Часть 6 Несмертельный номер

      Утренний туман стелился по земле, цепляясь за колеса черного Porsche 911 Turbo S - машины Дианы, машины для тех, кто обожает риск, но делает это с холодной головой и идеальной техникой. Диана закинула в багажник  последнюю сумку. Движения ее были резкими, выверенными.       Сегодня ночью я слышала, она вернулась. Лили.  Паркер остался гнить в 1903-м. Бонни проявила мужество и бросила его там, как когда-то он — ее. Справедливо. Она сильная. А мы... мы все просто бегаем по кругу, пытаясь склеить разбитое зеркало, даже не задумываясь, а стоит ли в него вообще смотреть.       Скрип двери черного хода прозвучал, как выстрел в утренней тишине.       Деймон стоял на пороге. Воздух между ними был холодным, влажным и густым.       - Нашла время для отпуска? В городе апокалипсис, а ты устраиваешь себе спа-день ? — Он развел руками       - Апокалипсис? Иди к ней. К своей настоящей семье. Разве не для этого ты ее вернул? Чтобы она могла рассказать тебе, как ненавидела каждый день, проведенный с нами. Она наконец посмотрела на него. В ее глазах не было слез — лишь абсолютная, леденящая пустота.       - Она хочет тебя видеть.       Диана издала короткий, сухой звук.       - О, неужели? Какая трогательная забота спустя сто с лишним лет. Она хочет полюбоваться на «ошибку», которую ей пришлось оставить? Передай ей, что я не коллекционирую матерей-потрошительниц.       Она видела, как он сжал кулаки. Хорошо.       — Она запуталась, — прошипел он, и его слова повисли в морозном воздухе белым облачком. — Ей нужно время, чтобы все осознать.       — Время? — Диана фыркнула, и этот звук был коротким и безжизненным, как щелчок выключателя. — У нее его было больше, чем у нас с тобой, умноженных на два.       — Она нужна, чтобы вернуть Стефану человечность! — выкрикнул он, и его голос сорвался, выдав всю его детскую, отчаянную веру.       Диана замерла. Медленно, как хищник, оценивающий дистанцию, она сделала два шага вперед. Теперь между ними оставалось пять шагов.       — А... — ее голос стал тихим, почти интимным, и от этого в сто раз более ядовитым. — Теперь я понимаю. Это твой новый гениальный план? Привести Лили, чтобы она исцелила брата-потрошителя? Какая трогательная семейная идиллия. И где в этой картине место для меня? В углу, с табличкой «предупреждающий пример»?       Она видела, как каждое ее слово вонзается в него, но не испытывала ничего, кроме леденящей пустоты.       — Кстати, о Стефане. Пока ты строил замки из песка с мамочкой, я провела небольшой архивный ликбез. — Она позволила паузе затянуться, наслаждаясь тем, как на его лице проступает понимание. — Он знал, Деймон. Он знал, куда меня упрятали, и дал свое молчаливое согласие. Просто решил... не усложнять. Так что, может, твоему дорогому брату и не нужна его «человечность»? Может, ему гораздо уютнее в шкуре монстра? Ведь это так удобно — не испытывать угрызений совести.       - Вы все прыгаете вокруг него, как цирковые собачки, пытаясь вернуть ему «человечность». А знаете, что я вижу? Удобного предателя, который прикидывается монстром, чтобы не смотреть в глаза своему единственному по-настоящему подлому поступку. — А знаешь, где он был, когда я гнила заживо в палате Уитмора? Он ЗНАЛ, Деймон! ОН ЗНАЛ!       Воздух застыл. Деймон замер на полпути, его тело напряглось, будто готовясь к удару.       — Что?.. — это было не слово, а выдох, полный отрицания.       — Он ЗНАЛ! — она выпрямилась, оттолкнувшись от машины. Ее руки сжались в кулаки. — Он знал, куда меня упрятали! И дал на это свое молчаливое, благородное согласие! «Не усложнять»! Вот его слова! Я читала их!       Она рванулась к багажнику, судорожно нащупала внутри сумки и выдернула оттуда пожелтевший лист.         — Читай! — ее голос снова стал тихим, но от этого еще более жутким. — Если хватит смелости. Твой брат... он подписал мне приговор с той же легкостью, с какой подписывал счета за дом.              Деймон не сводил с нее глаз, полных непонимания и нарастающего ужаса. Он пробежал глазами по строчкам. Лицо его стало абсолютно бесцветным. Рука с письмом бессильно опустилась.       — Нет... — это был хриплый стон. — Этого... не может быть...       — МОЖЕТ! — она стояла, вся вытянувшись как струна, грудь тяжело вздымалась. — Вот она, ваша образцовая семья! Мать, нашедшая себе замену! Брат, сдавший меня, как бракованный товар! И ты... — ее голос снова сорвался, — ...ты, который так отчаянно хочет верить в эту сказку, что готов целовать руки тем, кто тебя предал!       Он бросился к ней, закрывая оставшееся расстояние двумя длинными шагами. Его руки протянулись, чтобы обнять, схватить, удержать любой ценой.       — Диана... прости... я не... я не знал... — Мы поговорим с ним! — его собственный голос был сломленным, детским. — Я заставлю его ответить! Может, все не так... может, его ввели в заблуждение...       — Никто его не водил за нос! — она выкрикнула это, и в горле у нее встал ком. Слезы? Нет. Слишком поздно для слез. — Он принял решение. Холодное. Трезвое. Рациональное. Я была проблемой. И он ее устранил. Самым простым способом.       Она смотрела на него, и ярость в ее глазах медленно угасала, выгорая дотла и оставляя после себя лишь бесконечную, всепоглощающую пустоту. Усталость.       — Ты хочешь, чтобы я поговорила с ним? — ее голос стал глухим, плоским, как тонкий лед над бездной. — О чем? О том, как аккуратно он подписал мой смертный приговор? О том, как сладко он спал по ночам, зная, что «проблема Диана» решена?       Деймон стоял, беспомощный, с комком  бумаги в руке. Его мир, и без того далекий от идеала, рухнул окончательно, и на его обломках не осталось ничего, за что можно было бы ухватиться.       — Я... я не знал, — повторил он тупо, как заезженная пластинка.       — Вот именно, — она потянулась к ручке водительской двери. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в давящей тишине. — Никто ничего не знал. И никто не хотел знать. А теперь... — она открыла дверь, — ...теперь уже слишком поздно что-либо узнавать.       Диана села за руль, грузно захлопнула дверь. Он не двигался, просто смотрел на нее через тонированное стекло, как сквозь толщу льда. Он видел лишь смутный силуэт. Она повернула ключ зажигания.       И тишину разорвал оглушительный, яростный рев двигателя . Это был не просто звук мотора. Это был крик. Крик ярости, боли и освобождения. Она не тронулась с места сразу. Диана дала двигателю несколько секунд прореветь, выплеснуть всю накопленную мощь. Затем она посмотрела на Деймона. Ее взгляд был абсолютно пустым. Выжженным. Потом ее нога ударила по газу.       Шины с визгом сорвались в пробуксовку, вырвав из гравия два черных, дымящихся клуба. Запах паленой резины ударил в ноздри Деймону. Машина, как разъяренный зверь, рванула с места и растворилась в белой мгле.

