Часть 3 Кто убил Лору Палмер?

      Бизнес-класс рейса "Мистик Фоллс – Портленд" был пуст, как зал ожидания в раю. Диана заняла место у иллюминатора, отгородившись от прохода и от него тонким барьером подлокотника. Она сняла пальто, аккуратно сложила его на соседнем сиденье.       Кай сел через проход. Не рядом. Это было бы слишком просто, слишком предсказуемо. Он развалился в кресле, заняв его целиком, демонстрируя неприличную, кошачью расслабленность, которая была такой же маской, как и её холодность. Его взгляд скользнул по её сложенным рукам, по напряжённой линии плеч, и он ухмыльнулся про себя. О, эта игра в неприступность была восхитительна.       Полчаса они летели в гробовой тишине. Удивительно, но Кай не произнес ни слова. Он не смотрел на Диану — он изучал саму тишину между ними. Его пальцы барабанили по подлокотнику, выстукивая сложный, нервный ритм. Он смотрел в потолок, то в иллюминатор, будто разглядывая невидимые узоры, а на самом деле — кожей ощущая её молчание. Оно было густым, звонким, и он наслаждался им, как музыкой, в которой слышал каждый обертон её сдержанного раздражения.       Затем Кай медленно, почти лениво повернул голову. Не к ней, а к пространству между ними. — Последней моей спутницей была Бонни, — начал он, его голос был ровным, без эмоций, словно он рассказывал о погоде. — Ну, как «спутницей» ... Это громко сказано. Большую часть пути она провела в багажнике. Компактно, тихо, никаких лишних вопросов. Я даже музыку ей включал. Думаешь, она оценила заботу?       Диана не шевельнулась. Но он заметил, как изменился ритм её дыхания — стал чуть глубже, чуть реже. Она не давала реакции, но и не игнорировала. Она поглощала информацию, анализируя угрозу. — Я её раскусил, конечно же, — он продолжил, теперь уже глядя на её профиль. — Она пыталась брыкаться, кричать... такие они все предсказуемые, когда паникуют. Словно думают, что их слезы что-то изменят. В итоге я её усыпил. Заклинанием. Было проще, чем слушать этот визг.       Он сделал паузу, давая ей представить эту картину: темнота багажника, бессилие, его спокойный голос за тонкой перегородкой. — А потом я привез её в Портленд. В наш старый семейный дом. — Кай повернулся к ней всем корпусом, его глаза стали холодными и острыми, как скальпель. — Знаешь, что самое смешное? Там так ничего и не изменилось. Тот же запах пыли и старого дерева. Тот же ковер в гостиной... он до сих пор в пятнах. Я показал их Бонни. Сказал, что это от нашей старой собаки. Она мне, конечно, не поверила.       Он усмехнулся, но в звуке не было веселья. Была лишь усталая, почти что клиническая констатация факта. — Я рассказывал ей про папашу. Про наш милый, дружный клан. Про то, как он пытался выжечь в нас всё человеческое. Думал, её доброе, сострадательное сердце не выдержит, дрогнет. — Он покачал головой, и в его жесте вдруг промелькнуло нечто подлинное — не разочарование в Бонни, а в самом себе. — Ни капли. Ни одной трещины. В итоге мне пришлось её усыпить. Охотничьим ножом. Он все время лежал на одном и том же месте, представляешь? Где его оставила моя сестренка … Знаешь, а ведь в этом есть своя поэзия — закончить историю в том же месте и тем же инструментом, где она и началась.       Тишина снова поглотила их. Стюардесса прошла по проходу, предложив напитки. Диана молча покачала головой. Кай взял содовую, потягивал его маленькими глотками, не сводя с неё взгляда. Он не торопился. У него был весь полёт. — Неужели тебя вообще что-то интересует, малышка? — его голос внезапно стал тише, почти задушевным. — Или твоя броня так прочна, что даже на высоте десяти километров не дает трещин? Мне начинает казаться, что я веду монолог с очень красивой стеной.       