Дьявол под прикрытием.

      Она очнулась только в миг царствования чернильной темени, и свет настольной лампы нахально царапнул по глазному яблоку. Колючая, брызжущая горечью реалия на ощупь ветхая, как угрожающе покачивающийся карточный домишко — дёрни пальцем не туда и не так, и всё стремглав сокрушённо развалится (но, если посмотреть правде в глаза, честно не отводя взгляда, разве в её случае он не разваливался уже, да ещё и с той частотой, с которой подавно должны были остаться одни руины?).       Выбираясь из пут полудрёмы, — или что с ней там произошло? — Инеж чахло схватила воздух приоткрытым ртом и подслеповато воззрилась в пустоту.       Отголоски головной боли слабо пульсировали в висках, затылке.       Что-то в душе шелохнулось. Воспоминание, не иначе. Некогда потерянное, унесённое в бездну сотворённого роковым падением беспамятства воспоминание. И сердце, словно силясь вырваться из тюрьмы грудной клетки, сначала со всей дури содрогнулось, после чего, не сумев выбраться, болезненно стиснулось в чьей-то стальной хватке. Стиснулось так, что ей хотелось тому вторить, сжаться до ломоты, пронзительного хруста в костях.       Воинственный глас возмездия тут же глох под тяжестью вины и скорби.       «Я приду за тобой, Инеж».       «Я приду, даже если мне оторвут ноги и руки».       Не случись ей быть такой слабой, она бы сжала пальцы на подушке, съёжившись, зажмурившись до пестрящих в чернилах сомкнутых век цветастых пятен.       «Тогда где ты?»       Почему он не приходил за ней, если обещал? Почему не выжил, если всегда выбирался живым из-под тысячи остро наточенных ножей, которые пронзали его едва ли не под всеми существующими углами? Почему не спешил спасти её, как делал это столько раз прежде?       Чей-то голос, зарывшись ей глубоко в черепную коробку, в ответ на те стенания злорадно рокотал: «это ты виновата».       Её дыхание участилось, как только былая слабость принималась исподволь, будто неохотно, тлеть, но чем больше Инеж пыталась в полной мере осознать происходящее, смириться с неумолимой явью, тем темнее становился мир вокруг. Само понятие вины выжигало брешь в сознании, оседало на некогда поздно произносившим слова прощения языке горьким металлом, но разве не она сама стала причиной потери того, что столь долго и надёжно держало её на плаву? Разве не её слабость в конечном счёте стала причиной падения всего?       «Он бы не оставил меня… — прозвучала вырвавшаяся из пучины мысль. Глупая и бессильная, но нестерпимо желанная.       И за ней, как будто наперегонки с невыносимой правдой, чёрным по белому:       …если бы я не позволила этому произойти».       Если бы не её череда поспешно принятых решений. Если бы не её предательское, с позорной опаской высовывающееся из укрытия «а вдруг?». Если бы не то мгновение — одно, ничтожное, растянутое в вечность, когда она только подумала о том, чтобы самонадеянно пойти против планов Каза.       Если бы просто не она, он бы не исчез, не погиб, не растворился в чужих нахрапистых криках.       — Призрак? — всколыхнуло тишь её раздумий.       Вздрогнув, Инеж резко вскинула голову. Глаза бегло округлились, и вкупе с её незавидным состоянием за таким неосторожным действием тут же последовала режущая боль в висках.       Подле неё, неловко примостившись на краю кровати, сидел озарённый светом ночника господин Мередит. Лютиковые глаза советника сосредоточенно наблюдали за ней, выискивая невесть что, невесть зачем, и Инеж не могла и представить, как долго он находился в её комнате, пока она бессознательно лежала (но, по факту, комната принадлежала вовсе не ей, а Гарвану: она в ней лишь временный гость и пешка в его таинственной кровавой игре). Если задать вопрос ещё точнее, то уходил ли он вообще?       Первую минуту в его взоре туго переплетались неверие и нечто, обманчиво напоминающее страх, но враз то померкло, исчезло, и на смену тому явилось более присущее Гарвану равнодушие.       — Ты потеряла сознание, — сухо констатировал он, и, не получив от неё ни единой оценки произошедшего, добавил безразлично: — Помнишь что-нибудь?       «Убийца», — норовила ненавистно извергнуть каждая частичка её существа.       Картина, покрытая чёрным пятном загадочности, принялась обзаводиться вполне ясными очертаниями и раскрываться перед ней всеми тонами и оттенками. Она напала на Гарвана, вспомнив всё, будучи убитой тем, что по вине забвения так долго жила в доме лжеца и главного убийцы Каза. Она потерпела поражение из-за побочных эффектов таблеток, потеряла сознание в разгар боя, рухнула в руки этого ирода.       Руки. Он отрезал руку Каза.       «Напади на него», — верещал тот же голос, что прозывал визави убийцей.       «Давай же! Атакуй его! Задуши его! Выколи ему глаза! Каз ведь заслуживает того, чтобы ты наконец-то отомстила за него!»       — Нет, — вяло отозвалась Инеж, для наглядности протерев уставшие глаза кулаком, точно только вырываясь из силков недавнего обморока. — Я… что произошло?       Губы господина Мередита сжались в тонкую линию от услышанного. Она могла поклясться, что только что узрела, как просквозило разочарование в его холодно блестящих глазах, как с пугающей спешкой увядала вся надежда на то, что ожидаемое возвращение её воспоминаний не было таким недосягаемым.       — Ты пыталась напасть на меня, — отрезал он, но в этих словах, как ни странно, почти ни единого укора.       — Я… — попыталась Инеж придумать хоть что-то в своё оправдание, чтобы отвести подозрения, но оказалась нещадно перебита:       — Ты взяла в руки нож, — жёстко отсёк Гарван, но вместе с тем, как, наверное, учили советников, — и, к собственной боли подмечая, как говорил когда-то Каз — сдержанно и отстранёно. — Ты знала, что раньше, когда ты была ещё бандиткой, твоим главным оружием были клинки? Помнишь это?       Инеж нахмурилась настолько правдоподобно, насколько могла.       — Я бы не взяла нож, чтобы убить человека, — решительно возразила она.       Вот так. Правильно. Никак иначе.       Она не в состоянии бросаться в новый бой, когда ещё недавно был проигран первый. Сейчас в её силах только поджать хвост и залечь на дно, зализывать раны, готовясь к решающей битве и скармливая Гарвана ложью, якобы она до сих пор не помнила, что произошло. Не помнила, как он стоял перед ней в сосновом лесу, стиснув алую от крови кость, на которой бескровно свисала отрезанная ладонь Каза.       Господин Мередит кивнул. Кивок, однако, вышел не таким решительным, как её гордые протесты.       — Возможно, твой разум всё ещё в забвении, но твоё тело вспоминает, — вслух предположил советник. — Раз ты не помнишь, — процедил он так, как если бы этот нюанс всё ещё рассматривался с подозрением, — то можно считать твою выходку за побочный эффект медикаментов. Мне стоит быть осторожным, Призрак. Казалось, ещё немного, и ты разрубишь меня на куски.       А она хотела. Инеж очень этого хотела.       Там, столкнувшись с ним один на один, схватившись за нож, она была убита горем. Каз всегда говорил, что такие люди опаснее всего: им нечего терять. Он был прав.       Какой ответ она могла ему дать?       «Наверное, я просто почувствовала опасность. Вы ведь не думали, что я могу принести вред без причины, господин Мередит?»       «Память ещё вернётся… и мне интересно узнать, почему я хотела вас убить».       «Вы не боитесь, что я всё вспомню? Я боюсь. Боюсь, потому что тогда, скорее всего, вам будет намного хуже, чем мне сейчас».       Инеж вытолкнула с раскрытых губ тяжёлый выдох.       — Мне очень жаль, господин Мередит.       «Я убью тебя».       — Я ничего не помню.       «Ты ответишь мне за Каза».       — Видимо, это и правда таблетки.       «Ты вырвал его из этого мира, но теперь я заставлю весь мир отвечать за него через тебя».       — Я надеюсь, что этого больше не случится.       