообретенной, до боли желанной правдой: плечи, шея, изгиб лопаток — каждый сантиметр его живой плоти — под тёмной тканью пиджака, который принадлежал тем, кто пытался его убить. Кто кощунственно разделил её от него, заставил его бояться, ненавидеть, отречься и вспоминать лишь как монстра.       Руки — почему-то холодные, хотя на деле некогда только они её и согревали — сомкнулись на её спине. Движение это почти незаметное, будто треск льда на поверхности весенней воды. Тепло от его рук слабое, почти эфемерное, но Инеж чувствовала его. Чувствовала жизнь, кипевшую в них, в его сердце, в его теле.       Она поёжилась, прижавшись щекой к худой грудной клетке.       — Мне так не хватало тебя, Каз, — ломано шепнула Инеж.       Глупо, конечно. Весомую часть времени после нападения в Грюнкифе она жила в ненависти и страхе к нему, в кристально чистом уповании, что он погиб жестокой смертью, чтобы не было ни единой возможности пережить оставленные Советом и Грошовыми Львами раны. Но это правда: его смерть Инеж помнила чуть больше часа, но и этого оказалось достаточно, чтобы тоска дробила рёбра и добралась до самого уязвимого.       Каз не отвечал, а она не придавала значения его безмолвию. Инеж и не ждала, что он ответит.       Но его прикосновения внезапно стали чужими. Медленными, вязкими, как будто сквозь воду. Помнится, Каз касался её так первые дни после того, как страх к ощущению чьей-либо кожи на себе потихоньку принялся угасать: неуверенно, как к чему-то, к чему не имел права (хотя для него понятия права не существовало: он оголтело присваивал чужое без спросу).       Инеж услышала над собой, как рассек тишь его смешок.       Недобрый, циничный. Холодный.       — Как трогательно, — и от звучания его голоса Инеж почувствовала, как морозный ужас скользнул по позвоночнику. — Ты и впрямь поверила в этот фарс, Призрак.       В исступлённой спешке она разомкнула объятия. Тут же и отскочила от него, выпав с кровати на пол, и чуть было не захлебнулась в не прозвучавшем крике немой оторопи. Перед глазами Гарван — не Каз, не Каз! — медленно встал во весь рост, пока она отползала от него, в какой-то миг больно стукнувшись спиной о трюмо и загнав себя в самый тупик.       Её весьма жалкая попытка сбежать послужила Гарвану поводом для насмешки.       — До чего же ты отчаялась, — задорно вещал возвысившийся над ней советник, с глумливой ехидцей растягивая гласные, — что увидела во мне его.       Это была ложь. Слишком филигранная. Слишком жестокая.       Каз был мёртв. Он не пришёл за ней. Уже не придёт. Гарван лишь воспользовался её слабостью и горем, поиздевался над ней, дал веру, которую в тотчас же не по-человечески вырвал из рук.       А она поверила. Она снова разочаровывала и предавала Каза.       — Что такое, Призрак? Слишком убедительно сыграл? — с деланной заботой полюбопытствовал склонившийся к ней Гарван. — Но ведь он монстр, для твоего сердца чуждо любить ему подобного. Разве не ты сама это говорила? Ты же первая отвернулась. Почему теперь такая истерика?       «Каз…» — как безмолвный шёпот в никуда.       — Разве не ты убеждала всех, что надеешься на его смерть? Ну вот и считай, что мечта сбылась.       «Каз, спаси меня».       Сильная ручища советника обхватила её щиколотку и грубо потянула на себя.       Когда он стал таким сильным? Когда она стала такой слабой?       «Таблетки…» — набатом пронеслось, и Инеж в очередной раз прокляла себя что за импульсивность, не давшую ей выждать более подходящего момента для нападения, что за помутнение в сознании, от которого она не смогла прознать лжи Гарвана.       — Ты была такой смелой на первом этаже, когда пыталась напасть на меня, а теперь ползаешь по полу как подстреленная. Позорище. А тебя ещё и легендой морей звали, — с нескрываемым удовольствием продолжал он истязать остатки её сломленного рассудка, пока она беспомощно трепыхалась в его хватке. — Не рыпайся, Призрак. У нас с тобой нерешенное дело. Расскажи, какие тайны Бреккер унёс с собой в ад.       — Что вы с ним сделали?! — выпалила привставшая на локтях Инеж в бессильной ярости.       В ответ — скромно-короткая, но едкая усмешка.       — Из него вышло очень милое чучело, — самодовольно прошипел Гарван, и от услышанного, от того, что один из многочисленных страхов оправдался, всё в ней враз похолодело. — Спасибо, что помогла его поймать. Жаль, конечно, что король тебя не отблагодарил должным образом.       Превозмогая своё незавидное состояние, Инеж замахнулась в надежде ударить наглеца по лицу, но советник вовремя распознал её намерения и пригвоздил отдёрнутую для удара руку к полу.       Лицо Гарвана резко исказилось от негодования.       — Предупреждаю, — в голосе его прозвучала угроза, — один жест — и я сломаю тебе руку. Помнится, папаша Ван Эка собирался измельчить тебе ноги*. Так я попробую повторить его аферу!       — Тогда я вырву тебе глотку этим обрубком! — ответной острасткой бросила ему Инеж.       — Я даю тебе шанс остаться живой. Ты его теряешь, — с самым что ни на есть на свете липовым разочарованием цокнул Гарван, чтобы в следующую секунду бесцеремонно обхватить её и выволочить из комнаты. — Может, господин Киссингер был прав, когда на слушании предлагал сразу перейти к пыткам? Думаю, ты будешь разговорчивей, если лишишься нескольких пальцев и глаза.       — Отпусти меня! — едва ли не надрывая глотку повелела она.       — Будь послушной, Призрак. Я не хочу раньше времени отрезать тебе язык, — с прежней сдержанностью пригрозил её оппонент, пока Инеж беспомощно сучила ногами по воздуху, глядя, с какой лёгкостью Гарван выводил её из комнаты, как когда-то натренированное тело не слушалось в такой ответственный миг.       Дверь перед ней захлопнулась.       Гарван стиснул её, обессиленно обмякшую в его стальном захвате.       — Веди себя хорошо и сотрудничай со мной, как мы и договаривались, — насмешливо процедил советник на ходу, игнорируя её ничтожные попытки вырваться, развевая все её возражения, — и тогда, так уж и быть, после всей экзекуции я сжалюсь и выкину тебя в море, если ни один бордель не захочет взять себе искалеченную сулийку.       Немой упрёк рвался вскипеть гневными слезами протеста, но вместо того, чтобы политься по щекам, они исчеркали пространство исполинскими трещинами.       И тогда Инеж проснулась.       Без крика, без судорожного вдоха, будто лёгкие на какое-то время перестали функционировать должным образом. Только одеяло валялось на ней бесформенной кучей, а взгляд потерянно метался в синей гуаши ночной темноты, пока не отыскал единственный предмет, на котором можно было задержать внимание и успокоить расшалившихся бесов: высокий орнаментированный шкаф.       Ещё не взяв контроль над рассудком, насилу осознавая, где та грань, у которой заканчивалась явь и начиналась изощрённая выдумка, Инеж попыталась расслабиться, отойти от кошмарного сна, но в следующий миг оторопело вздрогнула. Опустив глаза, она увидела стремившуюся обвить её известково-белую руку, в свечении звёздного серебра казавшуюся жемчужной. Руку кого-то, кто лежал позади, кого Инеж не видела, и только она, решившая, что это снова был Гарван, хотела было дёрнуться, закричать от злости, как услышала горячий шёпот у уха:       — Тш-ш, тихо, — просил глухой скрипучий голос, прежде чем она ощутила спиной тепло подвинувшегося к ней человека.       