Часть 5 Социопат с поправкой на бобров

      Диана швырнула последний найденный  дневник Стефана на пол. Ничего. Ни строчки, ни намека, ни тени сомнения или раскаяния.       Горькая правда, которую Кай заставил ее узнать в том проклятом складе, оказалась прочнее этих выцветших страниц. Не было опровержения. Не было «не знал» или «пытался». Было лишь молчаливое, удобное согласие. «Не стоит усложнять».       «Потрошитель. Снова он потрошитель, вместе со своей подружкой барби-вампиром. Как удобно. Превратиться в монстра — идеальное оправдание для того, чтобы не чувствовать. Чтобы отключить всё это. Боль, вину, сострадание.»       Она закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна. Вот бы научиться тому же. Щелкнуть выключателем внутри. Превратиться в чистый, холодный расчет, как он. Но она не умела. Чувства были не светом, который можно погасить, а фоновым шумом, вечным гулким звоном в ушах. Их нельзя было выключить. Можно было только заглушить. Сарказмом. Яростью. Но они всегда возвращались, эти проклятые чувства,  сжимая сердце ледяными тисками.       На туалетном столике завибрировал телефон. Диана с раздражением взяла его.       Твиттер-уведомление от @cobrakai1972:       Тут снова блинчики. Спускайся ( смайлики-стопка блинчиков подмигивающий смайлик и нож)       " Какой он надоедливый ! " - нахмурилась Диана и положила телефон экраном вниз, пытаясь вернуться к своим мрачным мыслям.       Через минуту — новая вибрация.       Блинчики с клубничным джемом.С клубничным джемом. Это твой любимый, да?       «И когда он уже уймется?»- Диана с силой выключила телефон. -"Пусть подавится своими блинчиками."       И тут по всему дому, с оглушительной громкостью, заиграла какая-то мерзкая поп-песня. На повторе.       Стиснув зубы, она несколько секунд сидела, вжавшись в кресло, пытаясь переждать. Но музыка не умолкала. Это была пытка. Целенаправленная и безжалостная. С громким ругательством она встала и направилась на кухню.       Кай Паркер стоял спиной к ней, яростно тыча в свой телефон. — Нет, не «Включи радио»! — кричал он в экран. — Я сказал: «Включи что-нибудь... бодрящее!» Бодря-щее! Чертов кусок пластика!       Увидев Диану, он сияюще ухмыльнулся и прокричал через грохот: — Приве-е-ет! Прекрасное утро, не находишь? — Выключи это, — буркнула она, морщась от шума. — Рад бы! — парировал он, снова начиная тыкать в экран. — Но это упрямое устройство ... Колонка вдруг оглушительно заверещала: «Включаю... скрипичный концерт...» — Да нет! — взревел Кай.       Диана с силой выдохнула. Ее терпение лопнуло. Она резко подошла к нему, выхватила телефон из его рук : — Дай сюда!       Она быстрыми движениями пальцев пролистала экран, нашла Spotify и выбрала плейлист. — Вот, видишь? Просто нажимаешь сюда. И не орешь на него. Он от этого умнее не становится.       Музыка сменилась на тихую, фоновую мелодию. В кухне наконец воцарилась относительная тишина.       Кай смотрел на нее с преувеличенным восхищением. — Вау. Это магия? Или просто женская логика? — Это называется «читать то, что написано на экране», — сухо ответила она, возвращая ему телефон. — Попробуй как-нибудь. — Скучно, — он фыркнул, но в его глазах промелькнул неподдельный интерес. — Раньше было проще. Включил радио — и все. А теперь тут целая наука.  Ладно, спасибо за урок. В награду — завтрак. Садись.       Диана бросила холодный взгляд на стопку блинчиков, явно приготовленных Деймоном. — Я не люблю блинчики.       