Часть 2 Тайны склепа Сальваторе

      Солнечный день снаружи лишь подчеркивал могильный холод внутри фамильного склепа Сальваторе. Через решетчатую дверь и окно , расположенное под самым потолком, пробивались узкие лучи солнца, похожие на световые копья. Они рассекали густую, пыльную тьму, выхватывая из мрака детали: резную руку каменного ангела, позолоту на буквах имени, частицу мраморного саркофага. В этих лучах плясали миллионы пылинок, словно души давно умерших предков. Воздух был густым и пах столетиями, сыростью и забвением.       Деймон стоял в центре склепа, его лицо было напряжено. Луч солнца падал ему на плечо, но не согревал, а лишь подсвечивал бледность его кожи. Он нервно сжимал и разжимал кулаки, когда в дверном проеме возник знакомый силуэт. — Так, так, так... — голос Кая Паркера, сладкий и насмешливый, гулко разнесся под каменными сводами, нарушая вековую тишину. Он шагнул внутрь, и луч солнца выхватил его ухмыляющееся лицо. — Приглашение в фамильный склеп при свете дня. Как это... жизнеутверждающе. Надеюсь, ты не планируешь пополнить коллекцию? Мое место еще не зарезервировано. — Он озирался с преувеличенным интересом, проводя пальцами по пыльной поверхности ближайшего гроба, оставляя на ней четкие следы.       Деймон резко обернулся, и его глаза, сверкнувшие в луче света, были полны раздражения. — Бонни показала мне запись, тысяча девятьсот третий год. Там моя мать, — он отрывисто бросил слова. — Ты клялся, что мир-ловушка тысяча девятьсот девяносто четвертого года был единственным. — О, Деймон, Деймон, — Кай покачал головой с притворной жалостью, грациозно развернувшись к нему так, чтобы его профиль был красиво освещен солнцем. — Я много о чем клялся. Но если ты хочешь устроить дискуссию о хрупкости реальности... Мне кажется, нашей беседе не хватает определенной... остроты. — Какой еще «остроты»? — сквозь зубы процедил Деймон. — Ну, знаешь... — Кай сделал паузу, играя с воображаемой пылинкой на рукаве. — Малышки. Та, что с острым язычком. Его взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто он вспоминал ту самую дерзкую искру в ее глазах, ту, что заставляла кровь бежать быстрее. - Без ее комментариев любое обсуждение семейных драм кажется неполноценным.       Деймон несколько секунд молча смотрел на него, и Кай видел, как в глазах вампира медленно вспыхивает сначала непонимание, а потом — привычное раздражение. — Малышки? Ты про... Диану? — прогремел Деймон, и Кай чуть не рассмеялся. Да, вот оно! Всего одно слово — и он уже вывел его из равновесия. — Ты серьезно? Ничего, что эта «малышка» старше тебя на... черт, на целых сто четырнадцать лет? — Возраст — всего лишь число, — парировал Кай, игриво подмигнув. — Позови ее. Или я начну скучать и, чего доброго, оживлю кого-нибудь из твоих предков для компании.             Скрепив сердце, Деймон позвонил. Разговор был коротким и напряженным. Через пятнадцать минут в дверном проеме склепа возникла Диана. Она стояла там, залитая солнечным светом снаружи, строгая и неземная в его лучах. Ее поза выражала смертельную скуку и раздражение. — Ты меня позвал для твоего дела? — ее голос прозвучал холодно.— Или просто решил продемонстрировать, как Паркер помогает тебе осквернять семейные святыни? — Она перевела язвительный взгляд на Кая. — С чего это ты вообще превратился в помощника Сальваторе? С тобой все в порядке?       Кай на мгновение задержал взгляд на ней, и его ухмылка смягчилась на полтона. Он сделал небольшой, почти незаметный жест рукой, как бы отмахиваясь от своего же сарказма. Что-то внутри него, холодное и острое, на мгновение сжалось. Это были последствия объединения с Люком? — черт, нет. Это было... любопытство. Смогла ли она раскусить его? Увидела ли за маской ту чуждую теплоту, что он теперь носил в себе, как занозу? Его ухмылка смягчилась на полтона, став почти что искренней — и оттого еще более жуткой. — Привет, малышка! Что поделать... — он нарочно сделал паузу, наслаждаясь ее настороженным взглядом, — Похоже, я стал... немного добрее. Самого слова «добрее» было достаточно, чтобы на языке выступил вкус желчи. Отвратительно. - Не спрашивай, это временно и очень раздражает.       