Глава 14. Правило №6: Его прошлое не отпустит просто так

      Лунный свет пробивался сквозь высокие витражные окна, окрашивая пыльные стеллажи в серебристо-синие тона. Воздух в Запретной секции был густым и сладковатым, пахнущим старым пергаментом, сушёными травами и чем-то ещё, от чего слегка кружилась голова.       Гермиона сидела, поджав ноги, в глубоком кресле у камина, в котором тлели угли. Она уткнулась носом в толстенный том «Неизученные аспекты ментальной магии», но буквы расплывались перед глазами, сменяясь образом холодной, совершенной красоты Нарциссы Малфой.       «Вы — его самая красивая и самая жестокая месть самому себе».       Внезапный шелест плаща заставил её вздрогнуть и схватиться за палочку.       — Надеюсь, ты не собираешься применить ко мне то заклинание, что скрывается на 437-й странице, Грейнджер, — раздался знакомый, чуть насмешливый голос из темноты. — Говорят, оно превращает противника в весьма унылое подобие морского слизня.       Из-за поворота стеллажа вышел Драко. Без мантии, в одной тёмной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы. Он выглядел уставшим, но его глаза, серые и острые, ярко горели в полумраке.       — Малфой! — она выдохнула, опуская палочку. — Ты напугал меня! И откуда ты знаешь, что на 437-й странице?       — Потому что я прочитал эту книгу на втором курсе, — он подошёл ближе и без приглашения устроился на широком подлокотнике её кресла, его бедро почти касалось её плеча. — В надежде найти способ заставить Гойла наконец-то заткнуться. Увы, заклинание оказалось слишком сложным для его восприятия. Да и для моего, если честно.       Он посмотрел на её бледное, напряжённое лицо, и вся насмешливость с него мгновенно слетела.       — Она нашла тебя, — это было не вопрос, а утверждение, полное мрачной ярости.       Гермиона кивнула, сглотнув ком в горле.       — Она сказала, что я... твоя месть самому себе.       Драко замер. Пальцы его, лежавшие на колене, сжались в кулак.       — Моя мать, — произнёс он тихо, — величайший специалист по тому, чтобы вонзить отточенный кинжал в самое уязвимое место и провернуть его с изяществом балерины. — Он наклонился к ней, его дыхание коснулось её щеки. — Она лжёт. Ты не моя месть. Ты... — он запнулся, подбирая слово, — ...моё единственное спасение. От них. От самого себя. От этой удушающей, позолоченной клетки.       Гермиона почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Она откинула голову на спинку кресла, глядя на него.       — Спасение, которое прячется в Запретной секции и читает книги о ментальной магии в два часа ночи? — в её голосе прозвучала слабая, но искренняя улыбка. — Звучит не очень героически.       — А кто сказал, что спасение должно быть героическим? — он парировал, и в его глазах снова вспыхнули знакомые искорки. — Может, оно должно быть умным. Надоедливым. С волосами, в которых можно потеряться навсегда. — Его рука поднялась, и он запустил пальцы в её непослушные кудри. — И пахнуть при этом старыми книгами и... карамелью. Это новый шампунь, Грейнджер, или ты решила стать ходячим десертом?       Она рассмеялась, коротко и счастливо, и этот звук, казалось, разогнал мрак в углах библиотеки. — Это Джинни. Говорит, на мальчиков действует безотказно.       — На этого мальчика, — он наклонился так близко, что их губы почти соприкоснулись, — действует всё, что исходит от тебя. Даже твои самые занудные монологи о законодательстве магического мира.       — О, — она притворно возмутилась, поднимая бровь. — Так вот как ты это называешь? А я-то думала, ты слушаешь меня, затаив дыхание.       — Я и слушаю, — он прошептал, уже всерьёз. — Просто есть вещи, которые мне нравится делать с тобой больше, чем слушать.       Драко не просто поцеловал её. Он поглотил. Его язык властно проник в её рот, ведя безмолвную войну за главенство, которую Гермиона с готовностью проиграла, ответив ему с той же яростью. Его руки, скользнув под её блузку, нашли застёжку лифчика. Движение пальцев было отточенным, быстрым — один щелчок, и тесная ткань ослабла. Он оторвался от её губ, его дыхание было горячим и прерывистым.       — Не здесь... — слабо попыталась протестовать Гермиона, её взгляд метнулся к тёмным проходам между стеллажами. — Мадам Пинс... или кто-то...       — Пусть видят, — прошипел он, его пальцы дрожали, расстёгивая пуговицы её блузки. — Пусть идут к чёрту. Я сейчас умру, если не прикоснусь к тебе.       — Я так долго этого хотел, — он прошептал, срывая с неё блузку и лифчик одним плавным движением. — С тех пор, как впервые увидел, как они подёргиваются под твоей мантией, когда ты злишься на какую-нибудь несправедливость.       Его слова, такие откровенные и грубые, заставили её вздохнуть. Он склонился над ней, и его губы обхватили один сосок, а пальцы принялись ласкать другой. Боль, острая и сладкая, заставила её выгнуться, впиваясь пальцами в его волосы. Он не просто сосал, он исследовал — то нежно проводя кончиком языка по твёрдому бугорку, то слегка покусывая, заставляя её стонать и метаться под ним.       — Несправедливо, — выдохнула она, её пальцы дрожа, расстёгивали пуговицы его рубашки. — Ты... слишком одет.       Он ухмыльнулся, его губы блестели в свете огня.       — Всему своё время, Грейнджер. Я наслаждаюсь зрелищем.       Но он позволил ей снять с него рубашку. Её ладони, тёплые и неуверенные, легли на его грудь, скользнули по плоским соскам, вниз, к рельефу пресса. Она чувствовала, как под её прикосновениями его кожа покрывается мурашками, как напрягаются мышцы. Он был идеален. И в этот момент — полностью её.       Он стащил с неё блузку и лифчик, и холодный ночной воздух библиотеки обжёг её обнажённую кожу, заставив покрыться мурашками. Но стыд был мгновенно сожжён волной желания, когда он приник к её груди. Он не просто целовал — он пил её, его язык обвивал один сосок, а пальцы сжимали и пощипывали другой, доводя до острой, почти болезненной чувствительности.       — Ты... так пахнешь... — он прорычал, зарываясь лицом в её шею, вдыхая аромат её кожи, смешанный с пылью и древней магией. — Я с ума схожу от этого.       Он поднял её и посадил на тяжёлый дубовый стол, смахнув на пол стопку пергаментов. Грохот заставил её вздрогнуть и вцепиться в его плечи.       — Тише! — она прошептала, её глаза были полны паники и возбуждения.       — Боишься, что нас поймают? — он ухмыльнулся, его руки скользнули под её юбку, срывая с неё трусики. — Боишься, что кто-то увидит, как дочь магглов трахается со слизеринским ублюдком на священных фолиантах?       Его слова, грубые и унизительные, заставили её сжаться внутри от стыда и дикого, запретного возбуждения. Он раздвинул её ноги, встал между ними, и его пальцы вновь нашли её. На этот раз без всяких прелюдий. Два пальца вошли в неё глубоко и властно, заставив её вскрикнуть и выгнуться назад, упираясь ладонями в старую древесину стола.       — Вот видишь, — он прошептал, наблюдая, как её лицо искажается от наслаждения, — ты вся мокрая. Для меня. Прямо здесь, где любая старая карга может тебя увидеть.       Он начал двигать пальцами — сначала медленно, выискивая каждую чувствительную точку внутри неё, затем быстрее, с отточенной, безжалостной точностью. Большой палец его другой руки нашел её клитор и начал рисовать быстрые, вибрирующие круги. Она металась на столе, пытаясь подавить стоны, прикусывая губу до крови.       — Не молчи, — приказал он, наклоняясь и захватывая её сосок в рот, одновременно ускоряя движения пальцев. — Я хочу слышать тебя. Хочу, чтобы вся библиотека знала, кто заставляет тебя так кричать.       Она не выдержала. Тихий, сдавленный стон вырвался из её губ, затем другой, громче. Её ноги обвились вокруг его бёдер, притягивая его ближе, глубже. Она была на грани, её тело напряглось, как струна.       Именно в этот момент из дальнего конца зала донёсся отдалённый скрип. Шаги. Чьи-то медленные, размеренные шаги.       Гермиона замерла, её глаза расширились от ужаса. Драко тоже остановился, его пальцы всё ещё были внутри неё. Они смотрели друг на друга, слушая. Шаги приближались. Это могла быть мадам Пинс. Или Филч. Или любой профессор.       — Остановись... — панически прошептала она.       Но Драко не остановился. Наоборот. Его глаза вспыхнули тёмным, опасным огнём. Риск, казалось, лишь подстегнул его.       — Кончай, — приказал он ей прямо в ухо, его голос был низким, властным и не терпящим возражений. Его пальцы снова пришли в движение, ещё быстрее, ещё настойчивее, прямо по самому чувствительному месту внутри неё. — Кончай сейчас, пока он не подошёл. Дай ему услышать.       Она пыталась бороться, сжимая его пальцы внутри себя, но это было бесполезно. Волна накатила на неё с такой силой, что она забыла обо всём — о шагах, о библиотеке, о возможном позоре. Глухой, сдавленный крик вырвался из её горла, когда её тело затряслось в мощном, долгом оргазме. Она кончила на его пальцы, её соки залили его руку, а её ноги судорожно сжались вокруг него.       Шаги замерли, словно прислушиваясь, а затем так же медленно стали удаляться.       Они сидели неподвижно, тяжело дыша, прислушиваясь к затихающим шагам. Воздух был густым и сладким, пахнущим сексом, страхом и победой.       Драко медленно вынул пальцы. Они блестели в свете ламп. Он поднёс их к своим губам и медленно, не отрывая от неё взгляда, облизал.       — Вкус опасности, — прошептал он. — И твой вкус. Лучшее сочетание в мире.       Он опустился перед ней на колени, его руки легли на её дрожащие бёдра.       — А теперь, — его голос снова приобрёл ту опасную, бархатистую нотку, — моя очередь. И на этот раз я не остановлюсь, даже если сам Дамблдор решит прогуляться.       Его слова повисли в воздухе, густые и сладкие, как патока. Прежде чем Гермиона успела опомниться, Драко склонился между её дрожащих бёдер. Его дыхание обожгло её влажную, чувствительную кожу, и она инстинктивно попыталась сомкнуть ноги, но его руки железной хваткой удержали её на месте.       — Нет, — он приказал тихо, но так, что мурашки побежали по её коже. — Ты кончила на моих пальцах. Теперь я хочу узнать тебя на вкус.       Его язык коснулся её. Медленно, почти благоговейно, он провёл им по всей её щели, от дрожащего от спазмов отверстия до напряжённого, гиперчувствительного клитора. Она вскрикнула, впиваясь пальцами в его волосы, не в силах решить — оттолкнуть его или притянуть ближе.       — Драко... кто-то... может вернуться... — её голос был разбитым, прерывистым.       — Пусть возвращаются, — он прошептал, и его губы сомкнулись вокруг её клитора. Он сосал его, ласкал языком, и её мысли расплылись в белом шуме наслаждения. Он был безжалостен, находя тот самый ритм, что заставлял её бёдра сами собой двигаться навстречу его лицу.       Одной рукой он раздвинул её ещё шире, а пальцы другой руки снова вошли в неё — теперь уже три, растягивая, заполняя. Боль от растяжения смешалась с невыносимым удовольствием от его языка.       — Ты вся дрожишь, — он прорычал прямо в её плоть, и вибрация его голоса довела её до нового, стремительного пика. — Вся моя.       Она кончила с тихим, надрывным стоном, её тело выгнулось на столе, а соки хлынули ему в рот. Он пил её, не останавливаясь, пока последние судороги не отпустили её, оставив разбитой и полностью опустошённой.       Он поднялся с колен, его подбородок и губы блестели. Он был невероятно возбуждён, его член напряжённо пульсировал, упираясь в её бедро. Он взял её руку и прижал к своей груди, прямо над бешено колотящимся сердцем.       — Чувствуешь? — его голос был хриплым. — Это ты. Только ты.       Затем он перевернул её, заставив встать на четвереньки на том же столе. Её спина выгнулась, а дрожащие ягодицы оказались приподняты перед ним. Он провёл рукой по её позвоночнику, от шеи до самой копчиковой ямки.       — Я войду в тебя сзади, — объявил он, и в его голосе не было просьбы, только твёрдое, неоспоримое намерение. — И ты будешь смотреть на ту дверь. И если она откроется... ты будешь смотреть прямо в глаза тому, кто войдёт, пока я трахаю тебя.       Его слова, такие грязные и унизительные, вызвали новую волну возбуждения. Она чувствовала, как её влага стекает по внутренней стороне бёдер. Он смочил слюной пальцы и начал готовить её анус — медленно, осторожно, вводя один палец, затем второй, растягивая тугую мышечную ткань.       — Здесь... — она попыталась протестовать, но её голос сорвался.       — Всюду, — поправил он её, и его палец вошёл глубже, вызывая странную смесь боли и невероятного удовольствия. — Я возьму тебя всюду, Гермиона. Рано или поздно.       