Гарван смотрел на неё долго, практически скальпирующе, — да и как ему смотреть ещё на человека, который только что норовил убить его ножом для фруктов? — будто сумей он, окажись только в его власти такая способность, он бы немедля ворвался в её разум и прознал, была ли доля неправды в её словах. Казалось, в миг их общего безмолвия он всё выискивал в услышанных речах хоть одну трещину, пусть даже самую мизерную, чтобы можно было дотянуться до истины.       Исходящее от ночника светило тянуло по его скуластому лику вереницу теней, и в приглушённом свете Гарван куда больше напоминал истукана, нежели живого человека, и в глазах его — блеск хищной догадки.       Но он всё же кивнул, как если бы сделал вид, что поверил и принял такое предположение.       — Что ж, — выговорил Гарван с лёгкой натяжкой, позволяя себе верить, но ещё не до конца, ещё силясь отыскать во всём правду, которую она могла утаить, — я приму это как объяснение.       Советник поднялся с её постели неспешно, с невесомой опаской, но в движениях его сквозила пугающая точность. И сам он — истинный коварный охотник, с терзающим его сомнением покидающий логово, в котором корчился в мудрёной западне пойманный им же дикий зверь. Тот самый зверь, что до поры тихо лежал, раненный и обессиленный, но с каким-то нетерпением выжидал момента для ответной атаки.       Гарван остановился у двери. Он не повернулся, но голос его звучал глухо, как из коридоров особняка:       — Тебе нужно отдохнуть, — нарочито бесстрастно отметил советник, и даже с такого ракурса Инеж удалось подметить, что его взор отчего-то опущен вниз. — Я оставлю тебя. Если почувствуешь себя хуже, обязательно предупреди меня. Желательно без ножа. Это спасёт нас… от многих неприятностей.       «Уйди!» — хотела крикнуть она ему вслед, кинуть что-то, что обязательно раздробило бы ему череп, но он не заслуживал столь быстрой и лёгкой кончины.       Щелчок замка, точно услышав её мысли и сжалившись, отозвался громче положенного. Когда господин Мередит исчез в коридоре, оставил её одну, тьма вокруг неё стала гуще.       Вопреки мягкому свету ночника комната почудилась склепом.       Инеж вновь припала лицом к подушке и, дрожа, обняла себя за плечи, представила, что это вовсе не её руки так хватались за неё, не они удерживали её от рокового падения в новую бездну.       — Каз… — насилу слышное, в никуда ранней ночи.       Имя, что всегда было якорем. Имя, которое отныне ещё и кнут, петля на шее.       Воспоминания не возвращались — выжигались. Как клеймо, оставленное калённой железякой на уязвимо-голой коже: тёплая ладонь Каза в её руке, скрежетавший родной голос, опрометью брошенный в её сторону жадно-любящий взгляд, обещание всегда приходить за ней, его горячая кровь, в которой она увязла по самые локти в тот день.       Он умер, потому что она оступилась. Доверилась не тому. Схватилась за первую попавшуюся возможность, не обдумав риски.       — Каз, — уже чуть громче, чётче, но все едино шёпотом, впервые за последние месяцы не таившем в себе ни презрения, ни оторопи. — Прости меня.       Инеж помнила, как лихорадочно повторяла слова прощения в сосновом лесу, только осознав, что вопреки всем надеждам она потеряла Каза навсегда. Помнила, как прижала к себе мёртвое коченеющее тело, как зарылась лицом в растрёпанные боем окровавленные волосы, как тряслась от глухих рыданий. Услышал ли он хоть одну из её бессмысленных мольб о прощении? Придал ли тому значения, догадался, что умирал он по её вине? Или же она опоздала, принялась рассыпаться в извинениях слишком поздно?       Она снова одна. В тишине. Громкой, пугающей, замогильной.       Комната дышала ночной теменью.       А в груди тем временем живое, точно алеющее пламя, обещание заставить всех и каждого жестоко ответить за его смерть.       Даже если её судьба в конце этой войны умереть вместе с ними.

* * *

      — Почему ты так на меня смотришь, Призрак?       У неё ровно неделя, пока Гарвана не отошлют на расследование в Эйл Комеди. Один день уже оказался потрачен на то, чтобы вспомнить всё и совершить импульсивную — и оттого весьма прискорбную — попытку нападения.       По ощущениям дух Каза постоянно стоял за ней, угрожающе возвышался, настойчиво дышал в затылок, своим фантомным присутствием строптиво подталкивая как бесхребетного ребёнка побороться и искупить свою вину. Ему-то наверняка знакомо это чувство: он сам семь лет не то жил, не то существовал, нестерпимо мучимый призраком брата, в памяти его оставшимся скорее уродливо вздувшейся зелёной субстанцией, нежели человеком.       Инеж опустила взор на своё гротескное отражение, кривившееся в чайной глади.       — Просто… — протянула она неловко, ткнув пальцем в ручку чашки. — Задумалась.       Анализировала, если отыскать более подходящее слово. Сопоставляла факты, искала зацепку, пыталась понять, за какую нить лучше дёрнуть, а какую стоило оставить нетронутой.       Тогда, в дни забвения, господин Мередит успел вызвать у неё чувство, опасно — пусть и слегка — громоздившееся над симпатией. Иначе не найти логичного объяснения её спонтанной смуте, когда она обнаружила его в резиденции, целующим холёную ладонь Виви Вегенер, но если отбросить то, что теперь сей факт прожигал в ней ярость и отвращение, разве не замечалась в ней до этого болезненная любовь ко всем, кто в самый тяжёлый период жизни проявил к ней весьма извращённый подвид помощи? Каз тоже не был рыцарем, который доблестно спас её из рабства, но сердце, оказавшееся падким на всё душевно карикатурное, всё равно полюбило его.       Ещё в те дни, когда она тайком пробиралась в этот особняк и придумывала план восстания, Инеж подмечала, что Гарван порой до ужаса напоминал ей Каза. Тогда это было не так мучительно: в Казе всё же всегда преобладало некое хроническое хладнокровие, которое он гнал лишь рядом с ней, пока в Гарване сквозило ехидство.       Но так было раньше.       — Весьма интересно, — без тени эмоций отсёк он, и Инеж не могла точно сказать, в самом ли деле ему интересно или это очередной едкий комментарий. — О чём именно ты задумалась?       Так было раньше. Теперь же ей иногда казалось, что в Гарвана поместили Каза.       Что изменилось в нём? Что стало за последние месяцы? Куда делся тот лукавый тон, которым он то и дело говорил с ней раньше, ещё не сознавшись, что вскоре нагло и бесчестно сдаст её властям как преступницу? Почему она смотрела на лжеца и предателя, а разум горестно молвил едва ли не на каждую его реплику: «как похож на Каза!»       И это ненормально, с какой стороны ни глянь.       Видеть покойного возлюбленного в его убийце, думать об их схожести, когда можно было прикончить человека напротив уже сотню раз — это априори ненормально.       Инеж сложила руки домиком, стараясь выглядеть как можно более непринуждённо.       — Господин Мередит, нас что-то связывало в прошлом?       Не слишком провокационный или раскрывающий подноготную вопрос, но и его достаточно, чтобы потихоньку загонять Гарвана в угол.       Однако он оставался — с виду, а что внутри него ей неведомо — абсолютно невозмутим. Казалось, с куда большим интересом советник разглядывал пузыри на светлой кофейной пене, нежели слушал её.       — Связывало? — переспросил Гарван, хмыкнув. — Как любовников, имеешь в виду?       Инеж потребовались все усилия, чтобы не сморщиться.       «Когда мне будет позволено раскрыться и напасть на тебя, первым делом я отрежу твой поганый язык и скормлю его уличным псам», — мысленно дала она им обоим клятву.       — Я… не уверена, что мы могли быть друг другу кем-то в таком ключе, — смято проговорила Инеж. — Хотя… кто его знает? Когда-то я отчаянно не хотела верить, что меня могло что-то связывать с Грязными Руками, да ещё и что-то, как вы с господином Кензи говорили, романтическое. Вдруг вы мне сейчас придумаете печальную историю о пауке, который тайно изменял…       — Нет, Призрак, можешь не беспокоиться, — безмятежно прервал её Мередит. — Уж преступницы не в моём вкусе.       «И как я это только переживу?» — чуть было не буркнула она вслух.       Однако чёткого ответа на первый вопрос Инеж так и не получила.       