Кай фыркнул, удобно устроившись на стуле. Его пальцы сразу же начали барабанить по столу, выстукивая нервный ритм. Он не мог сидеть спокойно — его нога качалась, взгляд постоянно перемещался по комнате — Серьёзно? — он уже тянулся к шкафчику, громко гремел посудой, доставая две баночки. — А Деймон, кажется, считает их панацеей от всех травм. Готовит как одержимый с тех пор, как вернулся. Так что выбирай — джем клубничный... — он подмигнул, — или, может, кровь бобров? Говорят, в Канаде это деликатес. Или тебе больше по вкусу что-то классическое — типа крови альпийских серн? — Именно поэтому они у меня уже вызывают тошноту, — резко парировала она, наблюдая, как он не может и минуты усидеть на месте. — Ты такой шумный, а он — с его блинчиками...       Она с раздражением провела рукой по волосам. — Если тебе нужна аудитория, заведи себе попугая. Или сойди с ума окончательно. В твоем случае это будет не так заметно.       Кай широко ухмыльнулся, с наслаждением откусывая блинчик. Его пальцы теперь теребили край салфетки, разрывая ее на мелкие кусочки. — А мне нравится, когда ты злишься. В твоих глазах появляется... жизнь. — Он вскочил, чтобы налить себе сок — Попугай на такое не способен. Он будет только повторять.       Он сел, но сразу же начал ерзать на стуле, словно не мог найти удобное положение. Видимо, эта постоянная потребность в движении, в звуке, в заполнении тишины — все это были отголоски тех восемнадцати лет, когда единственным собеседником в мире-тюрьме был он сам. — Ну что, может, всё-таки кофе? А то я, пожалуй, и с кофемашиной без твоего волшебного прикосновения не справлюсь. Обещаю, будет весело! — он уже тянулся к кофемашине с таким видом, будто собирался разобрать ее на запчасти. — Сиди уже, — бросила она, сдаваясь. Ее голос был скорее уставший, чем раздраженный. — Твои эксперименты с техникой мне сегодня не пережить.       Она сама подошла к кофемашине, быстрыми привычными движениями приготовив два кофе. Поставила одну кружку перед ним. — Знаешь, твое общество — как мигрень. Но иногда мигрень предпочтительнее давящей тишины.       Она произнесла это, глядя в свою кружку, но Кай замер на секунду. Его ухмылка стала чуть менее театральной и чуть более настоящей. — Кстати, о бобрах, — снова начал он, его пальцы снова забарабанили по столу. — Ты не представляешь, какие у них острые резцы...       Он говорил, и она смотрела на него. На его оживленное лицо, на слишком громкий голос,и сквозь раздражение пробивалось странное чувство: « Это что он хочет сказать мне было одиноко а с тобой нет?»       И ей, чёрт возьми, было с ним... интересно? Несмотря ни на что. — Знаешь, — перебила она его поток сознания о грызунах, и ее голос потерял прежнюю ледяную остроту, — если бы ты писал чуть меньше смайликов, я бы, возможно, даже ответила.       Кай замолчал, удивленно подняв брови. Затем на его лице расплылась медленная, настоящая улыбка — не та, что была маской или оружием, а та, что была... просто улыбкой. — О? — он склонил голову. — Так тебе не понравился мой стиль? «Блинчики. Нож.» По-моему, лаконично и драматично. Прямо как девиз нашего с тобой общения. — Нашему общению девиз не нужен, — парировала она, отпивая кофе. — У него и так диагностировано пограничное расстройство.       Он рассмеялся — искренне и громко. И в этом смехе не было ни капли злобы. — Ну, раз уж я теперь должен следить за стилем... — Он достал телефон, набрал что-то и положил аппарат перед ней.       На экране было новое сообщение в Твиттере: утро стало лучше. кофе и компания отличные. (смайлик-кофе, смайлик-ведьма)       Диана покачала головой, но уголки ее губ предательски дрогнули. Она отодвинула телефон. — Все равно ужасно. — Но ты улыбнулась, — тихо заметил Кай.       И в его собственных глазах мелькнуло что-то странное — не триумф манипулятора, а неловкая, почти растерянная искренность. Он тут же отпил глоток кофе, чтобы скрыть это.       