Он вынул пальцы и приставил к её входу головку своего члена. Она была огромной, пульсирующей, обжигающе горячей.       — Скажи, что ты хочешь этого, — приказал он, проводя ей по щели, смешивая её соки со своими. — Скажи, что хочешь, чтобы я вошёл в тебя, пока нас могут поймать в любой момент.       — Я... я хочу... — она сглотнула, её тело трепетало от предвкушения и страха.       — Громче.       — Я хочу, чтобы ты вошёл в меня! — она выдохнула, и её голос прозвучал отчаянно и искренне.       С удовлетворённым рычанием он вогнал в неё себя одним резким, безжалостным толчком. Она вскрикнула — от боли, от наслаждения, от наполненности. Он был так глубоко, что она чувствовала его в самой сердцевине своего существа.       Он начал двигаться. Медленно, почти мучительно вынимая себя почти до конца и затем с силой вгоняя обратно. Его руки сжимали её бёдра, его дыхание было горячим у неё на спине.       — Смотри на дверь, — напомнил он ей, и она послушно уставилась на тёмный прямоугольник входа, её сердце колотилось в унисон с его толчками.       Каждый звук за пределами их укрытия — скрип, шорох, отдалённый голос — заставлял её сжиматься вокруг него сильнее, и он стонал от наслаждения.       — Они могут прийти... — она прошептала, и в её голосе была не паника, а пьянящая смесь страха и возбуждения.       — Пусть приходят, — он прорычал, ускоряя ритм, его удары становились жёстче, глубже. — Пусть все видят, как Грейнджер любит, когда её трахают, как последнюю шлюху.       Его слова подхлестнули её, и она сама начала двигаться ему навстречу, её стоны становились громче, забыв об осторожности. Она была близка. Очень близка. И он тоже. Его движения стали хаотичными, животными.       — Кончай со мной, — он выдохнул, и его пальцы впились в её бёдра так, что наутро останутся синяки. — Сейчас.       Их оргазм накрыл их одновременно — тихий, сдавленный крик Гермионы и низкий, хриплый стон Драко, когда он заполнил её своим семенем, горячим и обильным.       Они замерли, тяжело дыша, прислушиваясь. В библиотеке была полная тишина. Их не поймали.       Драко медленно вышел из неё. Его семя тут же начало вытекать из неё, тёплыми струйками по внутренней стороне её бёдер. Он развернул её и поцеловал — долго, глубоко, с той же яростью, что и в начале.       — В следующий раз, — пообещал он, его губы скользнули по её шее, оставляя новый синяк, — мы сделаем это в Большом зале. За учительским столом.       И в его глазах она увидела, что это не шутка. Это было обещание. И она, к своему ужасу и восторгу, знала, что согласится. ---       Спустя пятнадцать минут, когда их дыхание выровнялось, а дрожь в коленях утихла, Драко поднялся с пола. Его лицо стало серьёзным, почти мрачным. Он отошёл к стеллажу с книгами по защитной магии и провёл пальцем по корешкам, словно ища что-то конкретное.       — Вставай, Грейнджер, — сказал он, не глядя на неё. Его голос приобрёл тот самый, лекционный тон, который она так хорошо знала по их совместным проектам. — У нас есть работа.       Гермиона, всё ещё чувствуя сладостную истому во всём теле, с неохотой поднялась, натягивая на себя одежду.       — Какая ещё работа? — спросила она, пытаясь придать своему голосу твёрдость. — Мы уже... ну, ты знаешь.       — Именно поэтому, — он обернулся, и в его глазах не было и намёка на прежнюю страсть. Они были холодны, как сталь. — То, что произошло... это делает тешь уязвимой. Для них. Ты перестала быть просто грифиндоркой, с которой я работаю. Теперь ты моя слабость. И слабости либо уничтожают, либо используют.       Он вытащил с полки толстый том в потрёпанном чёрном переплёте без каких-либо опознавательных знаков.       — Я научу тебя защищаться. Не так, как учат здесь, — он кивнул в сторону, имея в виду весь Хогвартс. — Их методы благородны. Предсказуемы. Методы моих бывших товарищей... — он с трудом выговорил это слово, — ...такими не являются.       Гермиона почувствовала, как по её спине пробежал холодок.       — Ты хочешь научить меня Тёмным искусствам? — её голос дрогнул.       — Я хочу научить тешь выживать, — поправил он резко. — Есть заклинания, которые не учат в «Стандартной книге заклинаний». Они не требуют громких слов и пафосных взмахов. Они требуют правильного намерения. Жестокости. И они работают.       Он раскрыл книгу на заранее помеченной странице. На пергаменте были изображены сложные диаграммы движения палочки и странные, угловатые руны.       — Это не «Петрификус Тоталус», — начал он, и в его голосе вновь зазвучали нотки лектора. — «Петрификус» — это грубо, заметно и требует постоянной концентрации. То, что я покажу тебе... это нечто иное.       Он поднял палочку. Движение было коротким, резким, больше похожим на удар, чем на взмах.       — «Тенебрус Винкула», — произнёс он почти шёпотом.       Из кончика его палочки вырвалась не яркая вспышка, а нечто вроде клубка жидкой тьмы. Он полетел к пустующему креслу и, коснувшись его, не парализовал, а обволок плотной, дымчатой пеленой. Кресло не застыло, а будто погрузилось в густой, неподвижный туман.       — Эффект, — объяснил Драко, подходя к креслу, — не просто обездвиживание. Это удушение воли. Жертва не просто не может двигаться. Она не хочет двигаться. Её охватывает апатия, безразличие. Заклинание питается её собственной энергией, становясь сильнее. Его практически невозможно заметить со стороны, и его чертовски сложно снять стандартными контрзаклинаниями.       Гермиона смотрела на дымчатый кокон с отвращением и странным любопытством.       — Это... ужасно, — прошептала она.       — Это эффективно, — парировал он. — Попробуй.       — Я не могу! — она отшатнулась. — Это же...       — Тёмная магия? — он усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Да. Но представь, что не Уорбертон стоит перед тобой в коридоре, а настоящий Пожиратель. Тот, кто не станет церемониться. Он не будет кричать «Экспеллиармус!». Он воспользуется чем-то вроде «Сектумсемпры». Или чем похуже. Хочешь ли ты иметь в своём арсенале что-то, что может остановить его? Или ты предпочтёшь умереть, сохранив моральное превосходство?       Его слова били точно в цель. Она вспомнила Беллатрису Лестрейндж, Залу Требований, боль...       — Покажи мне ещё раз, — тихо сказала она.       Он повторил движение. Медленно, разбирая его на составляющие.       — Не взмах, а толчок. Представь, что ты не направляешь заклинание, а вышвыриваешь из себя свою волю. Свою ярость. Не бойся её. Используй.       Гермиона подняла палочку. Её рука дрожала. Она попыталась скопировать его движение.       — «Тенебрус Винкула».       Из кончика её палочки вырвался жалкий, бледный клубочек дыма, который рассеялся, не долетев и до половины расстояния до цели.       — Слишком слабо, — покачал головой Драко. — Ты сдерживаешь себя. Вспомни что-нибудь, что бесит тебя. По-настоящему. Вспомни насмешки Пэнси. Взгляд моей матери. Угрозы отца. Выпусти это наружу.       Она закрыла глаза. Вспомнила. Вспомнила все оскорбления, все унижения, весь страх. Её пальцы сжали палочку так, что костяшки побелели.       — «ТЕНЕБРУС ВИНКУЛА!»       На этот раз из её палочки вырвался сгусток густой, почти чёрной мглы. Он достиг кресла и обволок его плотным, зловещим саваном. Заклинание удалось.       Но вместо удовлетворения Гермиона почувствовала тошноту. Она почувствовала, как что-то тёмное и липкое на мгновение коснулось её собственной души.       — Я... я почувствовала это, — выдохнула она, опуская палочку. — Как будто что-то вошло в меня.       — Это цена, — тихо сказал Драко. Его лицо было напряжённым. — Тёмная магия всегда требует платы. Не крови или жизни, а частички тебя самого. Твоей ярости. Твоего страха. Она ими питается.       Он подошёл к ней и положил руку ей на плечо.       — Теперь ты понимаешь? — его голос был безжалостно честным. — Понимаешь, чем я был готов заниматься? Чем я, возможно, всё ещё готов заниматься, чтобы защитить тебя?       Она смотрела на него, и впервые по-настоящему увидела не того мальчика, в которого влюблялась, а того человека, которым он был вынужден стать. И человека, которым он всё ещё мог быть.       — Это всё ещё часть тебя? — спросила она, её голос дрожал.       Он посмотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда. — Та часть, что готова убить за тебя. Да.       