Чёртов вегенеровский змей! Он с неведомой ей ловкостью играл ею, маневрировал, огибая столь заковыристые вопросы с какой-то пугающей выверенностью. Уж не окончится ли её афера тем, что вместо того, чтобы загнать противника в тупик, она так глупо сдаст себя? Но если посмотреть на всё иначе, не Гарван ли ещё вчера сердечно сознался ей в пору кровавого рассвета, что он натворил немало вещей, за которые она, обретя память, непременно его возненавидит?       И Мередит оказался прав: она ненавидела его.       Сидеть с ним за одним столом, как будто не происходило событий минувшего апреля, делать вид, что она не помнила, как он клялся, что не сдаст их Вегенеру, а на следующее утро стоял перед ней с отрезанной рукой Каза в своей стальной хватке — это невыносимо.       Но разве не он вчера выражал чистосердечные сожаления, что её постигла такая тяжкая участь, как очутиться в теле четырнадцатилетней девчонки, которую корили за вышибленные из памяти преступления? Что тогда за диссонанс с ним происходил? Неужели из вынужденного сотрудничества и выгодного для обеих сторон сожительства Гарван, перенеся лишь святым ведомый катарсис, так резво перекочевал к привязанности?       Инеж снова посмотрела на своё отражение в чае.       Оттуда на неё смотрела охочая отомстить кровью женщина.       — Что случилось с Казом?       Вопрос потревожил тишину неожиданно. Казалось, Инеж сама его не ожидала, выпалила чисто первое, что прозвучало в голове, но она и не жалела о своём выборе.       Советник застыл, так и не поднеся чашку ко рту. На какой-то миг Инеж узрела в золотых глазах Гарвана искру страха, которую он поспешил скрыть от неё.       Она смежила веки, взирая на него с презрением, пока он того не видел.       «Ну давай, скажи мне, что вы с ним сделали?»       — Я думал… — хрипло начал отложивший чашку господин Мередит, но, прежде чем продолжить, прокашлялся в кулак и заговорил твёрже, но при всём том оставаясь абсолютно непроницаемым: — Я думал, что тебе это уже известно, Призрак. Мы его выпотрошили.       — Я помню, — кивнула ему Инеж.       И тут же прикусила язык, едва успев совладать с мимикой, когда лицо чуть было не озарилось потрясением, но Гарван, благо, кивнул ей в ответ.       Я помню. Всего два слова, а воспринято совершенно по-разному. Для Гарвана то означали въевшиеся в память чванливые оды советников, когда-то кичившихся перед ней, с каким зверством они разорвали Каза. Будто то и дело ожидали, когда она не выдержит, выдаст себя, накинется на одного из них, веля больше никогда о нём такого не говорить. Инеж, на деле, помнила куда больше слов: и надежду, когда бессознательно лежавший под солнцем Каз вяло открыл глаза, вскоре попытавшись сказать ей что-то, и то, как она угасла, когда его голова безвольно качнулась, а веки сомкнулись вновь, как и бывало то у умирающих.       Вот только Инеж помнила и то, как незадолго до этого один из советников, схватив уже избитого его за шиворот, принялся намеренно громко — для неё — рассуждать, отрезать ли ему голову или вторую руку.       — Но я не про это, — попытавшись притвориться напуганной девчушкой, трепещущей при одном упоминании об убийце, возразила она. — Что случилось с его трупом? Куда вы его дели?       Незаметно для Гарвана Инеж сжала руки в кулаки.       Главное — не смотреть на нож, опасно лежавший у её тарелки, потому что если она сейчас же услышит из уст этого гада, как они вскормили останками Каза уличных собак, то совладать с собой окажется задачей практически непостижимой.       — Никуда, — безмятежно ответил советник.       Этого Инеж, готовившаяся услышать самую изощрённую расправу над покойником, явно не ожидала.       — То есть? — уточнила она. — Вы… оставили его? Просто оставили там, где он и умер? — и, получив кивок, Инеж ещё сильнее удивилась. — Но почему? Раз в Совете у всех такая паранойя, что Каз мог выжить и вернуться, то не логичнее было принести тело Его Величеству, чтобы он сам удостоверился?       — Видимо, Вегенер не хотел, чтобы мы таскали всякую дрянь в резиденцию, — фыркнул вновь принявшийся за кофе Гарван. — Поэтому мы оставили Бреккера в лесу. Думаю, его давно доели дикие животные.       Какой-то отдалённой частью, ещё не помутнённой жаждой возмездия, Инеж ясно осознавала: это провокация. Гарван наверняка подозревал, что она таила от него возвращение памяти, и намеренно нажимал на ещё не зажившую рану, чтобы разбередить её пуще прежнего, сделать настолько большой, чтобы с лёгкостью просунуть в неё руку.       Она порой импульсивна, хотя ранее могла совладать собой лучше любого из их легендарного секстета, — за исключением Каза, разве что — но сейчас этому качеству уж лучше не высовываться.       — А вы, — инфантильно протянула Инеж, не глядя на советника, — тоже думаете, что он и правда мёртв? Вы никогда не сомневались?       — Почему я должен? — небрежно переспросил Гарван, всем видом выражая, что подобные вопросы его давно изнурили.       — Все вокруг только об этом и говорили, а кто-то говорит до сих пор. Даже господин Роллинс, когда он был ещё жив, а ведь он был важным человеком в Бочке. Я помню, как на моём слушании он заявил, что Каз Бреккер — настоящая канальная крыса, которую так просто не убьёшь, что он всегда выживал, всегда возвращался. Вы никогда не возвращались туда, на место убийства? Не проверяли, на месте ли тело, пусть и изувеченное? Или вам кажется, что его сразу съели медведи?       Имя Роллинса Инеж произнесла едва ли не с ненавистно рычащим «р».       Дело вовсе не в том, что вся трагедия Каза началась с его грандиозного обмана. У Инеж было много времени на раздумья, поэтому теперь не было сомнений: Пекку Роллинса убил господин Мередит, — и, скорее всего, произошло это в ночь, когда она впервые попыталась сбежать от него — в одну из их встреч гневно отсекающий, что когда престол достанется ему, он вычистит Кеттердам от всего бандитского сброда.       Она даже не знала, гениально или глупо возглавлять отряд и тратить недели на расследования, ведя солдат по кругу в поисках убийцы, которым он сам являлся.       Советник издал едкий смешок.       — Ты сказала «которую так просто не убьёшь»? Ну так мы и убили не просто, — с тем свойственным Гарвану, которого Инеж запомнила, ехидством, оповестил он её. — При нас были отравленные оружия, Призрак, поэтому те, кто хватается за головы всякий раз, как слышит про Грязных Рук — кучка трусливых идиотов. Я знаю, что мы выиграли эту битву. Я просто знаю. Это так же очевидно, как и то, что за окном сейчас солнечная погода. Потому не стоит бояться: он тебя не украдёт.       Серебряная ложка, лежавшая рядом, слабо блеснула на свету, когда Мередит потянулся за ней. Что-то в Инеж при этом обломилось.       Она хотела верить, что всё из-за того, что раньше она никогда не действовала в одиночку.       — Надеюсь, — рассеянно хмыкнул Гарван, — я ответил на все интересующие тебя вопросы? Потому что мне скоро выходить.       Инеж молчаливо разглядывала стол, как если бы её заинтересовали тонкие росчерки на тёмной древесине больше, чем их разговор, но не спешила ответить. Да и что бы она ответила, когда в ней всё так яростно и неудержимо билось, грозясь сорваться наружу, закрыть глаза на предыдущий план не рыпаться раньше времени и оставить воспоминанием о Гарване только кровавое месиво?       Не сейчас. Не сейчас. Не время.       Плохая была затея устроить ему допрос. Своим молчанием Инеж только подставляла себя, сильнее вызывала подозрение, что она помнила обо всём, но слова, за которые она квёло хваталась в уме, царапали горло наждаком и не извлекались из немоты.       Инеж вздохнула, силясь не выдать мимикой, как её подкосили события последних нескольких часов.       — Да, — тихомолком выдала она. — На этом вопросы закончились.       Уходя, Гарван оставил ей треклятую таблетку. Инеж привычно закинула её в рот.       Но когда советник, уходя, захлопнул за собой дверь, она выплюнула лекарство и стиснула в кулаке, превращая крохотный овал в отвратительно-синее крошево.