Он бросил быстрый взгляд на Деймона, давая понять, что это не тема для обсуждения, но Диана, знающая о доставшихся Каю чувствах Люка, могла уловить истинный смысл.       В этот момент Кай, словно желая немедленно компенсировать эту вспышку «доброты», изящным движением пальца поймал пробивавшийся через решетку луч солнца. Он сконцентрировал его в маленький, ослепительно яркий солнечный зайчик и направил прямо на ее темные волосы. — Не привыкай к этому, малышка, — тут же добавил он, его голос снова стал обволакивающим и насмешливым. — Прекрасный день для эксгумации, не находишь? Ты просто сияешь. Буквально.       Диана медленно перевела на него взгляд, оценивая эту мгновенную смену масок. Ее губы тронула едва заметная улыбка. — «Добрее»? — переспросила она с притворным ужасом. — Боже, сохрани и помилуй. Мир определенно катится в тартарары. Может, сразу начнется апокалипсис? — Можете прекратить этот... обмен любезностями? — фраза Деймона прозвучала так, будто он только что откусил лимон. — «Добрее», говоришь? Выглядит как обычное сумасшествие. У нас здесь дело. — О, извини, что вношу немного эстетики в твое варварское предприятие, — Кай отпустил зайчик, и тот исчез. — Просто пытаюсь скрасить ожидание. И, должен сказать, вид гораздо приятнее.       Он бросил Диане многозначительный взгляд, на что она ответила лишь легким, насмешливым поднятием брови. Мол, «попробуй, удиви меня». Игра, начатая в особняке Сальваторе, продолжалась. — Посмотри, — Деймон сунул ей в руки старую камеру с записью Бонни.       Диана просмотрела видео, но ее лицо оставалось каменной маской. — И что? — она вернула камеру. — Допустим, это она. Какое это имеет значение сейчас? — Могут существовать другие миры-ловушки, — с театральным вздохом вступил в разговор Кай, подходя к Диане так, чтобы оказаться с ней в одном луче солнца. — Знаешь, я до сих пор не могу поверить, что Бонни выбралась... Хотя, стоп, могу. Она сильная. Но некоторые загадки, — он многозначительно посмотрел на Диану, — куда интереснее.       Деймон, тем временем, подошел к массивному мраморному гробу, на который падал самый широкий солнечный луч. Он взял в руки лом. — Ты будешь вскрывать гроб? Серьезно? — Диана скривила губы. — Какое трогательное желание убедиться, что мамочка действительно упокоилась с миром. — Раскапывать могилу матери? — Кай покачал головой с притворным ужасом, эффектно заслоняя собой Диану от Деймона. — Это слишком, даже для меня. — Она заслужила мое уважение, бросив меня в день моего рождения, — ледяным тоном произнесла Диана, глядя на Деймона. — Заслужила ли она вообще эту гробницу?       Деймон, не отвечая, с силой ткнул лом под крышку гроба. Раздался оглушительный скрежет. Пыль, взметнувшаяся в солнечном луче, закружилась в бешеном танце. — И кстати, вообще непонятно зачем, — продолжил Кай, грациозно опершись о соседний саркофаг. — Все доказательства — у тебя на видео. Зачем этот варварский спектакль? — Я все знаю о матери! — рявкнул Деймон, вырывая очередной гвоздь. — Она умерла от туберкулеза в 1858-м! Мы столько перли эту хреновину в фамильный склеп... Будет чертовски обидно, если она пустая. — Ты меня просто поболтать позвал? — Кай поднял бровь. — Нет. Ты хотел знать, может ли она быть в другом мире. Я ответил — да. — Кто бы ни был на видео — это не она! — настаивал Деймон. — Ага, ее злой близнец, — ядовито бросила Диана, наблюдая, как ее брат буквально разрывает гроб, словно пытаясь добраться до истины через физическое разрушение. — Если бы ее заточили в тысяча девятьсот третьем, ей было бы где-то семьдесят!- аргументировал Деймон, в его голосе звучали отчаянные нотки. — А если она такая как ты? — Кай бросил эту фразу с вызовом, его глаза сузились, словно он ставил диагноз.       Деймон замер. — Я все знаю о маме. Она не вампир... — Да? — Диана сделала шаг вперед, входя в луч света. Ее глаза сверкнули. — А почему тогда я такая... — она не стала договаривать, давно понятный всем намек повис в пыльном воздухе.       