Диана медленно повернула к нему голову. Её взгляд был пустым и усталым, но где-то в глубине, в самых уголках глаз, пряталась невысказанная мысль. — Меня интересует, — сказала она, отчеканивая каждый слог, — сколько еще минут будет длиться этот полет. — Скучно, — выдохнул он с искренним, почти обидным презрением.       Но в его глазах вспыхнула искра. Уголок его рта дрогнул. Попадание.       Он откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок, будто разговаривая сам с собой. — Восемнадцать лет... — он произнёс это слово с странной интонацией, будто пробуя его на вкус, и впервые за весь разговор его голос дрогнул, выдав крошечную, тщательно скрываемую трещину. — Восемнадцать лет в мире, где больше ни души. В одной голове. Со своими демонами. Знаешь, самое страшное было не одиночество. А то, что время там текло по своим законам. Иногда казалось, что снаружи прошел всего день. Иногда — что пролетели столетия, и всего, что было до, больше не существует. И ты не существуешь. Его пальцы непроизвольно сжали подлокотник так, что побелели костяшки. Он тут же расслабил руку, сделав вид, что поправляет складку на брюках, но момент был уловлен.       Он рискнул. Бросил ей кусок своей боли, как подачку, чтобы посмотреть, поднимет ли она его.       Диана снова повернулась к иллюминатору. Секунду, другую, она просто смотрела на облака, будто ища в них ответа. — Тебе повезло, — сказала она так тихо, что он чуть не подумал, что ему показалось. Её голос был плоским, но в нём не было злорадства. — Что? — он наклонился через проход, сокращая дистанцию, вторгаясь в её пространство. Она не отстранилась. Не моргнула. Просто повторила, чётче, обращаясь к своему отражению в стекле, как к более интересному собеседнику. — Тебе повезло, что ты попал туда не в мае тысяча девятьсот девяносто первого, а в мае тысяча девятьсот девяносто четвертого.       Кай замер. Его мозг, всегда работавший на опережение, на секунду завис, перебирая варианты. Политика? Нет. Музыка? Слишком банально. Его брови чуть сошлись. — Я пропустил выход нового альбома Nirvana? — в его голосе прозвучала наигранная невинность.       Наконец, она посмотрела на него. В её зеленых глазах не было ни страха, ни насмешки. Лишь холодная, почти что научная констатация факта, но теперь с лёгким, едва уловимым оттенком... чего? Сожаления? Нет. Понимания. — Нет. Просто тогда бы ты провёл все восемнадцать лет, так и не узнав, кто убил Лору Палмер.       Воздух застыл. Кай смотрел на неё несколько секунд, его лицо было абсолютно непроницаемым. - Представляешь, настолько это мучительно! – Диана театрально приподняла бровь. Он медленно откинулся назад, и по нему прошла волна... не ярости, а чего-то более глубокого. Осознания. Прозрения. А потом это началось. Тихий, сдавленный звук, который вырвался у него из груди, превратился в низкий, искренний, почти рыдающий хохот. Он смеялся над абсурдом, над тем, как точно она попала в самую суть его экзистенциального кошмара — незнания. — О, Господи… — он вытер глаза пальцами, всё ещё хохоча. — Малышка… Ты… — он снова закашлялся от смеха. — Ты просто бесподобна.       Наконец, самолет с грохотом коснулся шасси полосы и помчался, замедляясь. Кай молча собрал свои вещи. Он подождал, пока она встанет, и пропустил её вперёд в узкий проход с театральным жестом. Они шли к выходу, и между их спинами будто висела незримая, натянутая нить.       Уже перед выходом, в суете выходящих пассажиров, он немного задержался, глядя ей вслед. И тихо, так, что слова были только для него самого, прошептал с новой, одержимой ухмылкой: — Забавно... а ведь сегодня... тем, кто убил Лору Палмер — буду я.

