Глава 2. Правило №15: Её успехи — случайность, твои — закономерность.

      Солнечный луч, игриво пробивавшийся сквозь витражные окна Большого зала, поймал в свой золотистый капкан ворох книг, за которым сидела Гермиона Грейнджер. Драко наблюдал за ней украдкой, с видом пресыщенного аристократа, медленно помешивая серебряной ложкой овсянку, чей вид и консистенция вызывали у него стойкие ассоциации с болотной тиной. Каждая крупинка казалась ему немым укором в том, что ему пришлось спуститься с олимпа своего обычного завтрака — свежеприготовленного омлета с трюфелями — до этого плебейского варева. Но сегодня он сидел за общим столом, а не в уединении у слизеринской ниши. Наблюдал.       «Она жует, точно пережевывает сложное заклинание, — пронеслось у него в голове. — Верхняя губа чуть подрагивает, когда она мысленно ставит ударение на особенно сложном слове. Невыносимо».       Прошло три дня с их первой встречи в библиотеке. Семьдесят два часа, в течение которых его мысли, к его величайшему раздражению, с настойчивостью заевшей пластинки возвращались к одной-единственной, вырванной из контекста фразе: «Твои способности в поддержании постоянного низкого огня были действительно впечатляющими».       Лесть, — мысленно рычал он, в сотый раз переигрывая тот диалог. — Голая, примитивная, отточена на Поттере и Уизли. И ты, Малфой, повелся, как последний бостонский терьер на сосиску. «Уже достала». Черт бы побрал ее и ее русалочьи слезы!       — Драко, ты в порядке? Ты выглядишь так, будто твою овсянку сварили в соке боботура. — Пэнси Паркинсон, чье появление он предчувствовал за секунду по смеси дорогих духов и ощущению надвигающейся бури, скользнула на скамью рядом. Ее голос был сладок, как засахаренный яд, но глаза — холодные, темные щелочки — выискивали малейшую трещину в его броне.       — Я прекрасно себя чувствую, Пэнси, — буркнул он, отодвигая тарелку с таким видом, будто это было нечто опасное и заразное. — Просто планирую стратегию. Как и подобает.       — Ах, этот ужасный проект, — она сморщила нос, словно уловила запах протухшего гиппогрифа. — Снейп, конечно, сошел с ума. Сводить тебя с этой… ну, ты понял. Я с Забини, кстати. Мы уже почти все сделали. Простое Зелье прыщавости с добавлением перца чили для остроты. Элегантно, эффективно и без лишних хлопот. В отличие от твоего, — она многозначительно посмотрела в сторону Гриффиндорского стола.       «Без хлопот. Без амбиций. Как жизнь среднего слизеринца. Сварить зелье, насмехаться над гриффиндорцами, жениться на Паркинсон, произвести на свет наследника и тихо сгнить в собственном саркофаге из предрассудков», — пронеслось у него в голове с пугающей ясностью.       — Мы работаем над Усложненным Веритасерумом, — сказал он, наконец глядя на нее, и с дикарским наслаждением отметил, как ее глаза округлились, а накрашенные ресницы затрепетали, словно бабочки в агонии.       — Ты с ума сошел? Это же…       — Гениально? Да, я знаю, — он перебил ее, вставая и сглаживая несуществующие складки на своих мантиях. — Сложность — единственный достойный вызов. Извини, мне нужно в библиотеку. Проверить кое-какие расчеты. Не хочу, чтобы наша работа была на уровне «прыщавости с перчинкой».       Он ушел, оставив ее с открытым ртом и парой сжатых в бессильной ярости кулаков, и почувствовал странное, щекочущее нервы удовлетворение. Пусть знают. Пусть все знают, что Драко Малфой не берется за пустяки. Даже если этот непосильный груз ему навязали. ---       Библиотека встретила его привычной гробовой тишиной, нарушаемой лишь шелестом пергамента и тихим воркованием парочки заштатных когтевранцев в углу. Он направился к их столу, уже готовый к тому, что Грейнджер снова опоздает или явится, как архитектор собственного Вавилона, с новой стопкой бесполезных фолиантов.       Но она уже была там.       