Деймон содрал последний гвоздь. Его руки дрожали. Он замер. — Ну что же ты, — мягко прошептал Кай. — Раз уж ты так уверен... Почему не открываешь?       Собрав волю в кулак, Деймон резким, почти отчаянным движением откинул тяжелую крышку. Она с оглушительным грохотом обрушилась на каменный пол, и густое облако вековой пыли, подхваченное солнечным лучом, взметнулось к потолку, словно дух, наконец-то выпущенный на свободу.       Пустота. Ни бархата, ни пожелтевших костей, ни праха. Лишь голое деревянное дно, проеденное временем, и тихий шелест окончательно рухнувшей легенды.       Кай присвистнул. — Ну, поздравляю. Похоже, все, что ты «знал» о своей матери... было ложью. — Он подошел и с преувеличенной аккуратностью похлопал ошеломленного Деймона по плечу.       Тот стоял, не в силах оторвать глаз от зияющей пустоты, ярко освещенной безжалостным солнцем. Его лицо было бледным, а в глазах — пустота, зеркально отражающая содержимое гроба.       Диана же смотрела на это без тени удивления. Лишь с горьким, безрадостным удовлетворением в глазах. Ее худшие подозрения, ее многолетняя обида — все это находило свое жуткое подтверждение в пыльном пустом ящике. «Вот и все. Не мать, а мираж. И он, мой великий брат, готов был разнести склеп в щепки, лишь бы доказать, что этот мираж был реальным. А я? Я была реальной все эти годы. И одинокой. Но видеть его вот так... сломленным... в этом нет радости. Есть лишь ледяное спокойствие. Я была права. И от этой правды так пусто». — Я же говорила, — тихо, но четко произнесла она. — Никакая она не мать. Просто женщина, которая нас родила. Меня — чтобы сразу же бросить.       Не сказав больше ни слова, она резко развернулась и вышла из склепа, ее силуэт растворился в ослепительном свете дня. Она оставила Деймона наедине с пустым гробом, его рухнувшим прошлым и Каем Паркером, который с нескрываемым, жадным интересом наблюдал, как рушатся устои еще одной «идеальной» семьи в лучах ясного дня. «Идеальный спектакль. Пустота всегда говорит громче любых костей. И эта пустота... она его сломает. А она... Смотрела на это как на неизбежность. Не злорадствовала. Приняла, как факт. Мне уже не терпится увидеть, какую боль ты прячешь за этим ледяным спокойствием. Она должна быть восхитительна».

***

      Дверь на веранду тихо закрылась за Каем. Диана стояла у перил, спиной к нему, глядя на темнеющий лес. Ее поза была отстраненной, но напряженной, как у хищника, чувствующего приближение другого.       Воздух был прохладным, пахло сосной и влажной землей. Кай прислонился к косяку двери, наблюдая за ней несколько мгновений, прежде чем нарушить тишину. — Сбежала от семейного совета? — его голос прозвучал приглушенно. — Не могу тебя винить. Деймон в режиме «одержимый сын» — зрелище для сильных духом.       Диана молчала. Но молчание было прервано движением внизу, у края леса. Две фигуры, слившиеся в одном порыве. — О, смотри! — Кай оживился, как зритель в театре, обнаруживший самый сочный момент пьесы. — На сцене — мистер и миссис «Мы-просто-друзья».       Внизу, у старого дуба, Стефан и Кэролайн, прижавшиеся друг к другу, словно два голодных щенка, были полностью поглощены друг другом.       Диана издала короткий, сухой звук, нечто среднее между кашлем и смешком. — Когда они успели? Или я что-то пропустила? — Она повернулась к Каю, ее брови насмешливо поползли вверх. — Похоже, горе от потери матери делает некоторых... очень общительными.       Кай фыркнул, его взгляд скользнул по парочке с откровенным презрением. — О, не будь так жестока. Они просто поддерживают местную традицию. «Ты переспал с моим бывшим? Отлично, а я с твоим будущим!» Это как инцест, но с большим количеством участников и нулевой семейной теплотой. — Они...как будто ... бояться остаться в одиночестве, — произнесла Диана. — Руководствуются самыми базовыми инстинктами. Найти теплое тело в радиусе трех метров и прилипнуть к нему до следующего кризиса личности. — Самая точная характеристика этого города, что я слышал, — Кай кивнул с редким для него одобрением. — Ни стиля, ни класса. Одна сплошная гормональная лихорадка. Меня от одной мысли тошнит. — Это... жалко, — бросила Диана, все еще глядя вниз. — Жалко, — эхом отозвался Кай.             