***

      Осенний воздух Портленда был холодным и прозрачным. Листва рыжела под асфальтом, и ветер гонял по улицам пустые пластиковые стаканчики. Они шли по тротуару, и между ними зияла пустота в полтора метра — негласный договор о дистанции. Диана шла, засунув руки в карманы пальто, её взгляд был приземлённым и анализирующим, выискивая угрозу в каждом прохожем, в каждой тени подворотни.       Кай, напротив, казалось, поглощал город всей кожей. Он шёл, расстегнув пальто, его движения были размашистыми и лёгкими. — Знаешь, что я больше всего полюбил в двадцать первом веке после своего... возвращения? — начал он, его голос звучал непринуждённо, словно они были старыми приятелями. — Твиттер. Нет, серьёзно. Это же идеальная метафора человеческого сознания. Куча кричащих голосов, каждый пытается высказаться, но никто не слушает. И всё это — в рамках двухсот восьмидесяти символов. Гениальное упрощение хаоса. У тебя есть аккаунт, малышка?       Она бросила на него короткий, ничего не выражающий взгляд и продолжила смотреть вперёд. —Мой ник - кобракай72. Подпишись на меня. Я иногда выкладываю там очень... откровенные вещи.       Они подходили к старому промышленному зданию из рыжего кирпича. В этот момент Кай внезапно остановился. Диана автоматически сделала шаг назад, заняв оборонительную позицию. — Расслабься, не собираюсь нападать, — он усмехнулся, доставая телефон. — Просто хочу запечатлеть момент. Нашу маленькую прогулку перед большим открытием.       Он не стал её хватать. Его движение было быстрым, но не грубым. Кай просто шагнул в её пространство, поднял телефон и, пока Диана застыла в мгновенном оцепенении, щёлкнул затвором. Ни вспышки, ни театральности. Просто тихий щелчок камеры. — Смотри, — он повернул к ней экран.       На снимке она была серьёзна, как и всегда, но в её широко открытых глазах читалась та самая доля секунды, когда её ледяной контроль дрогнул перед неожиданностью. Он же стоял сбоку, его ухмылка была скорее в уголках глаз, чем на губах. — Получилось душевно, — заключил он. — Обязательно выложу. Думаю, подпишу: «Прогулка с племянницей. Обсуждаем семейные ценности». Лайков будет море. — Кай подмигнул ей. Диана молчала, сжимая кулаки, чувствуя, как по щекам разливается краска унижения. Он играл с ней, как кошка с мышкой, и это было невыносимо.       Кай сунул телефон в карман и, не дожидаясь её ответа, повернулся к массивной ржавой двери склада. Он обернулся, и прежде чем она успела что-то сказать, его рука взметнулась вверх в коротком, стремительном жесте — не просто «иди за мной», а «поспеши, представление начинается!». Пальцы расслабленно сомкнулись, будто ловя невидимую нить, связывающую их. И в такт этому движению ему подмигнул, один-единственный раз, левый глаз, словно делясь с ней самой веселой и ужасной тайной на свете. — Ну что, поехали? Наше сокровище ждёт.       Дверь со скрипом отворилась, выпустив на них волну спёртого, пыльного воздуха. Диана на пороге снова замерла, инстинктивно выстраивая карту угроз в голове. Склад был огромным, полутьма разбавлялась редкими лучами света из запылённых окон под потолком. Стеллажи, ящики, призрачные очертания разнообразных предметов.       Она ждала всего: щелчка ловушки, свиста рассекаемого воздухом лезвия, вспышки магии. Её тело было напряжено, как струна.       Кай, уже стоя внутри, обернулся и увидел её застывшую фигуру в дверном проёме. — Ищешь невидимые лазерные лучи? — спросил он, и в его голосе снова зазвучала насмешка. — Я же сказал, самые опасные ловушки — невидимы. Они не в пространстве, а в головах. Иди уже, холодно.       