Он все так же болтал без умолку, но теперь в его монологе про бобров и гаджеты появлялись странные паузы, будто он сам прислушивался к непривычным ощущениям внутри. — Знаешь, самое противное в этих чужих чувствах? — вдруг вырвалось у него, пока он разрезал свой второй блинчик. — Они как назойливая мелодия. Даже когда я хочу быть тихим и сосредоточенным на злодействе, где-то внутри включается этот дурацкий саундтрек. Сегодня, например, играет что-то... бодрое.       Он произнес это с таким искренним отвращением, что Диана не удержалась и фыркнула. — Ужас, — сухо констатировала она. — Настоящий кошмар для психопата. — Именно! — он оживился, как будто она наконец-то поняла суть его трагедии. — Это все равно что пытаться провести сложный ритуал, а у тебя в голове на полную громкость играет «Barbie Girl».       Он посмотрел на нее, и его ухмылка на этот раз была кривой, почти извиняющейся. — Так что если я пишу тебе дурацкие сообщения о блинчиках... вини моего сентиментального братца. Хотя... — он сделал паузу, и его взгляд на секунду стал острым, прежним. — Идея дразнить тебя все равно была моей.       Диана покачала головой, поднимаясь из-за стола. — Страшно подумать, на что бы ты был способен, объединив свою одержимость с чьим-то здравым смыслом. — О, это было бы великолепно! — он тоже встал, подходя ближе. Его энергия била ключом, но теперь в ней чувствовалась не просто жажда хаоса, а некая... цель. — Но, к счастью для этого города, я остаюсь приятным во всех отношениях социопатом. С небольшим, раздражающим довеском в виде потребности в... компании.       Он сказал последнее слово тише, с легкой гримасой, будто пробуя его на вкус и находя его одновременно противным и... терпимым.       Неловкая пауза повисла между ними, и Кай тут же поспешил заполнить ее шумом, схватившись за первую пришедшую в голову тему. — Кстати, о твоем брате... Деймоне, — начал он, снова начиная ходить по кухне. — Эта его Елена... Она ведь его не просто любит, она его... переделывает. Делает удобным.       Цивилизованным. Как будто стыдится того, кем он был.       Диана замерла. Эта тема задела ее за живое. — А разве это плохо? — бросила она, поворачиваясь к нему. — Стать лучше? — Лучше? — Кай фыркнул, останавливаясь. — Или просто... другим? Смотри. Я, например, — он развел руки, демонстрируя себя. — Я знаю, что я социопат. Я не просто родился таким. Я увидел эту черноту внутри и сказал: «Да, окей, пойдем работать с этим». Я выбрал это. Я вложился в свой образ. А он... — он кивнул в сторону, где предположительно был Деймон, — он от своего отрекается. Бежит от самой своей сути. Прячется за юбкой девушки, которая хочет видеть в нем принца на белом коне, а не того интересного ублюдка, которым он был.       Он посмотрел на Диану, и его взгляд стал пронзительным, без насмешки. — Скажи честно, — его голос стал тише. — Тебе правду нравится этот новый, «улучшенный» Деймон? Тот, что готовит блинчики и боится сказать лишнее слово, чтобы не расстроить свою Елену? Или тебе больше по душе был тот, кто мог разнести пол-города ради тебя, не задумываясь о последствиях?       Диана молчала. Ответ был у нее на языке, но он был слишком честным и слишком болезненным. Она скучала по тому брату. По его безрассудной, яростной преданности. По тому, кто был готов стать монстром, чтобы ее защитить. — Он стал... скучным, — наконец выдохнула она, и это признание будто обожгло ей губы. — Предсказуемым.       На лице Кая расцвела торжествующая ухмылка, но в ней не было злорадства. Скорее... понимание. — Вот видишь. А теперь представь, — он сделал шаг вперед, — каково это — быть мной сейчас. Со всей этой... противной, чужой способностью к доброте. Состраданию. Это так же противно, как твоему брату — быть «хорошим мальчиком». Просто я... я не бегу от этого. Я изучаю это. Как новое оружие. Или как новый вид яда. Еще не решил.       