И она была не одна.       За столом, их столом, сидели Поттер и Уизли. Гарри что-то оживленно рассказывал, размахивая руками и чуть не опрокинув чернильницу, а Рон, набив рот булочкой с корицей, кивал, и крошки, словно благословение, сыпались на разложенные пергаменты. Гермиона улыбалась, но в ее позе, в том, как она слегка подалсь вперед, словно желая сбежать, была легкая, едва уловимая напряженность.       Драко замер в нескольких шагах, чувству себя актером, забывшим свою роль на сцене, где уже идет другой спектакль. Он мог развернуться и уйти. Сделать вид, что пришел за книгой по уходу за ядовитыми кактусами. Но его гордыня, та самая, что кормилась молоком Малфоевских патриархов, восстала. Это был их стол. Их проект. Их личная арена, где он еще не потерпел окончательного поражения.       Он подошел, и разговор резко оборвался, словно кто-то перерезал горло самой болтливой птице в мире. Три пары глаз — изумрудные, голубые и карие — уставились на него с единодушным осуждением.       — Малфой, — процедил Уизли, и его уши, те самые, легендарные уши Уизли, начали розоветь с такой скоростью, что, казалось, вот-вот запустят сигнальную ракету. — Чего тебе?       — Уизли. Поттер, — кивнул Драко, сохраняя ледяное спокойствие, которое стоило ему титанических усилий. Он посмотрел на Гермиону, игнорируя двух ее стражей. — Грейнджер. Я полагал, мы договорились о рабочем времени. Я не знал, что оно включает в себя… заседание фан-клуба «Спасем принцессу от злодея».       — Мы просто обсуждали кое-что, — парировала Гермиона, и ее улыбка испарилась, уступив место деловой сухости. — Гарри и Рон как раз уходят.       — Никуда мы не уходим, — встрял Рон, вставая с таким грохотом, что мадам Пинс на другом конце зала подняла голову, как стервятник, учуявший падаль. — Пока этот слизняк тут торчит, мы тебя одну не оставим, Гермиона. Он, небось, в любую минуту может подсыпать тебе в чернила чешуи дракона.       — Боже правый, Уизли, расслабься, — Драко тяжело вздохнул, демонстративно садясь и раскрывая свою папку из драконьей кожи с изящными чертежами. — Я здесь, чтобы работать, а не похищать твою подружку в стиле плохого романа. Хотя, должен признать, идея заманчивая. Отсутствие мозгов у тебя, кажется, компенсируется цветом волос. Рыжий — это новый бесцветный?       Рон рванулся вперед с рыком, но Гарри, исполняя роль голоса разума, схватил его за мантию.       — Рон, хватит. Гермиона, ты уверена? — спросил Поттер, и его взгляд, знаменитый взгляд «мальчика-который-выжил», был твердым и недоверчивым, словно он видел в Драко не однокурсника, а замаскированного дементора.       — Абсолютно, — она кивнула, наконец подняв на них глаза. — Все будет в порядке. Увидимся в гостиной.       Поттер и Уизли ушли, бросая на Драко убийственные взгляды, которые, будь они материальны, прожгли бы в его спине дыру размером с галлеон. Воздух снова сгустился, но теперь он был наполнен не интеллектуальным напряжением, а чистой, неподдельной, старой как мир неприязнью.       — Твои телохранители всегда такие трогательно заботливые? — спросил Драко, выводя на пергаменте изящную спираль — схему циркуляции пара в котле. — Или это специальная тактика — завалить противника крошками и моральным превосходством?       — А твои подручные всегда такие предсказуемо грубые? — парировала она, не поднимая головы от книги «Тайны лунного камня в алхимических процессах». — Или ты платишь им галлеонами за каждую проявленную тупость?       Уголок его рта непроизвольно дрогнул. Еще один удар. Точно рассчитанный и попавший точно в цель. Паритет. Счет 1:1.       — Ладно, — он отодвинул свой рисунок, словно делая ход в шахматах. — Я закончил с терморегуляцией. Основная сложность — поддерживать температуру в 40 градусов Цельсия ровно 33 минуты во время настаивания толченого корня мандрагоры. Малейшее отклонение на полградуса — и все наше многострадальное зелье приобретает свойства мощного слабительного. Представляю, как обрадуется Снейп, если мы представим ему эликсир правды, после которого никто не сможет отойти от горшка.       