Он махнул рукой и направился вглубь, к массивному сейфу, заваленному кипами бумаг. Диана, преодолевая внутреннее сопротивление, шагнула внутрь. Её ботинки глухо стучали по бетону, и этот звук растворялся в гулкой акустике заброшенного цеха. Она продолжала сканировать окружение, но её внимание уже было приковано к тому месту, куда он вёл.       ...Наконец, они дошли до заветного места — старых деревянных ящиков , заваленных кипами пожелтевших бумаг. Кай без всякого интереса ткнул пальцем в одну из стопок. — Посмотри там, — сказал он, внезапно потеряв весь свой шутливый тон. Его голос стал деловым и холодным, словно он отдавал приказ лаборанту. — Должен быть конверт с гербом моего клана. Найдёшь — позови. – Я пока поищу там, — он неопределенно махнул рукой в сторону стеллажей.       Тишина склада сомкнулась вокруг Дианы, став вдруг оглушительной. Она медленно, почти неохотно, протянула руку. Её пальцы, обычно такие точные и уверенные, скользили по шершавой бумаге с непривычной робостью. И вот, под грузом отчётов и чертежей, она нащупала его. Конверт. Тот самый. Бумага была холодной, как лёд.       Она разорвала его и начала читать. Сначала медленно, потом всё быстрее, строки сливались перед глазами. Адресовано: Джошуа Паркер. От: Уэсли Максфилд.       Уважаемый Джошуа Паркер, Настоящим подтверждаю нашу договорённость относительно субъекта «Сальваторе-младшая». Её передача в наше учреждение «Августин» одобрена. Как мы и обсуждали, её гибридная природа представляет значительный интерес для наших исследований, а её изоляция — необходимая мера предосторожности. Со стороны семьи Сальваторе препятствий ожидать не стоит. Насколько мне известно, Деймон Сальваторе не располагает ресурсами для её обнаружения. Что касается Стефана Сальваторе... он был проинформирован о её «добровольном отъезде» и, проявив понимание ситуации, не стал задавать лишних вопросов. Похоже, он предпочёл не усложнять и без того напряжённые семейные обстоятельства. Помните, ключевой приоритет — контроль. Ваши отчеты должны поступать исключительно мне.                   С наилучшими пожеланиями в вашей работе. Слова «субъект «Сальваторе-младшая»», «гибридная природа», «изоляция»... И самое страшное — имя Стефана. Его предательство, такое тихое, такое рациональное. Он знал. И ничего не сделал.       Это было похоже на медленное, неумолимое падение в ледяную пропасть. Воздух вырвался из её лёгких коротким, обрывистым выдохом. Внутри всё оборвалось. Не стало ни ярости, ни обиды — лишь всепоглощающая, белая пустота. Её пальцы разжались сами собой. Письмо, ставшее вдруг невыносимо тяжелым, сорвалось вниз и, пошелестев, упало на бетонный пол. Она не слышала этого звука. Диана не слышала больше ничего, кроме звенящей тишины в собственной голове. Она наблюдала за этим со стороны, будто это происходило не с ней. Ее сознание отделилось от тела и зависло под потолком, глядя на маленькую, застывшую фигурку в центре гигантского, пыльного зала.       Диана видит себя на кухне особняка, через некоторое время после того как ее нашел Деймон.  Стефан заходит, его взгляд скользит по ней — быстрый, оценивающий. Он говорит что-то о «необходимости двигаться вперед» и «не зацикливаться на прошлом». «Ты стала такой... сильной, Диана, — говорит он, и в его тоне слышится не гордость, а легкая настороженность. — После всего, что с тобой случилось. Иногда я думаю, что тебе стоило бы просто... отпустить. Оставить все эти поиски причин. Ради твоего же спокойствия».       Тогда она подумала, что он просто не понимает глубины ее боли. Что он, со своей человеческой моралью, не может осмыслить ее опыт. Теперь она поняла. Он не хотел, чтобы она искала. Потому что он прекрасно знал, что она найдет. Его совет «отпустить» был попыткой замести следы.       