Голос, который стал причиной того, что черти в ней послушно склонили головы и успокоились. Что она вернулась в реалию. Осознала её, приняла как своего верного друга, которого постоянно теряла в этом хаосе.       Инеж поднесла длань к лицу, чтобы потереть кулаком покрасневшие от резкого пробуждения глаза.       — Каз, — с тенью усталости произнесла она, а следом, поворочавшись недолго, неспешно обернулась и прижалась к нему, опрометью вздрогнув, когда холод от протеза пронзил кожу на её шее. — Прости. Я разбудила тебя?       — Я не спал, — невозмутимо сознался Каз, кладя подбородок ей на голову, — поэтому услышал твоё тяжёлое дыхание.       За какое-то мгновение он сноровисто утихомирил её дрожь, убаюкал так, что та истлела в небытии, пленил страх, который гнусаво тянулся к ней своими алчными ручищами из темноты, но под куполом его взора боязливо отступал и жался в затопленном тенями углу. Инеж, отходя от увиденного, вяло взмахнула чёрными зарослями ресниц. Она потянулась, чтобы порывисто обнять его за плечи, прильнуть, будто давно не ведала его ответного тепла.       Прошёл почти год с того дня, как правительство Керчии пало. Они путешествовали по морю, он помогал ей вылавливать работорговцев, и теперь они выстраивали свою жизнь заново в небольшом домике в Шрифтпорте, но прошлое все едино находило возможности настигнуть её.       Иногда Инеж боялась смотреть Казу в лицо, будто его глаза вот-вот зальются нестерпимо знакомой желтизной. Что они будут совсем как те, что безразлично смотрели на неё наяву, как те, которые впивались в неё в дикарском предвкушении триумфа. И мир снова будет таким, как в тот роковой миг, когда она скрючилась на полу от головной боли и исподволь обретала утерянные ударом воспоминания: холодным, страшным, одиноким. И сама она в нём — сиротливо покинутая девчонка, полубезумно пытающаяся отыскать выход, не желающая воспринимать всё то за правду, не верящая, хотя правды иной быть не могло.       События дней минувших шли за ней по пятам и подстерегали во снах. Раньше, ещё когда Отбросы были живы, Инеж снился «Зверинец». Всякий раз она подрывалась, как если бы в самом деле ощутила болезненную тесноту между ног или слишком грубый для юного тела толчок, и тяжело дышала, напоминая себе, что это не всамделишно, что сейчас она бы защитила себя от любого, кто вознамерится ею завладеть.       Но с недавних пор бордель больше не наведывался к ней по ночам, а на смену ему явились воспоминания о запахе хвои да смолы, об игольчатых кронах треугольных сосен, о Казе, который не пережил того злосчастного нападения.       Инеж думала, что лучше бы ей и дальше снилась её комната, увешанная фальшивыми сулийскими декорациями, лучше бы ей продолжала сниться постель, на которой её безжалостно терзали месяцами.       «Разве не ты убеждала всех, что надеешься на его смерть? Ну вот и считай, что мечта сбылась».       Сон с Гарваном Инеж помнила смутно, хоть и суть его осталась, но эту фразу она отчётливо запомнила. Та вероломно въелась в неё, вцепилась, проскребла паучьими лапками глубоко к самим подкоркам её разума, засев в них. Вспоминая то, как и все свои брошенные в беспамятстве остервенелые заверения, Инеж сильнее обняла Каза. Ей до сих пор невдомёк, как он нашёл в себе силы простить ей её неаккуратные высказывания, когда она сама не могла себе их простить.       Разомкнув объятия, Каз осторожно присел. Ледяное лунное мерцание, проникнув в комнату, заструилось по его лбу, и Инеж едва воздержалась от желания попросить его вернуться.       — Что тебе снилось? — казалось бы, даже скрежет его голоса стал мягче, когда в нём таилась невесомая доля спорадической для Каза обеспокоенности.       Инеж, цепляясь за ускользающее тепло его тела, долго не отвечала. Мысли её путались, вертелись, словно в одном сплошном водовороте — больно, с неудержимой скоростью, но при всё том бессмысленно. Каждая из них — оглушённая птица, врезавшаяся в доселе невидимое стекло: исчезала так же внезапно, как и появлялась.       О её старых снах Каз знал. Однажды, когда им было по восемнадцать, он попытался бесшумно войти в её комнатушку в Клёпке, чтобы оставить забытый в ожесточенной драке кинжал, но застал боязливо сжавшейся на кушетке и тяжело дышавшей во сне. Забеспокоившись, Каз разбудил её, потеребив по плечу и пару раз позвав, и погодя немного Инеж очнулась со сдавленным вскриком на устах, от оторопи не понявшей, кто перед ней, и по неосторожности инстинктивно схватившейся за его абсолютно голую ладонь. О том, что с ней было, что происходило далеко не в первый раз, рассказать ему она отважилась только через год, когда они достаточно сблизились для таких откровенных разговоров.       Догадывался ли Каз, что она больше не видела «Зверинец» по ночам? Догадывался, что всё стало куда хуже?       Инеж подалась ближе к нему, устроившись у бока Каза, и потёрла глаза. Неумолимо щипало: хотелось спать, но она не уверена, что так легко заснёт после увиденного.       — Что-то из тех времён, когда Вегенер был на троне, — мрачно поделилась она фрагментом своих снов, которые наведывались к ней в последние месяцы.       Сжав губы в тонкую линию, Каз понимающе кивнул.       — Полагаю, — на свистящем вздохе безрадостно заговорил он, — тебе снилось вовсе не то, как я прогонял от тебя того пьяницу в «Клубе Воронов».       Инеж хмыкнула. Если бы так оно и было!       — Я была бы очень рада, если бы мне пришлось с ночи на ночь видеть то, как ты втыкаешь нож прямо в руку этого фили, но жизнь несправедлива, — изнурённо протянула Инеж, посмотрев на Каза сквозь оттопыренные пальцы. — Мне снится то, что происходит после нападения в лесу. Я видела, как тебя повесили в центре города после того, как убили. Я видела, как обретала память и уже пару дней спустя стояла на холме, глядя на то, как горел Кеттердам. Видела тот день, когда осознала, что Мередит — это перекроенный ты, но он был искажён: в нём оказывалось, что всё было злым обманом Гарвана, что он притворился тобой. Итог во всех снах один, Каз: ты нигде не выживаешь.       Она дотронулась до его руки, будто проверяя, здесь ли он, жив ли, не вымысел их явь, которая, на деле, этакий сон во сне? Холод металла от протеза снова коснулся её кожи, но в этот раз не вызвал дрожь. Наоборот — успокоил. Вселил уверенность.       Как и то, как он стиснул её ладонь своими механическими пальцами.       У Каза дурацкая привычка умирать. Стабильно один-два раза в год. Инеж сбилась со счёта, сколько раз это происходило, и как-то раз даже словила себя на мысли, что скоро будет считать новое хобби Каза за традицию.       Но Грюнкифе стал чем-то иным. Адом в обёртке из миражей. Новым видом боли. Чем-то, что она не раз уже чувствовала, только тогда это было помножено на бесконечность.       Каз тихомолком сидел рядом, точно понимая, что одна неосторожная реплика могла заново разбить её, но вместе с тем явственно лучше неё осознавал и то, что не мог молчать так долго, когда ей неумолимо требовалась его поддержка.       — Мы слишком долго жили так, как будто за нами кто-то гонится, — на отрешённом вздохе произнёс он, впервые смирившись с жестокими прихотями жизнями, — и теперь пытаемся научиться стоять на месте, но постоянно забываем, что мы в безопасности, что уже нет нужды убегать от кого-то. Это… нормально, что иногда нам снятся дурные сны.       — Но я не хочу, чтобы они мне снились, — вырвалось вспыхнувшее в самой душе возражение, когда Инеж приподнялась, чтобы отыскать во мраке комнаты его глаза.       Где тот непокорный Каз, который соревновался с жизнью — да что с жизнью, с самой вселенной! — в упрямстве? Где тот, кого она много лет назад не нарочито усмиряла сулийскими поговорками, на которые он неряшливо отмахивался?       Тот Каз вырос. Не стал другим, не сбросил избитую прошлым личину, но и в нём что-то поменялось.       И Инеж видела это по тому, как он смотрел на неё.       — Я… — и запнулась. Слова терялись, не находили выход, оставались в глотке рыбьей костью. — Я боюсь этих снов.       Что они могли значить? К чему взывать? Было ли это очередным напоминанием, что во всём случившемся её вина? Что только по причине её невообразимой глупости она чуть было не потеряла Каза?       Инеж никогда не снился Вегенер, посягнувший на жизнь каждого из Отбросов, но она часто видела Гарвана, видела вперившиеся в неё злые жёлтые глаза. Осознание врезалось в неё молотом, тем самым, который когда-то чуть было не оставил кроваво-костяное крошево от её ноги: настоящим злодеем в их истории — её истории — был вовсе не король, а его пешка*. В чём сила антагониста, которого его же подданный мог исподтишка пинать, сколько он сам того хотел, и не оставлять ни намёка на ясный ответ? Инеж даже не сомневалась, что не окажись перед ним преграда в лице пришедшего за местью Каза, не искромсай его топором в подвале, Гарван бы давно избавился от Вегенера и прослыл в Керчии диктатором (и, снова же, из-за неё).       Не отрывая взгляда, Каз медленно потянулся к ней. Ладонь, из кожи и костей, как и положено людям, — живым людям, мёртвые так не могли — улеглась ей на щеку. Инеж стиснула его руку своей, с судорожностью, отчаянием, и прижалась к ней щекой так, как если бы боялась, что всё ещё находилась во сне, из которого её вот-вот вырвут. В том движении лишь голая и беззащитная потребность ощутить, скрыться от всего мира в чьей-то тихой терпеливой заботе. На миг — или, быть может, чуточку дольше — Инеж просто позволила себе дышать рядом с ним, без мыслей и тревог, без прошлого.       Кожа Каза под её пальцами, тонкие бугры шрамов и вереница ссадин с ожогами, были реальнее любых слов. Его персты чуть сжались, и этот незаметный жест был для неё громче всех заверений и признаний.       «Ты здесь», — напомнила Инеж себе, закрепляя эту истину, чтобы никогда больше в ней не сомневаться.       — Я не боюсь твоих снов, — прозвучал неожиданный ответ Каза в тиши такой громкой и страшной, что даже собственные мысли чудились чем-то оглушающим. — Я боюсь, что однажды ты запутаешься в них. Что ты забудешь, что из этого реальность. Забудешь, что мы — мы оба — живы. Я не знал, что всё это сидит в тебе настолько глубоко.       Инеж дёргано кивнула. Она ведь тоже не знала, что всё так и осталось в ней, что это безымянное оно могло возвращаться именно так — когда всё уже вроде бы позади.       Но оно возвращалось. Оно всегда возвращалось. Как Каз всегда приходил, полз за ней, избитый и сломленный, так и прошлое следовало по пятам не то верным щенком, не то злобным голодным волком. Как напоминание: они с Казом живы не вопреки боли, а вместе с ней. Как неотъемлемая часть единого целого.       — А если серьёзно, — внезапно сменил Каз былой назидательный настрой, — я бы тоже боялся, приснись мне горящий Кеттердам. Горит город, горят и деньги, которые я не успел украсть.       — Не смешно, — насупилась Инеж, несильно, но достаточно мстительно впившись пальцами в его руку. — В моих снах ты умираешь как минимум шестью способами.       — Видишь, какой я многогранный? — не в тон её настроению засмеялся Каз. — Но это всё равно не мой стиль: просто брать и умирать. Я бы скорее стал каким-нибудь демоном сонного паралича и приходил к своему убийце со словами «ты кошелёк свой забыл, филя».       — Ка-а-а-аз, — наигранно-страдальчески протянула она, стараясь скрыть зарождающуюся в уголках рта улыбку.       — А потом забирал бы его себе. Кошелёк, конечно же, а не филю, — как ни в чём не бывало продолжал он с азартом. — А после начал бы приходить к тебе и петь гламурные керчийские серенады своим страшным скрипучим голосом, пока ты не могла бы ничего ни сказать, ни сделать. Поэтому не переживай, Инеж: ты не сможешь от меня избавиться. Даже в твоих кошмарах я с тобой, пусть и не в самом презентабельном виде.       — Ты невозможен! — в притворном негодовании воскликнула Инеж, уже невмочь скрыть смех.       Но Каз успокаивал её, вытягивал из пропасти кошмарных сновидений. Дыхание Инеж стало ровнее, сердцебиение обрело привычную размеренную модуляцию. Благодаря нему.       Она вздохнула, и тень смеха затмила за собой короткую тишину. Когда-то Инеж, выпутавшись из темени «Зверинца» и выйдя на чахлый свет солнца, сомневалась, что однажды сможет столь беззаботно смеяться. Когда-то она сомневалась, что причиной её смеха мог быть чопорный и степенный Каз. Теперь же сомнениям не оставалось места.       Вот только эта идиллия была временной. Стоило только вспомнить, с чего всё началось.       — Я… не знаю, как дальше, — виновато призналась Инеж. — У тебя есть идеи, как вывести меня из этого сна, если я снова в нём окажусь?       Вопрос весьма неординарный, из разряда фантастического, но у Каза Бреккера всегда были планы на все случаи жизни. Будучи семнадцатилетним мальчишкой он вывел её из Ледового Двора, из которого никто до них не мог выбраться живым, годами позднее Каз вывел её из темницы в резиденции Вегенера, действуя на ходу, перекраивая свой план всякий раз, как того вынуждали обстоятельства. Что ему стоило вытащить её из пучины кошмаров, когда те примутся беспрестанно настигать разум?       Каз усмехнулся, но глаза его, напротив, выражали лишь сочувствие. Инеж и не знала, что они так умели.       — Я не могу вернуть тебя из снов, — признал он своё бессилие против чего-то, да ещё и против чего-то столь простого, — но могу быть рядом, когда ты просыпаешься. Когда ты возвращаешься в реальность, где я живой. Ты же знаешь, мы с тобой переживали вещи гораздо хуже, чем кошмары.       — А если я проснусь, а тебя рядом не окажется?       — Тогда включи свет и проверь лучше. Я не могу уйти далеко, — продолжал Каз вплетать ей в душу надежду, которую сознание предательски отвергало. — Значит, я в соседней комнате. Или на кухне. Или в подвале. Или, может, в доме какого-нибудь земенского фили: граблю его сейф. Я всё равно вернусь, хоть и с опозданием.       — С кошельком? — тепло улыбнулась Инеж, и мир, такой холодный, отстранённый, сиротливый, снова становился таким, каким она его любила больше всего.       — С кошельком, — вкрадчиво согласился с ней Каз, заботливо поправив за ухо выбившуюся из её волос прядь. — И с новым кинжалом. С гравировкой из танцующих ежей на черенке, если хочешь. Назовёшь его в честь ещё одного святого, который любил животных.       