* * *

      Ещё в первую ночь, только вспомнив всё, Инеж высекла в подсознании кончиком метафоричного клинка: таблеткам пора положить конец, и действовать надо осторожнее, чтобы не попасться как в первый раз. Ей не хватит остатка недели, чтобы вывести из организма всю дрянь, вызывающую почти чудовищное недомогание, но хотя бы от крохотной части она могла избавиться и подвести себя ближе к решающей схватке с Гарваном.       И всё-таки ей было не по себе, но сомневаться слишком поздно. Одно единственное решение всех проблем Инеж любезно оставила себе в тот день, когда сказала Казу, что будет выбираться в город для разведки, а вместо этого направилась к советнику, строившему козни против Вегенера.       Она прикрыла глаза. Тревожная тишина висела повсюду: в коридорах, комнате, — любой, которая здесь была — в полупустом и чересчур одиноком для одного человека — да даже для двоих — особняке. Безмолвие казалось бесконечным и тягучим, таким, которое не зазвенит, а, скорее, утопит в себе, заставит увязнуть. Словно глухое ожидание, что вот-вот оглушительно разразится грозой, или витиеватое сплетение паутины, в которой путалась мухами целая плеяда наспех разбитых судеб. Ни крика, ни шёпота, ни предвестия неминуемого — тишь эта просто была, просто существовала, липкая, вязкая, будто древний морок, лоснящийся с оконных рам в одночасье с прозрачным роем дождевых капель.       Но Инеж знала, что и в ней кто-то был. И в ней кто-то прятался.       И этот кто-то, блуждавший по замершим в полуночном мраке коридорам, только что галантно постучался в её дверь.       — Призрак, — позвал её голос Гарвана. — Позволишь войти?       Недовольно подняв голову, Инеж кивнула, но, вспомнив, что советник её не видел, кинула беглое «да», понадеявшись, что звучала она не слишком резко.       Дверь открылась тихо. Гарван ненадолго застыл у порога, прежде чем тяжеловесно пройти, и она, хоть и не теряя бдительности, обратила внимание на то, что зашёл советник к ней с чашкой чего-то дымящегося и источающего душистый аромат.       Не успела Инеж ничего проронить, как он протянул ей напиток.       — Это «Кровь и мята», — чуть менее чопорно, чем ожидалось, пояснил господин Мередит, не дождавшись её вопросов. — Перед работой я зашёл к твоему лекарю и спросил, что может притупить побочные эффекты твоего лекарства. Может как ослабить помутнение рассудка, так и убрать слабость. Это керчийский фруктово-травяной настой.       Инеж бесшумно вдохнула. Пахло малиной, мятой, чем-то напоминающим бергамот, и множеством чего-то, чему она не могла дать название.       Выдавив из себя благодарную улыбку, она потянулась к чаше.       — Благодарю вас, господин Мередит.       «Спасибо, что помогаешь вырыть тебе яму».       Подумать только: она сегодня утром только отказалась от приёма таблеток, чтобы вернуть утраченные на лечение силы и застать его врасплох, а Гарван, сам того не ведая, ещё и помогал ей в этом. Быть может, к концу недели она будет вовсе не так слаба, чтобы вызвать его на бой и одолеть?       Советник выпрямился. Инеж готова была поклясться, что края рта его дёрнулись, как если бы он хотел ей улыбнуться, но, будто вовремя отдёрнув себя, вспомнив, кто он такой, а кто она, снова нацепил маску хладнокровия.       «Нет, Призрак, можешь не беспокоиться. Уж преступницы не в моём вкусе».       — Сегодня ты должна была быть в резиденции. Вегенер хотел тебя видеть, — нежданно поведал ей Гарван.       — З-зачем? — с деланным беспокойством уточнила Инеж, для пущей правдоподобности боязливо сжавшись при упоминании короля, хоть всё в ней так и рвалось покончить с ним так же, как и с человеком напротив.       — Просто проверка. Как и в прошлый раз, — безразлично отрапортовал советник тоном истинного политика. — Но вчерашний день был и впрямь тяжёлым. Я подумал, как бы ты не повторила подобное перед Вегенером, потому что за такую авантюру тебя бы немедленно казнили. Я сказал, что ты серьёзно заболела и заразна. Выдумал какую-то страшную сулийскую болезнь. Кажется, он поверил.       Инеж закатила глаза, расслышав поддёвку в его словах.       Но с каких пор он превратился в её камердинера, да ещё и настолько… Инеж попыталась прогнать из головы «заботливого» и все похожие обозначения. В прошлую проверку, когда она внезапно осмелела и принялась роптать, что не пойдёт, он тут же усмирил её смелость и рявкнул, что если будет надобно, она приползёт в резиденцию наполовину убитой с кровати до самих ног Вегенера.       Что ж, если так, то она в скором времени заставит что Вегенера, что Гарвана ползать уже у её ног. Или попытается, если не погибнет в процессе по стечению глупых обстоятельств.       — Тогда, — прокашлялся он, вырвав её из раздумий, — спокойной ночи.       Инеж простодушно угукнула.       — Спокойной ночи, — отозвалась она, послав советнику слабое подобие улыбки.       Но только дверь захлопнулась за ним, как всё то с неё враз слетело.       «Нет, Призрак, можешь не беспокоиться. Уж преступницы не в моём вкусе», — снова, как набатом, как в безумном хороводе, в котором ей невмоготу остановить эту кутерьму.       Сколько бы он ни заверял её, Инеж никогда не поверит, что рычагом его изощрённо-дружеского настроя являлось желание обеспечить ей комфортные условия для восстановления памяти. Поведение Гарвана выходило за все мыслимые рамки, как ни пытайся поправлять предательски сползающую машкеру равнодушия. Что взыграло в нём? Праведный глас очнувшейся совести? Чувство вины за то, что он сделал с ней после её попыток помочь?       Или же…       «Неужели? — про себя хмыкнула Инеж, сверля прищуром закрытую дверь. — Вы полны сюрпризов, господин Мередит».       Привязанность. Мерзкое слово, но легко превращающееся в целый спектр проблем, потому что с него зачастую возрождалось чувство сильнее. Можно ли отрицать, что за проведённое в одном доме время Гарван успел привязаться к ней? Пускай это и звучало бессмыслицей, но если посмотреть на всё иначе, разве Инеж сама не становилась жертвой этой пресловутой привязанности? Она ведь не хотела чувств к Казу, не хотела любить его, не хотела привязываться к нему, но её сердце подавно решило всё без участия своей хозяйки. Быть может, и господин Мередит стал мучеником того чувства?       Быть может, в нём расцветало нечто другое: прекрасное для других женщин и отвратное для неё, раз уж это к ней и относилось и исходило из кого-то вроде него.       Но кто мешал ей найти в этом дефекте свой эффект и воспользоваться им?       Инеж помрачнела. Она ещё долго примется корить себя за то, будет гневаться, прозывать эту мимолётную вспышку чем-то отвратительным по отношению к своему развращённому прошлому, но ей вспомнилось, как Хелен обучала её тонкостям соблазнения мужчин перед первой ночью с клиентом. Ей ничего не мешало примерить старо-ненавистную роль сулийской рыси, опьянить Гарвана спонтанной женской лаской, чтобы в подходящий момент, когда он утеряет бдительность, воспользоваться его уязвимостью и нанести решающий удар ножом.       «Нет», — отсекла Инеж резко и неумолимо, точно пререкалась с кем-то невидимым, настаивающим, что это был единственный выход из их ситуации.       И этот кто-то продолжал стоять на своём:       «Почему? Каз не заслуживал, чтобы ты примерила маску и использовала её как кинжал?» Ненадолго отложив выданную Гарваном настойку, Инеж прикрыла лицо руками, и поле зрения стремглав окунуло чернилами.       И у этого бестелесного кого-то не было ни имени, ни прозвища, ни пола, но она пошла с ним на уступки и согласилась отложить вариант с возвращением сулийской рыси в качестве плана Б.