В горле встал ком. Не слез — она не могла плакать. Это был ком отвращения. Ее тело содрогнулось в сухом, беззвучном спазме, желудок сжался, пытаясь извергнуть наружу эту отраву, эту гниль, которую она только что проглотила. Но издать она могла лишь тихий, сиплый звук, похожий на предсмертный хрип. Мир вокруг поплыл, заколебался. Ей пришлось опереться о холодный металл сейфа, чтобы просто не рухнуть на пол.       Как из тумана, проступил голос. Сладкий, знакомый, вкрадчивый.       — Нашла что-то интересное? — Кай стоял прямо за её спиной. Он дышал почти ей в шею. Она не могла пошевелиться, не могла дышать. Всё, что она строила — образ семьи, хрупкую веру в то, что Стефан, несмотря ни на что, был на её стороне, — рухнуло в одно мгновение, оставив после себя лишь выжженную пустыню. Кай не спеша обошел её, его взгляд скользнул по её застывшему, побелевшему лицу, и на его губах заиграла тонкая, довольная улыбка. Он наклонился с театральной неспешностью, подобрал письмо с пола, отряхнул невидимую пыль. — Ой-ой-ой, — прошептал он с притворной заботой. — Кажется, нашёл причину твоего внезапного недомогания. — Он сделал паузу, пробежавшись глазами по тексту, хотя прекрасно знал его содержание. — Ах, да... старина Стефан. Всегда такой прагматичный. Всегда выбирающий путь наименьшего сопротивления. — Он поднял на неё взгляд, и его глаза сияли холодным, бездушным торжеством. — Надо же, он знал. И просто... принял это. Как интересно. Как рационально.       Он сделал ещё паузу, на этот раз, давая каждому слову вонзиться в неё поглубже. Он не просто наслаждался её болью — он изучал её, как учёный изучает редкую химическую реакцию.       Кай наблюдал, как рушится ее мир, и чувствовал прилив теплой, живой силы. Не магии, а чего-то иного. В этом была та самая власть, которой у него не было над собственной семьей. Он не просто причинял боль. Он заставлял кого-то еще почувствовать себя таким же одиноким и преданным, как он сам. И в этот миг он был почти... целым. — Ну что, малышка? — его голос стал тише, интимнее, отчего его слова звучали в сто раз унизительнее. — Как ощущения? Приятно, наконец, узнать, что твоя боль, твоё отсутствие, все эти годы одиночества... были для кого-то из твоей же крови настолько... незначительными? Что твоя судьба свелась к «напряжённым семейным обстоятельствам», которые не стоили того, чтобы их усложнять?       Его слова не впивались, как лезвия. Они были как яд, медленно разъедающий всё изнутри. Она стояла, не в силах пошевелиться, смотря сквозь него в пустоту, а он медленно проходил вокруг неё, завершая свой ритуал уничтожения. — Не плачь, — прошипел он, останавливаясь прямо перед ней, его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание. — Это же так... предсказуемо. Я думал, ты сильнее. А ты оказалась такой же хрупкой, как и все они. Разбиваешься от одного неприятного письмеца. Жалко.       Он произнёс это последнее слово с ледяным презрением, от которого кровь стыла в жилах. — Асцендент у меня, если тебе интересно, — бросил он через плечо уже на ходу, его голос снова стал лёгким и беззаботным, будто ничего и не произошло.       Его шаги затихали в темноте, и вместе с ними, казалось, уходил весь воздух. Диана стояла, парализованная не физической слабостью, а внутренним вихрем, который разрывал её изнутри. «Он знал. Стефан знал. Все эти годы. Он отгородился вежливым безразличием, пока меня... пока со мной...» Мысль, тяжёлая и тупая, как обух, била снова и снова. Он знал … Картины прошлого, которые она так тщательно хоронила, затопили сознание: одиночество, холодные стены, чувство, что ты — ошибка, которую все хотят исправить или смыть. И над всем этим — лицо брата, которое она всегда считала мягким и добрым. Лицо, которое знало и не сделало ничего. Не попытался найти, не рассказал Деймону. Не усомнился. Просто... принял. Счел ее отсутствие удобным решением.       