Глава 11. Правило №2: Её безопасность важнее твоей репутации

      Солнечный свет, пробивавшийся в гриффиндорскую гостиную, казался насмешкой. Гермиона спустилась вниз, чувствуя себя так, будто несла на плечах невидимый груз из свинца и надежды. На её губах всё ещё горело прикосновение Драко, а в ушах звенели его слова: «Я думаю, я влюбился в тебя».       Рон и Гарри уже сидели за столом. Рон ел с таким яростным видом, будто каждым куском яичницы пытался задавить кого-то невидимого.       — Ну что, — начал Рон, не глядя на неё, — как прошла твоя «встреча» с Малфоем? Обсудили погоду? Или, может, он наконец признался, что всё это время тайно коллекционировал твои волосы для ворожбы?       Гермиона села, стараясь сохранять спокойствие.       —Мы поговорили. Цивилизованно.       — Цивилизованно? — Рон фыркнул. — С Малфоем? Тот, кто семь лет поливал нас грязью? О чём вы могли «цивилизованно» поговорить? О преимуществах чистоты крови перед здравым смыслом?       — Он извинился, — тихо сказала Гермиона.       В гостиной воцарилась мёртвая тишина. Даже Гарри, обычно сдержанный, уставился на неё в изумлении.       — Он... что? — Рон поперхнулся соком. —Извинился, — повторила Гермиона, глядя ему прямо в глаза. — За всё. За все эти годы. И... это было искренне.       Рон медленно встал, его лицо покраснело.       —И ты поверила? Ты, самая умная ведьма нашего поколения, повелась на его слизеринские шарманки? Гермиона, он играет с тобой! Это какая-то уловка!       — Это не уловка, Рон! — она тоже встала, её терпение лопнуло. — Я видела его глаза! Я слышала его голос! Он изменился!       — Люди не меняются вот так, с щелчка пальцев! Особенно не Малфои! — Рон ударил кулаком по столу, заставив тарелки подпрыгнуть. — Он что, рассказал тебе, как его папочка с любимой тёткой пытал тебя в его гостиной? Он извинился и за это?       Гермиона побледнела. Удар был ниже пояса.       —Он... он упомянул об этом. И извинился.       — О, просто прекрасно! — Рон закатил глаза с преувеличенным сарказмом. — «Извини, что моя тетя пытала тебя, давай теперь целоваться!» Очень романтично!       — Рон, хватит, — вмешался Гарри, его голос был твёрдым. — Если Гермиона говорит, что это было искренне, мы должны хотя бы выслушать её.       — Выслушать? — Рон повернулся к нему. — Ты тоже купился на это? После всего, что он сделал? После того, как он чуть не убил Дамблдора...       — Я знаю, что он сделал! — голос Гермионы дрогнул от ярости и боли. — Я помню каждую секунду! Но я также вижу, кто он сейчас! И я... я верю ему.       Она посмотрела на них — на разгневанного Рона и на сомневающегося, но пытающегося быть справедливым Гарри. Поттер всегда был всепрощающим, так что именно в нем, Гермиона хотела найти поддержку. Жаль здесь нет Джинни сейчас, она бы точно помогла справиться с напором Рона.       — Я не прошу вас принять это сразу. Я прошу... дать ему шанс. Дать мне шанс быть счастливой.       С этими словами она развернулась и выбежала из гостиной, оставив их в гробовом молчании. ---       Драко шёл на завтрак, чувствуя себя так, будто нёс на плечах невидимый щит. Он знал, что будет трудно. Но он не ожидал такого.       Как только он вошёл в Большой зал, разговоры за слизеринским столом стихли. Десятки пар глаз уставились на него с холодным презрением. Пэнси Паркинсон, сидевшая с подругами, громко, на всю залу, сказала:       — О, смотрите-ка, кто к нам пожаловал. Предатель. Нашёл себе новую игрушку из грязнокровок.       Холодная волна прокатилась по спине Драко. Он видел, как Забини скептически поднял бровь, а Нотт демонстративно углубился в книгу. Никто не вступился за него.       Он молча сел на своё обычное место. Пространство вокруг него словно опустело. Никто не сел рядом.       — Ну что, Малфой, — через несколько минут к нему подошёл старшекурсник-слизеринец, известный своими радикальными взглядами, — правда, что ты трахаешься с этой Грейнджер? Или ты просто лижешь её туфли, как настоящая гончая?       Драко медленно поднял на него глаза. Глаза его были холодны, как лёд.       — Повтори, Уорбертон, — тихо сказал он. — Я не расслышал.       В его голосе было что-то такое, что заставило Уорбертона на секунду замереть. Но потом тот снова набрался наглости.       — Я сказал, ты...       — Я слышал, что ты сказал, — перебил его Драко, вставая. Он был выше Уорбертона. — И я даю тебе три секунды, чтобы извиниться. Или ты узнаешь, почему мои предки не просто так получили свою репутацию.       Он не повышал голоса, но каждый его звук был отточен, как лезвие. Уорбертон сглотнул. Он знал, что Драко Малфой — не просто задира. Он был опасен.       — Ладно, ладно, — пробормотал он, отступая. — Не кипятись. Просто... шутка.       — Очень несмешная, — холодно сказал Драко и сел обратно, демонстративно наливая себе чай.       Он чувствовал на себе их взгляды — ненавидящие, осуждающие, любопытные. Он был изгоем в своём же доме. И самое ужасное было то, что часть его, та самая, что была воспитана Люциусом Малфоем, соглашалась с ними. Она шептала: «Ты предатель. Ты опозорил нашу кровь».       Но потом он вспомнил Гермиону. Её глаза, полные слёз и надежды. Её губы. Её слова: «Я верю ему».       Он сжал свою чашку так, что она чуть не треснула. Оно того стоило. Она того стоила. ---       После завтрака Драко направился в библиотеку — их новое негласное место встречи. Однако теперь их стол был не в центре зала, в глубоко, отделенный от всех стеллажами. Гермиона уже была там. Увидев его, она вскочила.       — Драко! — её лицо выражало беспокойство. — Я слышала... в Большом зале... Рон сказал...       — Всё в порядке, — он подошёл к ней и, не задумываясь, обнял её. Она на мгновение замерла, затем обняла его в ответ, прижавшись лицом к его груди. — Просто мелкие неприятности.       — Это не мелкие неприятности! — она отстранилась, её глаза блестели. — Они ненавидят тебя! Из-за меня!       — Они ненавидят меня, потому что я имею смелость думать своей головой, — поправил он её, проводя рукой по её щеке. — А ты... ты просто самая прекрасная причина для этого.       Она улыбнулась, и его сердце сжалось. Как он мог когда-то думать, что её кровь что-то значит? Она была самой сильной, самой блестящей личностью, которую он когда-либо встречал.       — Рон... он сказал ужасные вещи, — прошептала она. — О твоём отце... обо мне...       — Уизли всегда был мастером тонких намёков, — язвительно заметил Драко, но в его глазах читалась боль за неё. — Не слушай его. Ты знаешь правду. Я знаю правду. И этого достаточно.       Он наклонился и поцеловал её. На этот раз поцелуй был другим — не взрывным, а медленным, глубоким, полным обещания и защиты. В нём было «я здесь», «я с тобой», «мы справимся».       Когда они разошлись, дыхание у обоих было сбито.       —Знаешь, — сказала Гермиона, её щёки порозовели, — возможно, нам стоит... сосредоточиться на проекте. Снейп ждёт отчёт через три дня.       — Снейп может подождать, — Драко притянул её к себе снова, его губы нашли её шею, и она вздохнула. — Сейчас есть кое-что поважнее.       Воздух в помещении был густым и сладковатым от запаха старого пергамента и воска, горевшего в высоких канделябрах. В отдалении, за стеллажами, слышалось тихое воркование парочки когтевранцев, но их стол в глубине зала был окутан безмолвием.       Они не сказали ни слова. Слова были бесполезны, лишни. Весь их разговор, вся исповедь и признания остались позади, затонув в море невысказанного. Теперь говорило только тело.       Его рука поднялась, и длинные, холодные пальцы коснулись ее щеки, скользнули к виску, погрузились в густые каштановые волосы. Его прикосновение было одновременно нежным и властным, словно он проверял реальность ее присутствия, утверждая свое право на нее.       — Гермиона, — его голос был низким, хриплым шепотом, который скорее ощущался кожей, чем слышался ушами.       Она не ответила, лишь прикрыла глаза, позволив ощущениям захлестнуть себя. Его дыхание стало теплее, ближе. Он наклонился, и его лоб коснулся ее лба. Это был жест невероятной близости и уязвимости, заставлявший ее внутренне содрогнуться. Она почувствовала, как дрожит его рука на ее затылке.       Их губы встретились не в яростном, голодном порыве, как в первый раз, а в медленном, почти исследующем прикосновении. Это был не поцелуй, а вопрос. «Ты уверена? Ты все еще хочешь этого? Со мной? После всего?»       Ее ответом стал тихий вздох, вырвавшийся из самой глубины души, и ее руки поднялись, чтобы схватить его за отвороты мантии, притягивая ближе, сливая воедино линии их тел. Она чувствовала жесткую ткань под пальцами, тепло его тела сквозь нее и бешеный ритм его сердца, бившегося в унисон с ее собственным.       