Приглушенно засмеявшись, она порывисто подалась вперёд, чтобы поцеловать его в лоб, в оставленный чередой её ошибок шрам, в полуприкрытое рассеченное рубцом веко, в наполовину сомкнутые губы. Чтобы почувствовать, как он пылко отвечал ей на её порыв, как умело пленил ревущий в агонии страх. Чтобы возрадоваться, что он рядом, что после всего случившегося, того, что она сделала, о чём молчала, Каз хотел быть рядом и позволял ей быть с ним.       И чтобы осознать: она просыпалась в правильной реальности. Самой правильной. Такой, для которой не существовало аналогов.       — Давай спать, — шепнула Инеж в прерванный поцелуй.       Каз в ответ издал вкрадчивый смешок, и железная длань улеглась аккурат ей между лопаток.       — Спокойной ночи, — выдохнул он насилу слышно. — Если тебе снова что-то приснится и если я не буду спать, то я тебя разбужу. А если нет, то я сам приду в твой сон и устрою в твоей голове переворот. Построю там новый Кеттердам, с одним мной — без признаков казни.       — Звучит как неплохой план, — сонливо похвалила Инеж его идею. — Тогда я надеюсь на тебя, Каз. Спокойной ночи.       Она хотела было плюхнуться на свою подушку, забыться сном, решительно шагнув в новый изощрённый сценарий прошлого, но в какой-то момент, задумавшись ненадолго, отмахнулась от этой затеи. Вместо того Инеж фривольно устроилась на нём, уже собирающимся отвернуться, уйти в мир своих грёз, о которых она ничего и не знала, и, наконец удобно улёгшись, уткнулась макушкой Казу в шею.       И тогда, когда она забылась полудрёмой, над ухом прошелестел вздох:       — Надо же, — пробормотал Каз, проведя рукой по её спине. — А я думал, что большая кровать — это инвестиция в комфорт, а не в то, чтобы меня вытесняли мелкой акробаткой.       Издав не бесхитростный смешок, Инеж приоткрыла один глаз.       — Ты знал, на что подписываешься, — елейно ответила она, насупившись за «мелкую».       — Я надеялся, что ты спишь компактнее, — фыркнул Каз с липовой ворчливостью, и фальшь умело выдавала сноровисто выскакивающая забота, когда он уткнулся носом ей в волосы: — Тепло?       — Да, — благоговейно вымолвила Инеж.       И услышала, как Каз над ней хмыкнул.       В следующую секунду он обнял её одной рукой, а другой, стараясь не потревожить доселе шаткий сон, потянулся к одеялу. Ткань, взметнувшись над ними, обволокла её маленькое тельце тенью, погодя немного укрыв собой, будто защищая от круживших вокруг постели чертей.       — Ну ладно, — смирился Каз со своей участью. — Оставлю тебя так… как бонус к кровати.       Он вряд ли увидел, как она, вперившись во мглу смеженными глазами, улыбнулась краешком рта, уже не боясь. Каз под ней, в её реальности, живой, как бы ни отрицали того во снах, как бы ни описывали в красках, что ему отрезали голову, раздали конечности — вплоть до пальцев — по всему Совету, распотрошили и набили внутренности соломой. Могло ли быть что-то важнее того, даже если ей придётся с ночи на ночь просыпаться из-за гнусавого хохота Гарвана, глумливо благодарившего за то, что она помогла им оставить от Каза холодный изрезанный труп?       И безмолвие вновь окутало комнату.       Вот только теперь она не была пугающей. Она была безопасной, словно даже луна и звёзды удосужились отступить, дать ей время на передышку.       И, может, этой ночью — и следующей, и все остальные после неё — Инеж больше не приснится смерть, не приснится пожирающий Кеттердам рдяной огонь, не приснится ни одна тварь из Совета, а даже если то настигнет её в очередной раз, она, стоя у холма в самом сердце этого ада, сможет взять контроль над собой и напомнить: Каз придёт за ней. Всегда.