И в эту открытую рану, в эту старую трещину в фундаменте ее души, Кай влил свежий яд. Не просто боль, а зарождающуюся ненависть. Холодную, тихую и обоснованную. Это была не истеричная ярость, а нечто гораздо более страшное — ледяное, безоговорочное осознание: тот, кого она по умолчанию считала семьей, был ее тюремщиком, пусть и молчаливым. «Нет. НЕТ.»       Это был не крик, а внутренний рык, приказ, выкованный в самом ядре её воли. Сознание, привыкшее к дисциплине, сработало быстрее эмоций. Она не позволит этой ненависти съесть себя изнутри здесь и сейчас. Но она и не станет ее отрицать. Кай дал ей не ложь, а горькое лекарство правды. И она приняла его. «Соберись. Ты не в клетке Уитмора. Ты не беспомощный ребёнок. Ты выжила тогда, выживешь и сейчас. Он не увидит. Он НЕ ДОЛЖЕН увидеть.»       Она заставила себя сделать вдох. Глубокий, ровный, наполняя лёгкие ледяным воздухом склада. Это был не рефлекс, а осознанное действие. Воздух обжёг горло, но прочил разум. С каждой секундой первоначальный шок превращался во что-то иное — в холодную, целенаправленную решимость. «Не здесь. Не сейчас. Ты имеешь право на боль. И на гнев. Но не перед ним. Никогда перед ним.»       Её пальцы, сжатые в бессильных кулаках, медленно разжались. Она посмотрела на смятое письмо на полу. Оно было не доказательством предательства. Оно было миной, и Кай только что привёл её в действие. Но мины обезвреживают. Не убегают от них. Теперь это было ее оружие. Доказательство против того, кого она когда-то по-детски наивно называла братом. «Это просто бумага. Чернила. Слова. Они не могут убить тебя, если ты не позволишь. Они могут лишь сделать сильнее.»       С невероятным усилием она выпрямила спину. Каждое движение давалось с трудом, будто её суставы были залиты свинцом. Но она заставила их подчиниться. Диана наклонилась. Рука не дрогнула, когда она поднимала письмо. Пальцы аккуратно, с холодной методичностью, разгладили мятые складки, словно приводя в порядок собственные помятые чувства. «Ты не сломаешься. Ты не дашь ему этого удовольствия. Твоя боль — твоя. Твоя ненависть — твоя. Не его трофей.»       Она сунула письмо во внутренний карман пальто, прижав его к груди. Теперь это была не рана, а холодный, тяжёлый камень решимости. И не только решимости выжить, но и решимости ответить. Когда-нибудь. Стефану. Всем им.

***

      И тогда она пошла. Её шаги отдавались по бетону чёткими, твёрдыми ударами, отбивающими новый ритм — ритм человека, который больше не обманывается. Её взгляд был устремлён вперёд, в свет дверного проёма, лицо — идеальной каменной маской, за которой бушевала, но была укрощена и направлена в нужное русло, буря.       Кай, ждавший её у выхода с самодовольной ухмылкой, увидел не сломленную жертву. Его ухмылка на миг дрогнула, что бывало с ним редко. Он видел не просто силу воли. Он видел, как в глубине ее глаз остывает последняя теплота по отношению к Стефану, и на смену ей приходит сталь. И это было прекраснее, чем любая истерика.       А Диана шла вперёд, и в такт её шагам звучал внутренний приказ, ставший её новым законом: «Держись. Молчи. И помни. Всё остальное — потом.»       Она сделала несколько шагов по залитому тусклым солнцем асфальту, и только теперь дрожь, с таким трудом задавленная внутри, начала пробиваться наружу. Конверт в кармане жёг кожу, как раскалённый уголь. Она почти физически чувствовала, как яд предательства разносится по венам, и требовались все силы, чтобы не согнуться, не позволить ему парализовать себя окончательно. — Что, думаешь, глоток свежего воздуха поможет переварить, что родная кровь тебя списала в утиль? — Кай, не двигаясь с места, прислонился к косяку, наблюдая за ней с хищным, томным интересом. Он скрестил руки на груди, будто созерцая произведение искусства. — Мило. Наивно. Но это, малышка, был лишь аперитив. Предательство Стефана... оно такое банальное, предсказуемое. Практически скучное.       