И тут он почувствовал. Тихое, теплое ощущение в груди, где обычно была лишь ледяная пустота или жар ярости. Удовлетворение. Не острое, как от власти, а какое-то... спокойное. Потому что она была с ним на одной волне?       Щелчок. Слабость.       Нет, Это не его. Это та липкая, слащавая благодарность, что оставил после себя Люк. Та самая, что заставляла прощать и жалеть. Опять эти чертовы чувства! Омерзительно. Его собственная психика теперь работала против него, подбрасывая эти чужие чувства.       А если она это знала? Если ее цинизм — приманка? Чтобы он, Кай Паркер, начал нуждаться в ее понимании? Сделать его зависимым — что может быть унизительнее? Ярость. Чистая, знакомая, спасительная.       Она нашла брешь. Хитро. Что ж. Он будет бороться не просто с ней, но и с той частью себя, что клюнула на наживку. И он их обоих сломает.       Она медленно повернулась к нему, ее изучающий взгляд скользнул по его лицу. Кай уже ждал этого, его лицо снова было маской холодного любопытства, под которой кипела знакомая, чистая ярость. — А ты? — ее голос стал тише. — Твоя вечная жажда хаоса, твои игры с жизнями и магией... Это твой способ заглушить ту самую тишину? Создавать столько шума, чтобы не слышать собственного одиночества?       Кай замер на мгновение. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не гнев, а скорее признание точности удара. Он наклонился к ней, его голос стал тише и опаснее. — О, малышка. Ты думаешь, мы играем в одни и те же игры? Они, — он кивнул в сторону исчезающей в лесу парочки, — бегут от одиночества. А я... сделал его своим союзником. Их объятия — это крик о помощи. Мой хаос — это манифест. Большая разница.       Диана не моргнула. — То есть ты утверждаешь, что не боишься остаться наедине с собой? Что все эти годы в темнице.. ты наслаждался обществом единственного человека, который всегда с тобой? Себя?       На его лице на мгновение исчезла всякая маска. Было лишь чистое, незащищенное откровение, обнаженная пустота, которую он так яростно скрывал. Но тут же вернулась ухмылка — более острая и хрупкая, чем прежде. — Я не остаюсь наедине с собой. Я остаюсь с единственной компанией, которая меня достойна. — Он сделал шаг ближе, сокращая дистанцию до опасной. — А теперь скажи мне, малышка... Раз уж ты так любишь копаться в чужих ранах... Твой вечный сарказм, твоя маска полного безразличия — это твой способ убежать от того, что ты чувствовала, когда-то?       И тут дверь на веранду резко распахнулась. — Кай, тебе нужно кое-что сделать. Диана, ты тоже. Идите за мной. — голос Деймона, громкий и деловой, разрушил момент. Он стоял на пороге, его взгляд скользнул по ним, задерживаясь на неестественно близком расстоянии между ними.       Он развернулся и ушел в гостиную, не дожидаясь ответа.       Напряжение медленно спало, сменившись новым пониманием. Кай отступил на шаг, его ухмылка вернулась на место, но теперь в ней была новая глубина. — Кажется, нас зовут на очередной акт семейной драмы, — произнес он с торжествующей улыбкой, жестом приглашая ее пройти первой. — После вас, малышка. Наше... обсуждение еще не закончено. — Твоя сестра, — начал Деймон, обращаясь к Каю, — отправила нас в тысяча девятьсот девяносто четвертый. Вопрос в том, можешь ли ты сделать то же самое и отправить меня в тысяча девятьсот третий? — А Стефану ты, конечно, не сказал о своих планах насчет матери? — голос Дианы был ледяным. — Правильно, зачем говорить. Он бы начал читать мораль о «не тревожить покой усопших». — Она презрительно фыркнула. — Я не удивлюсь, если окажется, что она такая же психопатка, как он, — она кивнула в сторону Кая, — раз уж ее заточили в тюремный мир. — О, я тронут сравнением, малышка. Высшая похвала, - Кай слегка склонил голову к Диане.       