* * *

      Если к ней и возвращалась энергия, то весьма медленно, будто неохотно. Одно лишь радовало: былое желание постоянно валяться в постели и набираться сил принималось потихоньку исчезать, давая возможность почти без преград гулять часами. В тот день, случайно оказавшись на митинге, Инеж не утомил недуг таблеток только из-за адреналина от ропота горожан и множащейся трели выстрелов, но в остальное время пройти привычный путь для неё было сродни пешему марафону от одного угла Кеттердама до другого.       Но прогулки — это привилегии той Инеж, затерянной в забвении и ничего не мыслящей. У этой, выросшей на глазах, готовой снова взяться за клинки, были вещи поважнее.       Она вспомнила, как Мджумбе поволок её по всему особняку, как просвистела в метрах от неё стальная трость, аккурат приземлившаяся на пол из шкафа Гарвана — шкафа, в котором этой клюки быть не должно. Вспомнила хищный блеск на кончике искусственного птичьего клюва, вспомнила высеченные на свинце глаза, смотревшие на неё так, точно их обладатель, сумей он, сказал бы глумливо: «ну, разве не помнишь меня?»       Трость Каза. Всё это время Мередит держал у себя трость Каза.       Это единственное, что осталось у Инеж от него.       — Ещё несколько дней, — сумрачно заговорил Гарван одним утром, поправляя кедровые волосы у зеркала, — и пора будет вести войско в Эйл Комеди. Сомневаюсь, конечно, что убийца прячется там.       «Сомневаюсь, — подумала учтиво промолчавшая Инеж, набирающаяся сил благодаря керчийской настойке, — что убийца прячется не в этом особняке».       Лжец, убийца, предатель — святые, сколько ещё настолько низких грехов за этим человеком? Гарван врал и предал её, отдав на расправу Вегенеру, с которым он поступал точно так же. Даже по меркам бандитов Бочки это крысиная низость, до которой не каждый отважится упасть.       Ставший ежедневным алгоритм действий — позавтракать, выпить таблетку, попрощаться с советником и выплюнуть лекарство — Инеж выполнила успешно.       Высунувшись в окно, она дождалась, когда макушка удаляющегося Гарвана превратится в невыразительную точку, и стремглав ринулась в его комнату. Шаги по мягкому ворсу ковра не просто тихие, а и вовсе неслышные. Не замирающие, уверенные в выбранном направлении, пускай ещё недавно она мялась у порога, боясь потревожить покои хозяина дома. Теперь ей нужны ответы, нужна расплата, нужен взгляд на то, что было неотъемлемой частью Каза при жизни.       Даже если от этого ей станет в разы хуже. Боль была платой за правду, а правда отныне для неё всё.       Инеж ворвалась в комнату бронзовой молнией. Внутри пахло старым пергаментом и чернилами. Гарван хранил здесь порядок: письма сложены по размерам и размещены в картотеках, а стол практически пустовал, если не считать пресс-папье, бутылки чернил и перьевой ручки. Сколько раз Инеж проходила мимо, заглядывая сквозь приоткрытую дверь, сколько бывала здесь, потому что господин Мередит звал её, она знала: ничего не сдвигалось с места.       Вот только ей не нужны ни письма, ни пресс-папье.       Инеж обернула взор к шкафу, и, не медля больше, отворила дверь. Трость снова, не найдя опоры, сорвалась в короткий полёт, но она подхватила её прежде, чем сталь с лязгом соприкоснулась с полом.       Пальцы полузабытыми движениями прошелестели по тонконогому древку клюки, словно в её руках возлегло нечто сакральное. Словно это живое творение — с сердцем, бьющимся в унисон с её собственным, большее, чем обыкновенная трость, предмет из прошлого, а самое настоящее последнее дыхание Каза, обронённое в тот день, когда ему пришлось ответить за её ошибки.       Свинец отзывался холодом, но и холод этот был родным, таким же, как лезвие кинжалов, которые наверняка достались одному из советников.       Она подняла трость как поднимала бы тело: израненное, измученное, уязвимое. Или, лучше сказать, как поднимала бы Каза, не будь она ослаблена сонмом ран и действием таллия. Стальной клюв насилу заметно мерцал, опалённый золотым лучом солнечного светила, отбрасывая блеск на пол. Инеж знала этот блеск. Знала, как он обрушивался на всякого, кто смел играть с Казом и ещё не представлял, чем эта игра обойдётся.       Инеж вздохнула, прошелестев пальцами по твёрдому затылку ворона, да так, как сделала бы то с Мджумбе, когда удавалось его подловить и ласково взъерошить его чёрные перья. Как ей жить дальше без человека, которому эта трость принадлежала? Как встречать пестроцветные рассветы и рдеющие закаты, неся в себе тяготившую мысль, что он бы тоже мог стать свидетелем этой животрепещущей картины, не прояви она такую вопиющую безалаберность, как довериться врагу? Как жить без того, кто обещал, что её небо упадёт, и чьё небо она бы сама обрушила?       Всё, что было у неё от Каза — это холодная сталь в руках и обрывки его слов в памяти.       Но стоило ей сделать шаг в сторону, — незначительный, невооружённым взглядом его и не заметишь — как уже другой отблеск насторожил Инеж, привлёк внимание. Она потянулась вперёд и напоролась пальцами на тонкий леденящий металл, который смогла узнать лишь двинувшись вглубь шкафа.       «Мои кинжалы!» — в немоту особняка, когда всё в ней кричало, дёргалось, билось в агонии.       Вслепую отыскав черенок и узнав по текстуре кожи свою Санкту-Алину, Инеж потянула на себя клинок. С ним же — и всю кобуру, всю связку кинжалов, и в следующий миг она ещё больше впала в ошеломление, обнаружив, как на лезвии одного из них небрежно висела чёрная кожаная перчатка.       Ещё не схватившись за неё, Инеж догадывалась, что это перчатка Каза. Осмотр только сильнее подтвердил эту догадку. Кто бы ещё оставил на пальцах чёрной кожи эти прорези, чтобы ощущать материал карт и шероховатость ещё не вскрытых замков?       Неужто Гарвану настолько мало трости, что он забрал и перчатки, и её кинжалы?       Её дыхание прервалось, утеряв структуру. Рука, державшая клюку, стиснулась, будто этим действом она была в состоянии удержать Каза, не дать ему исчезнуть, хоть он уже и сделал это. Её клинки, его трость, его перчатки — всё это должно было затеряться в прошлом, в пламени чужого предательства и пыли, поднятой от ожесточенной потасовки в лесу. Но вопреки всем громко брошенным «должны» они здесь, в этом шкафу, тщательно скрыты, как и весь обман Гарвана.       Важные вещи покойника и побеждённого — весьма позорная награда, но в Бочке такое оценили бы.       «Что ты ещё хранишь?» — раздражительно прошелестело в мыслях у Инеж, отчего-то уверенной, что это ещё не конец, что таилось в этом шкафу что-то ещё, что в полной мере сумеет её ошеломить.       Пониже, под грудой шерстяных чехлов, выделилась тёмная древесина, укрытая искусной резьбой, и стоило ей присмотреться, как неведомая вещица оказалась шкатулкой. Она не принадлежала ни ей, ни Казу. Инеж не помнила её, а, может, и не знала. Ни типичная прямоугольная форма, ни цвет, ни даже примечательные узоры не вызывали ощущения, что она её где-то видела, а чужие пожитки ей в такой ответственный момент ни к чему, но не поддаться искушению Инеж всё равно не удалось.       Потянувшись, она торопливо вытащила находку и уложила себе на колени. Возможно, ничего особенного ей не удастся отыскать в шкатулке, либо же всё окажется очередным мёртвым следом, жалким доказательством маниакальной страсти Гарвана.       И всё же дыхание с каждым разом сокращалось, а пальцы, по обыкновению проворные, дрожали. Как будто тело заранее знало то, что разуму будет не под силу принять.       Наваждение — как плеть по оголённым нервам: жалило и жгло, без раздумий и пощады.       Замок шкатулки не сопротивлялся. Щёлкнул, поддавшись, точно с щенячьим терпением ждал этого дня, и узорчатая крышка безропотно откинулась назад.       Секунда. Две. И — ничего.       В голове — пустота.       Темнота.       Тишина. Громкая. Звенящая.       Сама она — в ватной безличной хмари оглушительно рыдающей невозмутимости.       