Он оттолкнулся от косяка одним плавным движением, и прежде чем она успела сделать следующий шаг, его рука, резкая и неумолимая, как змеиный укус, впилась ей в плечо, грубо развернув к себе. — ...А я должен показать тебе кое-что еще. — Его улыбка была ледяной и непроницаемой, маской, скрывающей лихорадочный азарт. — Сюрпризы на сегодня не закончились. Но для этого... мне нужна магия.       Не дав ей опомниться, отшатнуться или ударить, его пальцы сомкнулись на ее запястьях с такой силой, что у нее побелели костяшки. Диана инстинктивно рванулась, но его хватка была подобна стальным тискам. — Не волнуйся, это ненадолго, — он усмехнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый, ненасытный голод сифона. Он закрыл глаза на секунду, готовясь вкусить ее силу.       Диана почувствовала, как что-то внутри нее дрогнуло, напряглось ... и ... не поддалось. Его магия уперлась во что-то плотное, живое и абсолютно неприступное, словно о скалу. Ни единой искорки, ни капли силы не перетекло от нее к нему. Только странное, глухое ощущение отторжения, будто ее гибридная природа наглухо захлопнула и заперла дверь перед его вторжением.       Кай открыл глаза. Его брови поползли вверх. Он попробовал еще раз, сконцентрировавшись, с большим напором. Снова ничего. Абсолютный ноль. — Хм, — он выдохнул с искренним, почти обидным раздражением, отпуская ее руки. Его взгляд скользнул по ней с новым, аналитическим интересом, как ученый, наткнувшийся на аномалию. — Интересно... Это все твоя гибридная природа? Сломанный механизм. — Он покачал головой, и на его губах появилась кривая, ощетинившаяся ухмылка. — Ты — ошибка природы, Диана. Красивая, несомненно... но ошибка.       «Ошибка...» Слово, знакомое до боли, отозвалось эхом из детства. Но сейчас оно звучало иначе. Его магия, холодная, черная, тяжелая и цепкая, уперлась во что-то внутри нее - в глухую, непроизвольную стену. Как будто ее гибридная природа, это проклятие, сделавшее ее изгоем, наконец-то оказалось не уязвимостью, а защитой. Против него. Ирония была настолько горькой и совершенной, что ей почти захотелось улыбнуться.       Он разжал её запястья с таким видом, будто отпускал бракованный товар. — Что ж, придётся пока обойтись тем, что есть.       Диана не ответила. Она просто смотрела на него, переводя дыхание, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя ледяную ясность. Ее щит держался. И в этот момент, в глубине ее потухших глаз, вспыхнула крошечная, едва заметная искра торжества. Он не смог.       Она медленно, почти насмешливо, произнесла, вкладывая в каждый слог всю накопленную горечь: — Асцендент. С самого начала был у тебя, да?       Ее вопрос прозвучал не как упрек, а как приговор.       Кай на секунду замер, затем резко махнул рукой, отмахиваясь от этой темы, как от назойливой мошки. — Это не то, о чем ты сейчас должна думать, малышка, — прорычал он, и его игривость испарилась, сменившись стремительной яростью.       Он замер на секунду, его глаза сузились, выискивая в ее лице капитуляцию, хоть гнев. Не найдя ничего, кроме той самой ледяной стены, он с силой выдохнул, и его ярость сменилась холодной, отточенной решимостью. Кай снова схватил ее за руку, на этот раз грубее, почти до боли, и потащил за собой, не глядя назад, в сырой и темный внутренний двор между складами.       Диана не сопротивлялась. Что бы ни ждало ее дальше, это не могло быть хуже того, что она уже узнала. Или могло?