Диана, прошла вглубь гостиной и присела на широкий подлокотник старинного кресла, резко подняла голову. Ее лицо выражало ледяное презрение. — Неужели тебе все еще не все равно? После пустого гроба? После всей ее лжи? Ты так отчаянно цепляешься за призрак матери, которую помнишь, что готов игнорировать ту, что бросила меня, не оглянувшись? — Это не твое дело, Диана, — отрезал Деймон, не глядя на нее.       Кай развалился на козетке и, закинув ноги на дорогой журнальный столик, сделал глоток виски из бокала. Он выглядел как дома. — Технически.. да, я могу отправить тебя в тысяча девятьсот третий — произнес он, растягивая слова. — Но для этого понадобится асцендент этого мира. С ним я могу отправить тебя куда угодно — в доколумбову Америку или в эпоху динозавров. Весело, но нецелесообразно. — Ты же вроде новоизбранный президент вашего клана психопатов, — парировал Деймон. — Думаю, ты знаешь, где его достать.       Кай просто кивнул, самодовольно улыбаясь, и сделал еще один глоток. — Ну так достань! — нетерпеливо бросил Деймон. — С удовольствием, — Кай улыбнулся еще шире и... продолжил сидеть. Он потягивал виски, удобнее устроился на козетке и устремил задумчивый взгляд в окно.       Деймон с раздражением провел рукой по волосам и плюхнулся в кресло напротив. — Конечно. Конечно тебе что-то нужно. Говори.       Кай поставил бокал, сложил пальцы домиком и принял вид человека, погруженного в глубокие, мучительные размышления. — С тех пор, как ты сказал, что Бонни вернулась... я без конца думаю о ней. О том, что с ней сделал. — Он поморщился, будто от неприятного вкуса. — Меня это... раздражает. Слушайте... — он перевел взгляд с Деймона на Диану, — мне нужно с ней увидеться.       Деймон откинулся на спинку кресла, удивленно подняв брови. Диана же издала короткий, тихий звук: — Интересно... — Чтобы извиниться, — закончил Кай, и в его голосе прозвучала неподдельная, почти болезненная искренность, доставшаяся ему от Люка. — И ты это организуешь.       Пока Деймон, ворча, набирал номер Бонни, Кай внезапно поднялся с козетки. Он прошелся по комнате без определенной цели, его пальцы нервно постукивали по бокалу. Затем, словно приняв внезапное решение, он резко развернулся и подошел к креслу, на подлокотнике которого сидела Диана. Он прислонился локтями к его высокой спинке, оказавшись прямо над ней, и без всякого вступления, глядя на нее сверху вниз, выпалил: — Какие насекомые тебе нравятся?       Диана медленно перевела на него взгляд, ее лицо не выражало ничего, кроме холодного любопытства. Она видела его непривычную резкость, легкое напряжение в плечах. — Какие... насекомые? — переспросила она, подчеркнуто вежливо, давая ему понять всю абсурдность вопроса. — С чего вдруг интерес к энтомологии, Паркер? Это твоя версия вопроса о «любимом цвете», Паркер? — О, нет, цвета — это для скучных людей, — он махнул рукой. — А насекомые... они такие честные. Хищники, падальщики. Так что? Богомолы? Или, может, пауки? — Пауки — это не насекомые, — сухо заметила она.       Да, именно этого он и ждал.       Воздух словно замер в его легких. В висках отдалось короткое, упругое эхо — не ярость, не раздражение. Нет. Это был чистый, концентрированный азарт. Она не отмахнулась. Не проигнорировала. Она вступила в игру на его поле, по его абсурдным правилам. На его лице на мгновение мелькнуло что-то вроде облегчения, что диалог состоялся. — Видишь? — выдохнул он, и его голос на секунду сник, стал тише и пронзительнее, — Мы уже ведем содержательную беседу, - его глаза блеснули. - Я знал, что ты разбираешься,- Широкая улыбка, поползшая по его лицу, была уже не маской. Она была оскалом. Выражением первобытного, хищного удовлетворения. Он почувствовал вкус победы — горьковатый, как дым, и сладкий, как адреналин.       Ему было интересно. По-настоящему. А это чувство он испытывал так редко, что каждый раз воспринимал его как наркотик.       На другом конце комнаты Деймон резко положил телефон. — Она сказала «нет», Кай. Если коротко — «никогда в жизни».       