***

      Диана уже несколько дней отсиживалась в каком-то отеле на окраине Мистик Фоллс. Недавний телефонный разговор с Деймоном повис в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Она все еще слышала его голос — сдавленный, пытающийся быть твердым, но трещащий по швам.       «Да, Она не считала нас семьей, Деймон. Никогда.»       Слова, вырвавшиеся у нее, были не обвинением. Они были констатацией. Констатацией факта, который она всегда знала на каком-то животном уровне, но позволила себе забыть, когда он вернулся и стал ее щитом. Но, где-то в глубине души, у нее, возможно была крохотная надежда, как бывает у всех брошенных детей. Что может это было непреднамеренно? Может у Лилиан не было возможности забрать ее? И теперь даже эта крошечная надежда рухнула.       Она медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к кровати. Холод от пола просачивался сквозь ткань брюк, но она не двигалась.       Настоящая семья — это ее спутники.       Фраза про семью  отозвалась в тишине эхом. И теперь, в одиночестве, она разбирала ее по косточкам.       Что такое «настоящая семья»?       Это те, с кем тебя связывает кровь? Но наша с Лили кровь — это всего лишь биологическая случайность. Цепочка ДНК, которую она с легкостью отринула. Это общее прошлое? Но наше прошлое с ней — это ее побег. Ее отсутствие. Это прошлое, которого нет.       «Настоящая» семья — это те, кого ты выбираешь. Кто остается, когда мир рушится. Кто не сдает тебя врачам с холодными руками и не смотрит на тебя, как на ошибку природы. И ее мать... ее мать выбрала их. Своих ... спутников. С ними она могла быть собой. Не Лили Сальваторе, несчастной женой и матерью. А кем-то другим. Сильным. Свободным. А мы... мы были ее тюрьмой. Я была ее тюрьмой с самого начала.       Мысль обожгла, как раскаленное железо.       Мое рождение стало для нее тем самым замком. Она не просто сбежала от отца. Она сбежала от меня. От того, что я представляла — вечную связь с миром, который она возненавидела.       И Стефан... Стефан, такой правильный, такой рациональный... он понял это. Понял, что я — слабое место, проблема, угроза семейному спокойствию. И устранил. Помог ей в ее побеге, даже не осознавая этого.       Одиночество.       Оно не просто накрыло ее сейчас. Оно всегда было здесь. Просто раньше у него было имя. «Мать».«Отец». «Уитмор». «Стефан».       А теперь у него нет имени. Оно стало воздухом, которым я дышу. Фундаментом, на котором стою.       Я одна. Не потому, что меня бросили. А потому, что я никогда и никому не принадлежала. Даже самой себе. Потому что я не знаю, что я такое.       Хочу ли я на нее посмотреть?       Нет.       Боюсь ли я увидеть в ее глазах безразличие?       Нет.       Я боюсь увидеть в ее глазах... себя.       Ту самую черноту, которую я ношу в себе и которую так ненавижу.       Она провела рукой по лицу, словно стирая невидимые следы.       И что теперь?       Молиться на алтарь семьи, как Деймон? Цепляться за призраков?       Или... или принять это. Принять, что я — одна. Всегда была и буду.       Принять, что «семья» — это миф, который мы рассказываем себе, чтобы не сойти с ума от тишины.       Ее мать нашла своих «спутников». Свою стаю. А у нее... у нее никого нет.