Он стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него напряжение — борьбу между его природной склонностью к хаосу и новообретенной, нежеланной человечностью. — Так что не осуждай его слишком строго, малышка, — прошептал он. — Мы все боремся с тем, что носим внутри. Кто-то — с демонами. А кто-то... — он усмехнулся, — с внезапно проснувшейся совестью. И поверь, второе иногда гораздо противнее.       Диана уже сделала шаг к выходу, когда его голос снова остановил ее — на этот раз без привычной театральности, почти серьезный. — Извини, но я обязан снова попробовать.       Прежде чем она успела среагировать, его пальцы обхватили ее запястье. Хватка была не грубой, но сильной. В первый момент в голове у Дианы пронеслось: «Зачем? Опять какая-то игра?»       Но потом она увидела его взгляд. Пристальный, изучающий, полный того самого научного любопытства, которое было его самой сутью. И она поняла. Он снова пытался сифонить. Просто не мог удержаться. Эта загадка — ее гибридная природа, не поддающаяся его магии, — не давала ему покоя.       Она почувствовала знакомое давление, попытку его магии проникнуть внутрь. И снова — ничего. Ее собственная природа, ее сущность, встретила его силу не барьером, а глухой, непроницаемой стеной. Не было отпора, было лишь полное, абсолютное отсутствие отклика.       Кай отпустил ее руку, раздраженно фыркнув. На его лице было не разочарование, а то самое любопытство, зажженное вновь. — Ничего. Снова ничего. Ты как черная дыра, — пробормотал он, глядя на свою ладонь, будто впервые видя ее беспомощность. — Вселенная просто отказывается подчиняться законам физики, когда дело доходит до тебя. Почему? — Может, Вселенная просто умнее тебя, — отрезала она, потирая запястье. — Возможно, — неожиданно согласился он, и его взгляд снова стал задумчивым. Он отступил, прислонившись к столешнице, и вдруг спросил: — Скажи, а как ты... выдерживала? Все эти годы у Уитмора.       Вопрос повис в воздухе, резкий и неожиданный. Диана на мгновение остолбенела. Он не спрашивал «что он с тобой делал». Он спросил «как ты выдерживала». И в этом была разница. — А у тебя как? — парировала она,  защищаясь. — В твоей одинокой тюрьме? Наверное, невыносимо. Кай усмехнулся, коротко и беззвучно. — О, бывало по-разному. — Его голос стал ровным, почти монотонным, как будто он рассказывал о погоде. — Первые годы... самое страшное — это тишина. Такая, что в ушах звенит. Потом начинаешь слышать голоса. Свои, конечно. Но от этого не легче. Он поднял на нее взгляд. — Я ездил в музей в  Вашингтоне- там есть  гильотина. Настоящая. — Его голос стал ровным, слишком отстраненным, чтобы быть просто игрой. — Стоял и думал... о моменте между жизнью и смертью. Одна секунда, растянутая в вечность...       Он замолчал, его пальцы замерли. И Диана поняла — он не просто размышлял. Он пробовал это на себе. — Но... — он начал снова, и в его тоне появилась знакомая ей по собственному опыту горечь, — ...даже этот выбор был у меня отнят. Там нельзя было...       Он резко оборвал себя, словно наткнувшись на невидимую стену. Его челюсть напряглась. Глаза на мгновение стали пустыми, уставившись в пространство, вспоминая то фундаментальное правило своего заточения— невозможность прекратить его пытку по своей воле.       Диана смотрела на него, и ее собственное дыхание застряло в горле. Она поняла. Ее ад был в боли, которую причиняли другие. Его ад — в невозможности причинить ее себе, чтобы все это прекратить. Вечное заточение с единственным мучителем — самим собой. — Невозможность выбрать конец... — тихо, почти про себя, сказала она. — Это хуже любой пытки.       