Кая это, казалось, не расстроило. Он наклонился к Диане, заканчивая их странную игру. — Жаль. Впрочем, ясно. Очень жаль, — он развел руками с театральным сожалением и перевел взгляд на Деймона. — Разговор о маме Сальваторе... выдался бы куда интереснее. — Ты о чем вообще? — Деймон смотрел на него с подозрением и усталостью. — Я догадываюсь, где может быть асцендент, — Кай сказал это небрежно, делая вид, что проверяет пыль на полке. — Я пошарился по архивам клана. Лили видели в порту Нью-Йорка в тысяча девятьсот третьем. — Он повернулся, и его глаза встретились с взглядом Деймона. — А вдруг она плыла к тебе? Вполне вероятно.       В глазах Деймона вспыхнула та самая, опасная искра надежды. Он так отчаянно хотел в это верить. «Как он цепляется за соломинку. Разум говорит ему "ложь", а раненый ребенок внутри верит. Так же, как я когда-то верила, что мой отец просто строг, а не ненавидит меня. И когда эта соломинка сломается... что с ним станет? Сломается ли он окончательно? Станет ли таким же пустым, как я?.. Нет. Не думай так. Он твой брат. Он защищал тебя. Ты не можешь желать ему этой боли, даже если часть тебя жаждет компании в своем одиночестве». — Это ложь, — холодно, словно обжигая ледяным ветром, прозвучал голос Дианы. Она не двигалась с места. — Если бы она плыла к нему, она бы не бросила его. Ты пользуешься его отчаянием, Паркер. Мерзко, даже для тебя. — Она как раз приплыла из Европы, — Кай парировал, игнорируя ее колкость, его внимание было приковано к Деймону, который ловил каждое слово. — А там... — Что там? — Деймон сделал шаг вперед, его голос стал низким и требовательным.       Кай вдруг поморщился. Он поднес руку к горлу, сделав вид, что ему что-то мешает. — Выкладывай! — прикрикнул Деймон.       Кай театрально прокашлялся, делая вид, что не может протолкнуть слова. — Не хочешь говорить, да? — в голосе Деймона зазвучало раздражение. — Нет, извини, — Кай снова кашлянул, его глаза блестели от наслаждения собственной игрой. — В горле першит. — Он повернулся к Диане, и в его взгляде читалась немой призыв сыграть вдвоем. — Малышка, не найдешь ли ты мне таблетку? ... вдруг, пока ищем, Бонни передумает.       Деймон был одурачен, и он это знал. Но надежда — ядовитый, сладкий яд — уже текла в его жилах. — Ладно! — крикнул он, принимая решение. — Поехали!

***

      Дверь в ее комнату закрылась с тихим щелчком, Диана прислонилась к деревянной поверхности, чувствуя, как холод просачивается сквозь тонкую ткань блузки. Тишина в комнате была густой, звенящей, нарушаемой лишь мерцающим светом лампы на ее комоде.       Она медленно снова нажала «play» на старой камере. На экране замерцало изображение — женщина в платье начала века, с знакомыми, но чужими чертами. Лили Сальваторе. Мать. Слово, которое в ее устах всегда звучало как ругательство.       И тогда воспоминания нахлынули, не как поток, а как ледяная вода, заполняющая легкие.       Ей было шесть лет. Она была мала и худа, выглядела на три. Ее кожа была бледной, как у тех мотыльков, что бились о стекло лампы в библиотеке. Джузеппе Сальваторе, человек, чью кровь она якобы носила, смотрел на нее не с отцовской нежностью, а с холодным, иссушающим отвращением.       «Она не моя, — слышала она его приглушенные голоса за дверью кабинета. — Взгляни на нее! Она не растет. Она... ненормальная».       Слово «ненормальная» стало ее тенью. Оно преследовало ее по коридорам особняка. Оно звучало в шепоте служанок. Оно жило в глазах отца.       Он не бил ее. Нет. Его методы были более изощренными, пропитанными суеверным страхом и ненавистью. К ней приходили врачи — не те, что лечили Деймона и Стефана от скарлатины, а другие, с холодными руками и колющими иглами. Они брали ее кровь, щупали кости, качали головами.       Потом пришли священники. Ее отводили в каменный подвал, пахнущий сыростью и ладаном. Ее, шестилетнюю, ставили на колени на холодный пол, а мужчины в рясах кричали на непонятном языке, кропили ее ледяной «святой» водой, которая заставляла ее кожу гореть, и приказывали «нечисти» выйти. Она не понимала, какая нечисть в ней живет. Она лишь чувствовала всепоглощающий страх и стыд.       