В библиотеке повисла тяжёлая тишина. Она только что перешла черту, которую всегда считала нерушимой. И сделала это ради него. ---       Они шли обратно по ночным коридорам в гробовом молчании. Возбуждение от страсти и мрачная серьезность урока темной магии висели между ними тяжелым покрывалом. Драко проводил её до портрета Толстой Дамы, его рука всё ещё сжимала её пальцы, как будто он боялся, что она растворится в воздухе.       — Я должен идти, — тихо сказал он, его взгляд скользнул по тёмному коридору. — Пэнси, наверное, уже разнесла весть о моём «предательстве» по всему Слизерину.       — Драко, — она остановила его, прежде чем он успел развернуться. Её голос дрожал. — То, что мы сделали... и то, чему ты меня учишь... Это...       — Необходимость, — он резко закончил за неё. Его глаза в полумраке горели лихорадочным блеском. — Запомни это. Всё, что я делаю — необходимо. Чтобы ты жила.       Он резко наклонился, поцеловал её — коротко, почти жёстко, — и зашагал прочь, его чёрный плащ растворился в тенях. Гермиона с трудом выдавила пароль («Драконья шкура») и провалилась в гостиную.       В гостиной было пусто и тихо. Тлеющие угли в камине отбрасывали дрожащие тени на стены. Она потянулась, чувствуя, как ноют мышцы, и как пахнет её кожа — пылью, его потом и чем-то ещё, тёмным и запретным.       Она собиралась подняться в спальню, как её взгляд упал на свою сумку, брошенную у дивана. Кожаная сумка, подаренная родителями, выглядела... иначе. Она лежала не так, как её оставила. Кто-то трогал её.       Сердце ёкнуло. Гермиона медленно подошла и открыла сумку. Внутри царил привычный хаос из книг, пергаментов и ручек. Но прямо сверху, на её конспекте по зельеварению, лежал небольшой, плотно свёрнутый лист пергамента. Он был не её.       Дрожащими пальцами она развернула его.       Бумага была дорогой, плотной, с лёгким серебристым отливом. На ней не было ни приветствия, ни подписи. Только две строчки, выведенные изящным, убористым почерком, который она видела всего раз в жизни — на том самом письме, что Драко сжёг в камине.       Родительский день.       Он приедет. Беги.       Внизу, вместо подписи, был оттиск печати. Серебряный дракон, сжимающий в когтях змею. Герб Малфоев.       Гермиона застыла, сжимая в пальцах пергамент. Сообщение было настолько коротким, насколько и пугающим.       «Родительский день» — не угроза, а констатация факта. Контролируемое, запланированное событие, которое они не могут отменить.       «Он приедет» — Люциус. Не Нарцисса, с её холодными манипуляциями. А он. Тот, кто отдавал приказы о пытках. Тот, чьё имя до сих пор заставляло содрогаться.       «Беги» — это было не предложение. Это был приказ. От кого? От врага? Или... от странного союзника? Кто-то из лагеря Малфоев, кто видел реальную угрозу и пытался их предупредить? Забини? Нотт? Или это была ловушка, призванная выманить их на открытое пространство?       Но самая главная угроза заключалась не в словах, а в самом факте. Кто-то пробрался в гриффиндорскую башню. Кто-то прошёл сквозь все защиты, мимо портрета, и оставил это здесь. Личное, целенаправленное послание. Это означало, что их наблюдали. Возможно, всё это время.       Она медленно опустилась на диван, не выпуская пергамент из рук. Холодный ужас, которого не было даже во время урока тёмной магии, пополз по её спине.       До этого всё было игрой. Опасной, запретной, но игрой. Тайные встречи. Споры. Даже их страсть в библиотеке была вызовом, бунтом.       Но этот смятый клочок бумаги был реальностью. Он пах деньгами, властью и кровью. Он напоминал, что за стенами Хогвартса существует мир, где Люциус Малфой — не просто строгий отец, а опасный преступник с огромными ресурсами и тотальной безнаказанностью.       И Драко... Драко был прямо на линии огня. Между молотом и наковальней. Между отцом, готовым на всё, чтобы вернуть «сбившегося с пути» сына, и ею, той, кто стал причиной этого «заблуждения».       Она сжала пергамент в кулаке. Страх отступил, сменившись холодной, стальной решимостью. Она не побежит. Они не побегут.       Но они будут готовы.       Она подняла голову и уставилась на тлеющие угли в камине, её лицо в сумерках было похоже на маску из белого мрамора.