Поцелуй углубился, стал более настойчивым. Его язык скользнул по ее губам, прося разрешения, и она открылась ему с готовностью, которая заставила его издать приглушенный стон. Вкус его был знаком и чужд одновременно — мятная прохлада и что-то темное, пряное, чисто его. Ее спина уперлась в край тяжелого дубового стола, отодвигая стопку аккуратно разложенных книг. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль о мадам Пинс, о правилах, о том, что они делают в святая-святых порядка и дисциплины. Но мысль эта была слабой, затмеваемой жаром, разливавшимся по жилам.       Его руки скользнули с ее талии ниже, обхватив ее бедра, и он с силой, от которой у нее перехватило дыхание, посадил ее на стол. Пергаменты зашуршали под ней, чернильница с тихим звоном упала на бок. Мир сузился до точки — до его губ на ее губах, его рук, впивающихся в ее тело сквозь ткань платья, до его бедер, плотно прижатых к ее коленям.       Одна его рука все еще была в ее волосах, другая скользнула под ее мантию, ладонь легла на оголенную кожу спины. Она вздрогнула от контраста — прохладные пальцы на раскаленной коже. Он оторвался от ее губ, его дыхание было горячим и прерывистым. Серые глаза, обычно холодные и насмешливые, теперь пылали таким необузданным желанием, что ей стало страшно. И безумно, пьяняще возбуждающе.       — Ты... — он снова поцеловал ее, жестче, почти болезненно. — Ты свела меня с ума, Грейнджер. С самого начала.       Его губы спустились к ее шее, к чувствительной ямочке у ключицы. Она откинула голову назад, цепляясь пальцами за его волосы, позволяя ему оставлять горящие поцелуи на своей коже. Это было запретно. Безумно. Он — Малфой. Она — Грейнджер. Они были ядом и противоядием друг для друга, и в этом противостоянии рождалась какая-то новая, опасная алхимия.       — Драко, — прошептала она, и его имя на ее устах прозвучало как заклинание.       Он замер, его губы застыли у ее горла. Потом он медленно поднял на нее взгляд. В его глазах бушевала буря — желание, боль, страх и та самая, неизбывная надежда.       — Никогда не думал, что услышу это от тебя здесь, — его голос был грубым от страсти. — Среди этих... книг. Твоих книг.       Она потянула его снова к себе, целуя с новой силой, отвечая на его вызов своим. Ее руки сами потянулись к застежкам его мантии, дрожащими пальцами пытаясь расстегнуть пуговицы, чтобы дотронуться до него, до настоящего, без барьеров.       Внезапный скрип двери в дальнем конце зала заставил их вздрогнуть и отпрянуть друг от друга, как обожженных. Драко резко выпрямился, его лицо в секунду стало привычной холодной маской. Гермиона сползла со стола, торопливо поправляя сбившееся платье и проводя рукой по растрепанным волосам. Сердце колотилось где-то в горле, а губы горели, распухшие от поцелуев.       Они стояли, тяжело дыша, не глядя друг на друга, пока шаги — оказалось, это был просто зам. Хагрид, искавший какую-то книгу о скребущихся кустах — не удалились.       Когда дверь снова закрылась, Драко медленно повернулся к ней. Страсть в его глазах уступила место чему-то более глубокому, более тревожному.       — Мы не можем... здесь, — тихо сказал он. — Это слишком опасно.       Она кивнула, все еще не в силах вымолвить ни слова. Воздух между ними все еще вибрировал от только что случившегося, от той грани, которую они едва не переступили. Они оба знали — это было только начало. И это начало было сладким, пьянящим и абсолютно, безрассудно запретным. ---        В прочем из момент был бы упущен не только из-за Хагрида. Испуганная сова билась о стекло, привязанное к её лапе письмо было чёрным, а печать — знакомым фамильным гербом Малфоев.       Драко побледнел. Он узнал эту сову. Это была личная птица его отца.       Он открыл окно, и сова, не залетая, бросила письмо на стол и улетела, как будто и сама боялась содержимого.       Драко развернул пергамент. Гермиона, с беспокойством наблюдая за ним, увидела, как его лицо стало абсолютно бесстрастным, но его рука, сжимавшая письмо, дрожала.       — Драко? — тихо позвала она.       Он молча протянул ей письмо.       «Сын, До меня дошли отвратительные слухи. Ты позоришь имя Малфоев, связываясь с этой... грязнокровкой. Если слухи правдивы, немедленно разорви эту недостойную связь. В противном случае ты будешь отлучён от семьи и лишён наследства. Не заставляй меня принимать меры против тебя... и против неё. Твой разочарованный отец,       Люциус Малфой»