И сквозь все это, как нож, проходил голос Джузеппе, который она слышала однажды, глядя на портрет незнакомой женщины в гостиной: «Она была красива, твоя мать. А потом ты родилась. И она умерла после твоего рождения. Потому что ты — ошибка. Выродок. Никто никогда не будет любить такое... создание».       В этих словах была такая укореняющаяся правда, что она впилась в ее душу глубже любого заклинания.       Но потом... потом в их доме, похожем на склеп, появилось солнце. Вернулся Деймон. А позже — она. Катерина, Кетрин. Яркая, смеющаяся, пахнущая опасностью и свободой. Она не смотрела на Диану с жалостью или страхом. Она щипала ее за щеку, называла «маленькой загадкой» и тайком пробиралась к ней в комнату, чтобы рассказать истории о далеких странах. А Деймон... Деймон вставал между ней и отцом. Он был ее щитом. Ее единственным намеком на то, что мир не всегда состоит из холода и боли.       А Стефан... Стефан смотрел на отца с обожанием и повторял его слова о «семейной чести» и «нормальности». Он был на его стороне. Всегда.       Горький привкус наполнил ее рот. Она снова посмотрела на экран. На эту женщину, которая предпочла бегство материнству. Из-за нее. Из-за того, кем она была.       «Выродок».       Может, Джузеппе был прав?       Внезапно ее мысли разорвал резкий звук снизу — громкий, раздраженный голос Деймона, ответившее ему насмешливое парирование, в котором она без труда узнала Кая. Они вернулись.       Она резко выключила камеру. Призраки могли подождать. В настоящем ее ждал другой психопат, игравший в свои игры, и брат, слишком слепой, чтобы увидеть, что с ним играют.       Приглушенные голоса, доносившиеся снизу, сменились резкими криками. Диана замерла на лестнице, прислушиваясь. Это был Деймон. Его голос, обычно полный сарказма и контроля, сейчас был сломанным и яростным. — Ты сказал, что ее можно вернуть?!       Диана краем глаза увидела, как Деймон, с искаженным яростью лицом, врезал Кая в косяк двери, с силой вцепившись в воротник его пальто.       И тут она услышала голос Кая — не насмешливый, не игривый, а резкий, почти отчаянный, вынужденный говорить правду. — Я говорю тебе, как полуздравомыслящий человек: Это не лучшая затея! Твоя мать — потрошитель! Ясно?! Потрошитель!       Деймон отшатнулся, как от удара током, его пальцы разжались. Кай, пошатываясь, выпрямился, поправляя смятый воротник. Его глаза горели. — Обратилась в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом, — его слова падали, как камни, холодные и неумолимые. — Подделала свою смерть, отправилась в Европу и там... слегка двинулась. Когда трупов стало много, она переехала, поубивала, опять переехала. Всего где-то... три тысячи жертв. — Хватит, — прошипел Деймон, его голос был слабым. — Почему-то мой клан посчитал своим долгом остановить ее, — Кай не останавливался, выкладывая всю чудовищную правду разом. — Ее схватили прямо в гавани, пока она не устроила резню в Манхэттене. Конечно, когда они взошли на корабль, там все были мертвы. Все было так плохо, что его спалили. Прямо в гавани. — Я сказал хватит! — закричал Деймон, и в его крике было отчаяние загнанного зверя.       Кай отступил на шаг, его дыхание выравнивалось. Маска безразличия вернулась на лицо. — Пожалуй, мне лучше уйти. И... — он сделал паузу, его взгляд скользнул по лестнице, будто почувствовав присутствие Дианы. — Я поеду за асцендентом. Только... — он снова посмотрел на Деймона, в его глазах вспыхнул знакомый расчетливый огонек. — ...Диана поедет со мной. А то мне будет скучно. Это мое последнее условие.       Не дожидаясь ответа, он развернулся и исчез за входной дверью       Деймон стоял несколько секунд, а затем его ноги подкосились. Он тяжело опустился на ступеньки лестницы, уронив голову в ладони. Его плечи судорожно вздымались.       Диана вышла из тени, ее сердце сжалось. Она хотела сказать «Я же говорила», но слова застряли в горле. Вместо торжества она чувствовала лишь тяжелую, холодную горечь и... жалость. Жалость к брату, чей последний оплот в прошлом оказался чудовищем.       