Глаза Кая встретились с ее взглядом, и в них бушевала буря — ярость, боль и то самое редкое, неприкрытое признание. — Как князь Мышкин, — выдохнула она, находя точную параллель. — Он говорил, что самый ужас — не в боли, а в знании неотвратимости. В том, чтобы чувствовать, как твое «я» вот-вот перестанет существовать. — Именно, — его голос был хриплым шепотом. — А теперь представь, что это «вот-вот» длится восемнадцать лет. И ты знаешь, что оно никогда не наступит по твоей воле.       Потом Он продолжил говорить без остановки. О хомяках, о заговорах, о том, как бы он переснял культовые сцены. Он заполнял тишину словесным мусором, как всегда. Но сейчас Диана смотрела на него иначе. Она видела не просто болтовню. Она видела щит. Он боялся этой тишины, этой общей, чужой для него печали, в которой ему не было места. Его слова были барьером между ним и давящей реальностью горя, семьи — всего того, с чем он не умел и не хотел справляться.       Дверь на кухню резко распахнулась. — Паркер! — голос Деймона прозвучал резко и деловито. — Бонни здесь. Пора отправляться.       Диана мысленно подняла бровь. Интересно, как он уговорил Бонни прийти сюда, зная, как она ненавидит Кая. Вероятно, пообещал что-то невозможное. Как всегда.       Кай на мгновение задержал взгляд на Диане, затем медленно отступил, его маска безразличия вернулась на место. — А наша леди скорби не составит нам компанию? — спросил он, кивая в сторону Дианы, но глядя на Деймона. — Мне нечего делать в 1903 году, — холодно отрезала Диана. — У меня нет ни малейшего интереса к женщине, которая родила меня, чтобы сразу же бросить.       На лице Кая мелькнуло что-то похожее на разочарование, но он тут же скрыл это под слоем сарказма. — Что ж, как жаль. Но, пожалуй, ты права. Мне там и правда будет не до тебя, — он сделал паузу, и его взгляд стал острым. — Мне нужно извиниться перед Бонни. По-настоящему. А это требует... концентрации.       Он прошел мимо нее к выходу, но на пороге обернулся. — Но когда я вернусь, малышка... — его губы растянулись в предвкушающей улыбке, — мы обязательно продолжим наш увлекательный разговор о бобрах и всяких кризисах.       Они вышли в гостиную. Диана последовала за ними, чувствуя странную смесь облегчения и раздражения.       В гостиной царила оживленная суета. Деймон надевал теплую куртку. Рядом стояла Бонни — собранная, с холодным, неодобрительным выражением лица, но здесь. И вышла Елена... Елена была одета в элегантное пальто с меховым воротником, на шее — теплый шарф. - Кая я выгляжу?- Елена повернулась перед Деймоном. Диана с нескрываемым удивлением окинула ее взглядом. — Елена? Ты тоже идешь? — Конечно, — улыбнулась та, поправляя перчатку. — Я должна же наконец познакомиться с мамой моего парня. Это важный шаг в отношениях, не находишь? Диана не ответила на улыбку. Ее взгляд скользнул с Елены на Деймона, затем обратно. — Понятно, — сказала она наконец, скрестив руки на груди. — А куда вы так... вырядились? — Она сделала легкий жест в сторону их теплой одежды. — Вампиры разве мерзнут? Деймон хмыкнул, застегивая куртку. Елена одернула пальто с легкой, смущенной улыбкой. — Это... для антуража, Диана. Мы же не хотим, чтобы на нас смотрели как на сумасшедших, которые зимой разгуливают в легкой одежде. Лучше уж пусть думают, что мы просто чудаковатые аристократы.       Диана фыркнула.       Кай, проходя мимо, наклонился к ней и прошептал с усмешкой: — А я думаю, они просто хотят выглядеть стильно для семейного портрета. Могла бы и ты надеть что-нибудь... праздничное.       Он поймал ее взгляд и подмигнул, прежде чем Деймон подтолкнул его к центру комнаты, где уже  ждала Бонни.       Диана отвернулась и направилась к лестнице. У нее не было ни малейшего желания наблюдать за этим цирком. Но где-то глубоко внутри шевельнулось неприятное, цепкое чувство. Любопытство. К тому, что они найду там, в 1903. И что будет когда Паркер вернется.