Инеж долго смотрела на диковинку, скрывавшуюся в шкатулке. Стеклянно, отстранёно, и чёрный клюв несуществующего ворона долбил в затылок. Внутри неё — бунт, отказ верить, когда всё начисто снесено, предоставлено ей без прикрас и умаления.       В шкатулке настоящая человеческая рука. Белая, вычищенная от крови, с отрезанным пальцем.              Рука Каза. Обрубок от плоти человека, которого она любила.       Инеж молча лицезрела её, словно силясь отрешиться от увиденного, заверить себя, что это не правда, но тот страшный бунт, при котором ей ещё удавалось выкроить остатки самообладания, возродился в зверский погром.       И с неё, согнувшейся, трясущейся от столь ужасающей картины, от бесчеловечной правды, сорвался на волю громкий хрипящий всхлип.       «О святые, — пронеслась мольба к тем, кто эти мольбы больше не слушал, раз после всех мытарств она оказывалась в такой оказии, и Инеж простерла ладонь, чтобы коснуться мёртвой кожи, обвить своими пальцами его, пусть он уже и не почувствует этого прикосновения. — О, Каз…»       Медленно, боясь самой не зная чего, Инеж сжала его руку, зная, что та не сделает того же в ответ. Совсем как в те годы, когда его страшили людские касания, когда сознание оказывалось не подготовлено к такой психологической эксплуатации, и он, едва отойдя от пережитого, сидел в полуразрушенной комнате, слепо вперившись куда-то в пустоту, поначалу не видя её, не различая, пока она старалась достучаться до него.       Эта рука ещё недавно была у Пекки Роллинса. Гарван же, убив его, избавившись от ещё одной помехи в своём плане, решил, что длань их общего врага должна по праву принадлежать ему.       Даже после смерти Каза не могли оставить в покое. Его терзали, рвали. По-стервятничьи, как шайка гиен, они тащили из угла в угол оторванную часть него, тайком прятали от глаз всего мира, как будто то вовсе и не рука никакая, а некая сакраментальная драгоценность, или же отрезали от неё по куску и делали украшения. Как высокомерный, лишённый слов возглас: «вот же, полюбуйтесь, что бывает с теми, кто бросает мне вызов!»       Подхватив обрывок плоти, Инеж сомкнула его оттопыренные пальцы, стиснув ладонь в мертвенно-белый кулак.       И всё снова поглотило гнетущим молчаливым сумраком. Не хрупким — хрупкое ломалось, а этот держался.       Она смотрела на ладонь как на сосуд, вот только вместо жизни в ней — её боль. Не было ни живого тепла, ни следов борьбы, ни размытых багряных клякс. Кто-то вычистил всё: убрал кровь, следы насилия, разве что узкая наточенная косточка торчала, высовываясь из блеклого мясца крохотным копьём. На ледниково-белой коже расположились нетронутые временем перламутровые штрихи шрамов. Инеж помнила каждый из них. За всеми ними — целая история. Многим она становилась свидетельницей.       Инеж мягко провела перстами по тыльной стороне руки, касаясь каждого из оставшихся четырёх пальцев, ощущая рельеф старых рубцов. Холод её обжигал, но она не отстранялась.       Инеж искала правду. Этот ошмёток из кости и кожи — её правда. Её память.       Она прижала ладонь к себе, туда, где неравномерно, дробя ей рёбра, воспроизводило судорожную чекань её сердцебиение, и поёжилась, точно получила удар под дых. Обняла, словно то не рука, а человек, которому этот обрубок и принадлежал, будто так она могла его вернуть, согреть, попросить прощения, которого не заслуживала, которого и не имела права просить.       Немыслимо, как череда неправильно принятых решений привела её к подобному финалу: она провела месяцы в забвении, она жила в доме предателя и убийцы, а теперь сидела в его комнате в звенящей тиши, обняв оторванную руку Каза.       Всё, что было живым, выжгло себя, и Инеж осталась в том жжённым пеплом.

* * *

      Никто — ни Гарван, ни Вегенер, ни Пекка Роллинс, ни вся их жалкая свора прогнивших палачей — не имел права трогать его так. Не имел права отрывать кусок человека, прятать, как трофей, который можно перетягивать один у другого, в который можно вцепиться с двух сторон и тянуть на себя с тем запалом, с каким собаки боролись за извалявшийся в грязи шмат мяса.       Они думали, что победили.       Инеж, сидевшая на кухне пару дней спустя после такой находки, знала: они ошибались. Все до единого. И однажды она заставит их в этом убедиться.       Если только спокойствие не даст осечку в самый неподходящий момент, когда приходилось находиться в одном пространстве с господином Мередитом. Ему осталось всего два дня до расследования в Эйл Комеди, и Вегенер, снизойдя, освободил его от работы, чтобы дать время подготовиться. Казалось, с такими условиями убить его проще простого: всего-то бесшумно ворваться к нему в синеву ночи, вооружившись кинжалом, и воткнуть остриё в незащищённое горло, но это незаслуженно лёгкая смерть для кого-то вроде него.       — Призрак, ты уже полчаса сверлишь портрет на стене ненавидящим взглядом. Остуди пыл.       Инеж вздохнула. Она специально сидела спиной к Гарвану, чтобы смена мимики осталась для него незамеченной, но план, как и полагалось, познал трещину: от глаз советников ничего не ускользало.       — Я просто смотрю, — ровным тоном отозвалась Инеж, не выдавая голосом ни шороха боли, ни тени презрения. — Мне будто бы знаком этот человек.       — Это мой прадед, — нарочито небрежно фыркнул советник. — Так что вряд ли ты его видела.       — Вероятно, он тоже был… великим, — не глядя на него кивнула Инеж.       Но прямого, ничего не выражающего «человеком» она всё равно многозначительно упустила.       «Тоже был великим лжецом. Великим мерзавцем. Великим монстром».       — Я его не застал. Поговаривают, он был главой стражи, — и по хрусту, раздавшемуся за ней, Инеж поняла, что Гарван дёрнул плечом. — Тебе стало лучше с настойкой?       Она сморщилась, на сей раз вовсе не деланно, а очень даже искренне.       — Она горькая, — посетовала Инеж, — хотя, кажется, помогает.       Гарван усмехнулся. Она же не без удивления отметила, что смешок тот отчасти добродушный, какой ей ещё от него услышать не удавалось.       — Горькое работает лучше всего, поэтому я могу быть уверен, что ты лечишься, — с энтузиазмом подметил Гарван. — Что насчёт твоих воспоминаний?       «Ты бы знал», — отрешенно взвыло в ней.       — Есть только смутные образы, — филигранно соврала Инеж, потеребив неопрятно согнутый кончик лежавшей рядом газеты. — Я не знаю точно, правда это или нет. Может, сознание само что-то придумывает, а я принимаю это за прошлое.       — Вряд ли, — посерьёзнел её собеседник. — Значит, мозг работает. Восстанавливается.       Как сильно она сдерживалась от того, чтобы сомкнуть руки на его шее. Отчасти потому, что такое безалаберное отношение к прежнему плану не действовать второпях непременно окончится её величайшим провалом.       Они находились в метре друг от друга и между ними безмолвие, бездействие, которое никто не спешил отсекать.       А в голове тем временем прокручивались бесшумные шаги по ковру, свинцовая трость в руках, мороз стали и отточенная косточка, пробившаяся из плоти колом.       Пальцы едва-едва дрогнули в углу газеты, смяв каллиграфически напечатанную дату.       — Ты всё ещё выглядишь бледнее, чем положено сулийцам, — выдал Гарван так, будто ему давали право оценивать и критиковать её внешний вид. — Иди отдохни в постели.       — Усталость не всегда проходит с отдыхом, как и силы не всегда приходят с ним, — ответила Инеж, чуть повернув голову, чтобы посмотреть в его сторону, но не встретиться с ним взглядом.       — Точно надо отдохнуть. Ты слишком философствуешь, — полушутя цокнул советник. — Ещё немного и начнёшь по-взрослому спорить, в качестве аргументов сражая меня своими сулийскими пословицами.       — Я так никогда не делала, — коротко отозвалась она.       Но, с другой стороны, она и правда делала так. Только с Казом. Только с ним.       Сначала — чтобы усмирить, умерить пыл напыщенного мальчишки, инфантильно считавшего себя всесильным, а позднее просто потому, что ей нравилось лицезреть, как он нарочито закатывал глаза, и знать, что без её философских изречений ему было слишком скучно жить.       