И вдруг, острая, как лезвие бритвы, мысль вонзилась в сознание: «А что будет, когда он встретит ее? Когда эта женщина, которую он боготворил, посмотрит на него с тем же ледяным безразличием, с каким отец смотрел на меня? До чего он дойдет? Сломается ли его надменная самоуверенность, превратившись в такую же пустоту, что живет во мне?.. Станет ли он, наконец, меня понимать?..»       Этот интерес был сладким и ядовитым, таким же запретным, как мысль подтолкнуть кого-нибудь с обрыва, чтобы посмотреть, полетит ли он.        «Нет! Он мой брат. Он — единственный, кто заслонял меня от всего этого ужаса. Я не могу... я не должна так думать. Это путь в никуда. Это делает меня монстром».       Она молча подошла и опустилась рядом с ним на ступеньку. Без лишних слов, она положила руку на его напряженное плечо — жест, привычный и естественный за долгие годы, отчаянная попытка зацепиться за ту часть себя, что еще умела сострадать, и отогнать прочь тень собственного любопытства к чужой боли.       Деймон глубже вздохнул, и через мгновение его ладонь легла поверх ее руки, сжимая ее с почти болезненной силой — безмолвная благодарность за молчаливую поддержку.       Он с трудом перевел дух, его голос был глухим, полным усталости. — Он... Кай... — Деймон сглотнул. — Он сказал, ты должна поехать с ним. За этой штукой. Асцендентом.       Он поднял на нее взгляд, и в его глазах она увидела не сломленность, а тупую, отчаянную решимость. Правда не изменила его намерений. Она лишь сделала их более мрачными. — Поезжай, — прошептал он. — Пожалуйста. Мне нужно... мне нужно увидеть ее самому.       Диана смотрела на него, чувствуя под ладонью дрожь, бегущую по его телу. Она кивнула, коротко и без слов. Не потому, что верила в эту авантюру. А потому, что ее брат, всегда бывший для нее стеной из сарказма и силы, просил ее о помощи. И она не могла отказать. — Соберись в дорогу...малышка, — его голос был хриплым, но в нем снова появились знакомые нотки. — Если вдруг что не так — сразу звони. Я буду начеку.       Диана медленно убрала руку, ее губы тронула холодная улыбка. — Еще раз так меня назовешь — язык отрежу.       Деймон фыркнул, и это звучало почти как его обычное, саркастичное «ха». Он откинулся на ступеньку выше, смотря на нее сверху вниз. — А ему значит можно? — в его голосе прозвучала знакомая раздраженная нота. — Паркеру? Он эту кличку как мантру повторяет. — С Паркером, — отрезала Диана, поднимаясь, — у меня свои счеты. И свои методы. Ты же не хочешь, чтобы я начала с тебя?       Она повернулась к нему спиной, направляясь к лестнице, но остановилась на полпути. — Я соберусь. И дам знать. А ты... — она обернулась, и ее взгляд стал серьезным, — будь действительно начеку. Не только ради меня.       Деймон кивнул, коротко и почти незаметно.       Он сжал кулаки. Отпускать сестру с этим психопатом было безумием. Он помнил, что Кай сделал с Бонни. Но он также видел, как тот смотрит на Диану — не как мясник на кусок мяса, а как коллекционер на уникальный алмаз. И это было, черт возьми, еще страшнее.       "Он рискует мной ради своей больной надежды. Такова ли братская любовь? Но... он просит. В его глазах не предательство, а отчаяние. И в этом отчаянии я вижу того мальчика, который когда-то заслонял меня от отца. Я делаю это для него. Не для матери. Не для правды. Для того мальчика. А все остальные мысли... все эти темные, любопытные мысли о его сломе... я закрою наглухо, как когда-то запирала дверь от отца. Потому что иначе я могу стать монстром, которого всегда во мне видели.»».       Но выбор был прост, как гвоздь в крышке гроба: либо он рискует Дианой, либо навсегда отказывается от шанса найти Лили. И его собственная, старая, как мир, обида оказалась сильнее братского инстинкта.        Кай Паркер был ядерной кнопкой, на которую приходилось нажимать. «Диана сильная, она справится», — попытался убедить себя Деймон, прекрасно зная, что «справится» в лексиконе Паркера могло означать что угодно, абсолютно что угодно. Он заключал опасную сделку.