Он с вызовом посмотрел на нее, ожидая, что она полезет в свои книги за подтверждением, за советом, за чем угодно, что дало бы ему возможность блеснуть своим превосходством.       Но она просто протянула руку, и ее пальцы, испачканные чернилами, выглядели удивительно хрупкими.       —Дай посмотреть.       Он неохотно передал ей пергамент, стараясь не коснуться ее кожи. Она изучала его несколько минут, ее брови были сдвинуты, губы шептали какие-то вычисления. Он готовился к возражениям, к критике, к тому, чтобы разнести ее аргументы в пух и прах.       — Здесь ошибка, — наконец сказала она, и его сердце екнуло со смешной, глупой надеждой. Вот оно. Сейчас я ее унижу. Сейчас она окажется неправа.       —Где? — его голос прозвучал резче и громче, чем он планировал. Пара когтевранцев на соседнем столе встрепенулась.       —Не ошибка, скорее неоптимально, — она провела пальцем по его изящной схеме, и ему показалось, будто она провела раскаленным железом по его творению. — Ты предлагаешь использовать классическое заклинание Frigus Continualis для охлаждения, но оно, как известно, создает микроскопические колебания, до двух градусов в минуту. Для большинства зелий это некритично, но для эфирной структуры Усложненного Веритасеруме — смертельно. Я читала в «Трудностях трансмутации температур» Элфриды Клогг о модифицированном заклинании Tepor Stabilis. Оно требует на сорок процентов больше концентрации, но дает идеально ровный, стабильный нагрев без единого всплеска. Смотри.       Она достала свою виноградную лозу и, не вставая с места, легким, почти балетным движением начертила в воздухе сложную, переплетающуюся руну. Между ними возникло небольшое, едва видимое магическое поле, от которого исходил ровный, приятный, словно от камина в рождественский вечер, жар.       Драко смотрел, ошеломленный. Он не знал этого заклинания. Оно не входило в программу Ж.А.Б.А., о нем не было ни слова в стандартных учебниках. Оно было изысканным. Магией для гурманов, а не для толпы.       — Откуда? — спросил он, стараясь, чтобы в голосе не слышалось ни капли восхищения, только холодное любопытство.       —Я изучала побочные эффекты температурных колебаний на эфирные масла на прошлых каникулах, — ответила она просто, как если бы речь шла о прогулке по парку. — Это заклинание использовалось в алхимии XVII века для кристаллизации философского камня. В третьей редакции, конечно.       Он сглотнул. Она не просто знала теорию. Она знала практику. Она копала глубже, уходила в самые дебри магической истории, чтобы найти самый совершенный инструмент. И она была права. Его метод был хорош, надежен, как швейцарские часы. Ее — идеален, как движение планет.       И это бесило. Бесило так, что ему захотелось швырнить что-нибудь тяжелое. Желательно в ее умную, сосредоточенную физиономию.       — Хорошо, — скрипя зубами, согласился он, чувствуя, как вкус поражения отдает на языке горечью. — Используем твое заклинание. Но контроль за концентрацией, за распределением манты буду вести я. Твое дело — теория. Мое — безупречное исполнение.       — Естественно, — она убрала палочку, и магическое поле исчезло с тихим шепотом. — Я и не сомневалась в твоей способности концентрироваться, Малфой. Когда ты того захочешь.       Он снова почувствовал себя экспериментальным кроликом, которого только что похвалили за успешное прохождение особенно заковыристого лабиринта. Он хотел ее задеть, уколоть, вернуть себе ощущение превосходства, стряхнуть с себя эту липкую паутину признания.       — Твои друзья, кажется, не одобряют наш вынужденный альянс, — заметил он, снова берясь за перо и выводя на полях ядовитого паука, смотрящего на схему.       —Они волнуются. У них есть на то причины, — ее голос стал тише, и она отвернулась, разглядывая корешок другой книги.       —А ты? Ты волнуешься, Грейнджер? — он посмотрел на нее пристально, ловя ее взгляд, пытаясь пронзить ее броню из спокойствия. — Сидеть здесь, в полумраке, с бывшим Пожирателем Смерти? В двух шагах от запретного фонда? Я мог бы, о, не знаю, прошептать Круцио, и никто бы даже не услышал.       Он надеялся увидеть страх. Неуверенность. Хоть каплю той паники, что он видел в ее глазах в Зале Заседаний. Но увидел лишь усталую, почти что материнскую грусть, и от этого ему стало еще гаже.       — Я сижу здесь с однокурсником, с которым делаю проект, который может принести нам высший балл, — ответила она твердо, но без вызова. — И я не собираюсь судить человека только по тому, кем его заставили стать в шестнадцать лет. У всех нас есть свое бремя. И свои ошибки.       Это было как удар под дых. Не злость, не ответная колкость, а понимание. Та самая «слабость», о которой он себе твердил. И от этого ему стало в тысячу раз хуже. Ему отчаянно захотелось крикнуть ей, что он не жертва обстоятельств, что он сделал свой выбор, что он был трусом, что он заслуживает ее презрения, ее ненависти, а не этого спокойного, разумного, унизительного сочувствия. Ему захотелось, чтобы она его боялась. Потому что бояться — это хоть какая-то эмоция. А это… это было похоже на прощение. А прощать ему было нечего.       Но он не сказал ничего. Он просто опустил взгляд на свои расчеты, чувствуя, как жгучий, позорный румянец заливает его бледные щеки. Он был благодарен полумраку библиотеки.       Они проработали еще час, обсуждая второстепенные ингредиенты — точный помол жаброцвета, качество росы, собранной с паутины. Разговор стал сухим, деловым, без прежних искр и язвительных шпилек. Но напряжение никуда не делось. Оно лишь сменило природу, переродилось. Теперь это было не напряжение противоборства, а напряжение невысказанного, напряжение того тяжелого, неподъемного груза прошлого, что лежало между ними, словно третий, невидимый партнер по проекту.       Когда они наконец закончили, за высокими окнами уже густели сиреневые сумерки, и мадам Пинс начала метать грозные взгляды, намекая, что пора сворачиваться. Они молча, почти синхронно, собрали свои вещи. У выхода из библиотеки они неловко замерли, словно на пороге двух разных вселенных.       — До завтра, Малфой, — сказала Гермиона, поворачивая в сторону гриффиндорской башни, ее голос прозвучал устало.       —До завтра, Грейнджер, — бросил он ей вслед, и его собственный голос показался ему чужим.       Он смотрел, как ее фигура, окутанная сгущающимися тенями коридора, растворяется в арке на другом конце. В голове у него стоял оглушительный гул, словно после взрыва. Она признала его мастерство, но указала на его ограниченность. Она использовала его идею, но улучшила ее. Она предложила лучшее решение, добытое из пыльных фолиантов, о которых он и не слышал. Она была на шаг впереди. На целую библиотеку впереди.       «Правило №15: Её успехи — случайность, твои — закономерность», — попытался он внушить себе, сжимая папку так, что кожа затрещала.       Но это звучало фальшиво. Как оправдание неудачника, который проиграл и пытается сохранить лицо. Звучало так же жалко, как жалобы Гойла на то, что волшебная палочка сама по себе делает ошибки.       Он повернулся и побрел в подземелья, в свой сырой, прохладный дом, чувствуя себя не побежденным, а сбитым с толку, выбитым из седла. И самое тревожное, самое невыносимое было в том, что эта путаница, это интеллектуальное землетрясение, эта яростная, бешеная гонка умов… она ему начинала нравиться. И это пугало куда больше, чем любое заклинание, летящее в него со стороны Поттера.