Каз всегда ворчал и отворачивался, но так, чтобы от неё не укрылся заломленный заговорщической улыбкой уголок рта.       Инеж набрала воздуха в лёгкие. Внутри неё больно, но эта боль впервые не яростная, не исступлённая, не проникающая раскалённым тесаком. Она старая, потрёпанная, поношенная сотню раз, пусть и существовала не так долго. Она чувствовалась так, будто жила с ней всю жизнь, едва ли не с рождения, просто плыла в дремотном дурмане все эти годы, скрывалась, чтобы затаиться в лёгких, в рёбрах, в костях. Теперь же та восстала, натянула на себя её кожу. Стала ею, в конце концов.       Пальцы с неслышным шорохом пробежали по пергаменту газеты.       Как будто изнывая от скуки, Инеж раскрыла её, подвинула к себе, принявшись без всякого интереса скользить взглядом по чернильным строкам.       И тут же равнодушно хмыкнула.       — Поймали зачинщика одного из митингов, но он сбежал от городской стражи, — вслух заключила она, да таким тоном, точно речь шла о грядущих заморозках, а не мятежах.       Инеж была уверена, что Гарван за ней, замерев, нахмурил брови, и весь образ старшего псевдодоброго товарища принялся исчезать, уступая место политической сдержанности.       Не сразу, задумавшись о чём-то, он всё же двинулся к столу. Инеж ощутила, как он окинул её своей величавой тенью, ощутила тепло его приблизившегося тела. Гарван наклонился, придвинув к себе газету, и лютиковые глаза, выискивая нужные строки в этом нагромождении из букв, прищурились.       Он находился на опасной близости к ней.       Сознание забило тревогу.       — Где? — почти у её уха.       Инеж молчала. Рядом с ней — её враг. Один из них, но это не отменяет того факта, что именно ему предрешено первым погибнуть от её рук.       Можно отмахнуться и сказать, что ей только показалось, залечь на дно и продолжать жить в ожидании подходящего мгновения.       И тогда она вспомнила последний день, проведённый в доме в глубинах Грюнкифе. Вспомнила Каза, которого застала на раннем алом рассвете.       Инеж запечатлела в памяти до боли чётко: он, стоя у окна, в какой-то миг повернулся к ней профилем, демонстрируя заигравшую на белом лице умиротворённую полуулыбку. Эластичная лента, посланная сангиновым заревом утра, окаймляла его угловатый профиль, и в этом утопическом уюте, окружённом руинами старой жизни, Каз напоминал надежду.       Инеж тогда хотела сказать, как она любит его. Она ещё не знала, что не успеет, не знала, что это были последние секунды, проведённые в благоденствии, последние, когда она видела его таким.       Потому что потом от него осталась только трость. Только перчатки.       Только рука с отрезанным пальцем, пылившаяся в старой деревянной шкатулке.       — Призрак?       «Мне кажется, небо скоро упадёт».       Рывок. Свист.       Кухню нежданно окатило оглушительным грохотом.       Инеж никогда не узнает, помогла ей горчившая настойка или вихрь собственной ярости, но схватить Гарвана чуть ниже плеча, сместить центр тяжести и завалить его всем телом на стол ей удалось на ура.       Рука торопливо нырнула за ворот накидки, схватившись за знакомую рукоять и выудив на свет кинжал. Лезвие без игривых заминок рассекло обуянный гамом боя воздух, норовя войти советнику сбоку в рёбра — достаточно болезненно, если попасть между согнутыми в кольца плоскостями, но не смертельно, что даровало бы ей возможность наклониться и прошипеть на ухо в гнетущей ненависти: «чуть глубже — и ты не дышишь». Неплохое начало, чтобы игра протекала по её правилам и закончилась безоговорочной смертью противника.       Но Гарван, с завидной быстротой отойдя от спонтанного нокаута, увернулся от удара. Санкт-Пётр успел лишь задеть его плечо, и на стол из разорванного кожного покрова плеснули рябиновые брызги крови.       Очутившись на приличном расстоянии от неё, он тут же обернулся, чтобы посмотреть в глаза своему оппоненту. Между губами его высунулась и потекла багровая полоса, которую господин Мередит с некоей ленивой вальяжной неспешностью вытер тыльной стороной ладони, а в жёлтых глазах возгорелась вовсе не злоба, а самый настоящий азарт.       Когда же он убрал длань, когда та безвольно повисла, не выдавая его намерений напасть в ответ, Инеж узрела, как исказилось его лицо в надменной окровавленной улыбке.       — Значит, — нараспев протянул Гарван, — мои догадки подтвердились. В ту ночь вовсе не лекарство провинилось в твоём мужественном решении зарезать меня, так ведь?       Она выставила вперёд кинжал, сверкнувший в утреннем свечении.       — Какой ты догадливый… — презрительно сплюнула Инеж в затравившем рассудок неистовстве. — Жаль, что так поздно, но благодарю тебя за ту мерзкую настойку. Это определённо было то, в чём я нуждалась, когда перестала употреблять таблетки.       Она ожидала, что Гарван немедля озлобится, вспыхнет гневом.       Каково же было её недоумение, когда он только шире улыбнулся ей и фривольно, будто ему вовсе не угрожали ножом, откинулся спиной на гарнитуру.       — Получается, с тобой всё хорошо? — с извращённым подвидом заботы уточнил господин Мередит, оценивающе оглядывая её. — Ни амнезии, ни недомогания, да? Ты исцелилась? Что ж, тогда я счастлив.       Инеж замерла в напряжённом ожидании.       И тогда её накрыло с невиданной прежде ретивостью смутной сумрачной ненавистью, лишённой содержания, гулкой, отравляющей.       — Ты ответишь мне за Отбросов и предательство, ползучая тварь, — прошипела Инеж в густом тумане ярости, — но сначала ты ответишь мне за Каза.       Более не задерживаясь для высокопарной вступительной речи, не оттягивая миг, который она уже и так непозволительно оттянула, Инеж, не раздумывая, понеслась на него, неотвратимо и исступлённо. Серебро кинжальной стали зазвенело в воздухе, будто даже оно изнемогало от жажды впиться в него, пустить кровь лжеца, прикончить предателя.       Гарван не вооружился. Не отскочил в сторону, не растерялся перед её устрашающей злостью.       Он двинулся к ней навстречу, да так, что попасть ему в бок копьём оказалось бы до скучного легко, но в последний момент советник увертливо миновал удар, обошёл её, и кинжал просвистел мимо в опасной близости от его туловища. Инеж стремглав круто развернулась, стараясь не терять бдительности, не позволить противнику очутиться за её спиной, и вовремя увернулась от загребуще потянувшейся к ней руки. На ходу она со смертоносной скоростью совершила второй выпад, целясь Гарвану в лицо, в ожесточенной схватке уже напрочь забывая, что хотела сначала замучить его и только потом убить, но задеть ей всё равно удалось только взмывшую вверх светло-каштановую волосинку.       Не самая практичная для боя обувь со скрипом скользнула по полу.       Инеж уже не чувствовала ничего, кроме пульсирующего в висках чистого неистовства, когда снова метнулась к нему, выискивая любые точки для ослабления. Она могла исчеркать до крови под коленями, могла провести кинжалом по шее в опасной близости от артерий, а уже потом целиться выше.       Но что бы она ни придумала, Гарван оказался проворнее, чем Инеж казалось.       Ладонь советника резко вцепилась в лезвие, норовившее впиться недалеко от его почки, и он даже не обратил внимание на то, как из рассечённой кожи принялась течь кровь.       — Я ожидал куда большего от тебя, Инеж, — неожиданно кинул бросившийся на неё Гарван, и вместо того, чтобы почувствовать сопротивление, почувствовать удар, Инеж ощутила только то, как её валили, придавливали к полу.       Как руки советника обхватили тонкие девичьи запястья, подняв над её головой и пригвоздив. Как дёрнулась одна его длань в попытке разжать ей пальцы, чтобы следом кинжал с лязгом выпал из её ослабшей хватки, а после, подчёркивая её полную уязвимость перед ним, Гарван одним выверенным движением откинул ставшую бесполезной сталь куда-то в глубь коридоров.       Слишком поздно, чтобы сделать новый выпад.       Совсем как тогда, в ночь, когда она сглупила, позволила горю от потери Каза орудовать ею и вступить в драку в столь плачевном состоянии.       — Я очень рад, что ты всё вспомнила и даже начала возвращать себе силы, — шикнул возвысившийся над ней Гарван, стиснув её руки сильнее, но с парадоксальной осторожностью. Точно зная, как держать её без лишней боли, но достаточно крепко, чтобы не оставить ни малейшего шанса на свободу, — но момент для нападения всё равно выбран неудачно. Я почти разочарован.       Почти не дыша, Инеж совершила попытку оттолкнуть его ногами, но Гарван, учуяв это, аккуратно придавил их коленом, не давая возможности совершить задуманный манёвр. И тело, очутившись под его контролем, становилось беззащитным.       Не давая времени на новый удар, господин Мередит безмолвно, как если бы она нисколько и не весила, подхватил её в свои руки. Безжалостно, словно сопротивление противницы ничего и не стоило, и, точно смыкая трепыхавшееся тело в железных объятиях, Гарван прижал её спиной к себе. Инеж враз почувствовала цепочкой позвонков грудь советника, и не будь она в таком незавидном положении, не молоти её ладони по воздуху в полной беспомощности, ей бы принялась претить такая близость с мужчиной.       Даже её ноги, которые ещё недавно пытались найти хоть какое-то сопротивление, ударить его, отныне бессильно подвешены в воздухе.       Шею тут же опалил тягостный вздох Гарвана.       — Ну всё, — практически тоном уставшего взрослого проговорил он. — Подрались и хватит. Теперь пора заключать перемирие.       — Я заключу перемирие только с твоим вырванным черепом, — досадливо зашипела схваченная в ловушку Инеж, — и то когда превращу его в белое крошево.       Гарван на её восклицания вовсе не испуганно усмехнулся.       — Какие смелые оды, — якобы восхитился он этим упорством. — Вот только это я тебя схватил, а не наоборот, и правила тоже я диктую.       — Ты уже диктовал, — процедила Инеж сквозь стиснутые зубы, — а потом я нашла отрубленную руку Каза в твоём шкафу! Ты заплатишь за это, когда лишишься языка, которым ты мне врал и доносил Вегенеру на меня!       Она дёрнулась, стараясь вырваться, но Гарван, напротив, сильнее удержал её, согнувшись и не давая ей выбраться из его хватки.       В бессильной ярости Инеж попыталась вцепиться зубами в предплечье оппонента, но если за что-то и получалось ухватиться, так это за складку ткани на его одёжке.       — Ну всё, всё, — говорил он так, что Инеж невольно ощутила себя на месте обиженного ребёнка, которого старший пытался ласково успокоить, но это мимолётное ощущение развеялось, когда Гарван прижался лицом к её шее. — Что, если я скажу тебе сейчас, что я — это он? Что я не настоящий Мередит, а просто перекроен в него?       Она замерла, недоуменно воззрившись в одну точку.       Ради всего святого, что нёс ей этот юродивый? Она даже не нанесла ему ни одного удара, чтобы можно было свалить эти безумные речи на то, что у него мозги встали набекрень. Неужто переутомление на работе таки дало знать о себе?       Но Инеж вдруг стало вовсе не до этого.       А всё потому, что Гарван безбожно, явственно норовя сбить её с толку… нет, не свернул ей шею, а куда хуже: легко, но при том любовно поцеловал за ухом.       Обескураженная таким поворотом событий, Инеж медленно, пытаясь осознать произошедшее, повернула голову к нему настолько, насколько то представлялось возможным, и взглянула на добродушно улыбающегося ей господина Мередита боковым зрением.       И тут же, откинув голову, она без лишних формальностей заехала затылком ему в лицо.       То, что хоть эта задумка реализовалась успешно, Инеж смогла понять благодаря громким ругательствам Гарвана.       — Чё-ё-ё-ёрт! — воскликнул он, хватаясь за сломанный нос.       — Я убью тебя! — не в тон ему пригрозила Инеж, забившись в его захвате пуще прежнего.       Но руки советника стремглав обвились вокруг её талии так крепко, что она опрометью побоялась, как бы Гарван не сломал ей рёбра раньше, чем она перережет ему глотку.       Да как только он смел притвориться Казом? Как смел так издеваться над её горем? Как мог позволять себе то, что позволялось только одному человеку?       За своими воплями Инеж и не услышала, как открылась дверь в особняк, как раздались шаги, и даже когда поодаль прозвучало изумлённое аханье, ей было совершенно не до так не вовремя появившегося Орвэлла Кензи.       — Она всё вспомнила! — крикнул ему Гарван, пока Инеж пыталась провернуть эту аферу во второй раз, но вместо того безрезультатно качала головой.       — Да я вижу! — выпалил Кензи, растерянный и не знающий, как поступить.       — Рейн, мать твою, сделай уже что-то! — не на шутку рассердился Мередит, когда она неудачно попыталась заехать ему ногой в пах.       — Мне её усыпить?       — Я тебя сейчас усыплю! — рявкнул Гарван, уже не глядя на Инеж и её смехотворные усилия побороть его.       — Э-э-э, — неуверенно протянул оттопыривший указательный палец господин Кензи, но, смирившись со своей участью, отмахнулся и поплёлся к ним. — Так, птенчики, не двигайтесь! Я сейчас всё исправлю!

* * *

      — Мда, как же резко вы от драки перешли к… этому, — прокомментировал увиденное Рейн, тряхнув по-фьердански белыми ладонями.       Сидевший на полу Каз собрался показать ему то ли кулак, то ли средний палец, но, так как он случайно поднял руку, от которой оставался лишь заживший силами гриша обрубок, узнать, какой жест изначально задумывался, Рейну не удастся.       В то же время мелко трясшаяся Инеж, узнавшая его, обнявшая за шею, сотрясла и без того ветхую тишину судорожным всхлипом. Отвлекшийся от гриша Каз мигом переместил внимание на неё и осторожно прижал к себе сильнее, бросив неловкое, в какой-то степени суховатое «всё хорошо», и утешительно провёл здоровой дланью по её дрожащей спине.       Тому, что у него сломан и кровоточил нос, никто из воссоединившихся влюблённых, к слову, значения не придал.       Правда, Рейна куда больше возмущало другое: Каз вытянул его из потрёпанного общежития и заставил не единожды рисковать своей жизнью ради человека, к которому сейчас относился так, как будто между ними не было никакой разлуки, не было страха потерять друг друга.       «Хотя ладно, — всё же согласился Рейн. — Я бы тоже так относился к девушке, которая сначала пыталась меня убить, а потом бы бросилась обнимать и плакать».       — Раз уж ты полез и решил остаться, а не молча уйти без своих комментариев, можешь сделать мне кофе, — процедил уставший от его присутствия Каз.       Рейн, увидевший в том куда больше шутки, чем угрозы, фыркнул и отвернулся.       — Ладно, ладно, — усмехнувшись протараторил он, неторопливо ступая к лестнице. — Если буду нужен, я в твоей комнате. Или того советника, в которого я тебя перекроил. Ну, ты понял, Каз.       Нет, конечно, Рейна это не касалось, но какая-то намеренная холодность Каза его всё-таки заставила удивиться, не поверить, отыскать в происходящем нечто фальшивое. Нечто, чего быть не должно, в чём скрывалось что-то иное, что ему видеть не дано.       И только потому, что он притворился, что ушёл, потому, что он незаметно высунулся из-за стены, фьерданец увидел уже совсем другую картину, абсолютно не походившую на предыдущую: Каз, внезапно умиротворённый, снявший привычную маску хладнокровия, тепло обнял свою возлюбленную и уткнулся рассеченной шрамом щекой в её всклокоченные волосы. Всё ещё не веря в явь, в то, что именно настоящий Мередит был мёртв, а не Каз, Инеж подняла на него затуманенный слезами взор, и он, неожиданно ставший таким открытым, таким мягким, любовно поцеловал её в макушку.       Находившийся вдали от них Рейн улыбнулся краешком рта, услышав из его уст тихое, скрежетавшее «я тут».       И, издав про себя смешок, всё же учтиво скрылся из виду.       Некоторым историям, какими бы захватывающими и интересными они ни были, всё-таки лучше оставаться без слушателей и свидетелей.