***

      Диана приехала в пустой заброшенный цех и теперь стояла посреди пустого зала, держа в руках канистру с бензином, найденную в углу. Жидкость плескалась внутри, отдавая резким, химическим ароматом, перебивающим запах тлена.       Ее пальцы сжимали ручку канисры. Не дрожали. Просто сжимали.       Они все пытались меня исправить. Стереть. Игнорировать.       Отец — молитвами и святой водой.       Уитмор — скальпелем и болью.       Стефан — молчаливым предательством.       Лилиан — простым уходом.       Деймон... Деймон пытается склеить осколки, но даже он смотрит на меня и видит проблему, которую нужно решить.       Она поставила канистру на пол с глухим стуком. Звук отозвался гулким эхом под высокими потолками.       А что, если я просто... закончу это за них?       Сделаю то, что они все хотели, но не решались осуществить. Избавлю их от себя. От моей гибридной природы. От моего присутствия, которое всех так смущает. От необходимости притворяться, что я — часть этой семьи, в которой для меня никогда не было места.       Она смотрела на темное пятно бензина на бетоне. Оно растекалось, принимая причудливую форму. Похожую на остров. На одинокий, никому не нужный остров. Огонь. Он не разберет, человек я, вампир или ошибка природы. Он просто уничтожит. Превратит в пепел. В ничто.       И тогда Деймон сможет, наконец, сосредоточиться на своей Елене и своей новой старой матери. Стефан... если он вернется... ему не придется смотреть мне в глаза. А Лили... она даже не узнает. Или узнает и вздохнет с облегчением. Еще один груз с плеч долой.       Диана медленно провела пальцем по мокрой от бензина поверхности канистры. Липко. Пахнет смертью. Не драматичной, не героической. Бытовой. Технической.       В этом есть своя правда. Так и надо уйти. Без пафоса. Без зрителей. Как тихая поломка ненужного механизма.       Она достала из кармана зажигалку. Дешевую, одноразовую. Поднесла большой палец к колесику.       Один щелчок. И все.       Никакой больше боли.       Она закрыла глаза, готовясь к последнему движению. К финальному, единственному по-настоящему ее решению.       И в этот миг в кармане ее куртки оглушительно зазвонил телефон.       СТЕФАН.       Она почти не слышала, что он говорил про Деймона и лекарство. Слова доносились сквозь густую пелену отчаяния: «...становится человеком... с Еленой...» Человеком.       Он всегда этого хотел.       Мысль была не новой. Она жила в ней годами, тихой, щемящей нотой под всеми их разговорами и сарказмом.       Стефан заставил его. Превратил в монстра против его воли. И он... он никогда не простил этого. Ни Стефану, ни себе.       Диана закрыла глаза, и перед ней всплыли воспоминания. Не яркие картинки, а ощущения.       Деймон отдал меня в ту семью. Не потому, что не хотел. А потому, что боялся. Боялся того монстра, которым его сделали. Он говорил, что в нем слишком много тьмы, чтобы растить ребенка. Но он приходил.       Каждый месяц. Как по расписанию. Он садился на подоконник моей комнаты в том чужом доме, пахнул дорогим парфюмом и осенним ветром, и его пальцы, холодные и сильные, поправляли воротник моего платья.       «Ты должна быть сильной, Диана. Сильнее всех их».       Она открыла глаза, и в отражении увидела не себя, а его. Деймона, который учил ее драться в тихом переулке за домом. Деймона, который приносил ей запрещенные отцом книги. Деймона, который, забрав ее наконец к себе, смотрел на нее с такой смесью облегчения и ужаса, будто держал на руках хрустальную вазу, которую боялся уронить.       Он оставался сильным. Оставался вампиром. Не потому, что любил это. А потому, что эта сила была нужна, чтобы защищать меня. Я была его якорем в этом проклятом бессмертии. Единственным оправданием.       И я... я всегда чувствовала это. Где-то в глубине его взгляда, когда он думал, что я не вижу, жила та самая тоска. По солнцу. По вкусу обычной еды. По возможности просто... состариться и умереть. Как все.       И теперь... теперь он это получал. Лекарство. Елена. Шанс на человеческую жизнь. Ту самую жизнь, которую у него отняли.       Он заслуживает этого. Боже, как же он это заслуживает.       Горькая, соленая волна подкатила к горлу. Это не была ревность. Это было прощание.       Он идет к тому, кем всегда должен был быть. А я...       Она посмотрела на зажигалку.       А я остаюсь здесь. В этом гибридном теле, в этой аномалии. Для которой нет места ни в мире людей, ни в мире вампиров. Мой якорь уплывает. И что же я? Так и останусь болтаться на волнах, никому не нужная?       Она сжала зажигалку так, что пластмасса затрещала. Ярости не было. Была лишь всепоглощающая, безнадежная пустота.       Если я исчезну сейчас... может, это будет лучше для него? Он сможет начать свою человеческую жизнь с чистого листа. Без меня – вечного напоминания о том, кем он был вынужден быть. Без моего уродства, которое всегда выделяло его семью.       Это была самая страшная мысль из всех. Что ее уход может быть... подарком ему. Освобождением.       Ее палец снова нашел колесико зажигалки.       Щелк.       Но звука не последовало.       Потому что из кармана донесся другой звук. Вибрация телефона. Она медленно, будто в трансе, вытащила его. На экране горело имя.             ДЕЙМОН.       Она смотрела на экран телефона, и сердце разрывалось на части. Он звонил. Возможно, чтобы сообщить новость. Возможно, чтобы попрощаться. Возможно, чтобы сказать, что все еще будет рядом... но она-то знала правду. Он не сможет. Человеческая жизнь слишком хрупка для такой сестры, как она. Диана не ответила. Просто смотрела, как экран гаснет, оставляя ее в тишине. Но это молчание было уже другим. Оно было наполнено не желанием исчезнуть, а страшным, мучительным вопросом.       Могу ли я... могу ли я позволить ему уйти? Просто так? Не сказав ничего? Не попрощавшись? Не поблагодарив?       Зажигалка  упала на пол.

***

      Она догнала Деймона уже у входа в деревянное помещение, где проходила свадьба Джо. На ветру полы её длинного платья из светло-лилового атласа колыхались, отливая шёлком ,но сам фасон был простым, без пафоса, под стать месту.       — Смотри-ка, — его губы тронула привычная усмешка. — Нашла же во что перевоплотиться. Что следующее? Платье принцессы Диcнея? Предупреждаю, я заплачу. Уголки её губ дрогнули.       — Ты же сам учил меня, что лучшая маскировка — это выглядеть так, будто ты принадлежишь этому миру. Просто я оказалась способной ученицей.— На свадьбу твоего лучшего друга нужно приходить с должным уважением, —  в ее голосе не было привычной колкости. Она смотрела на него, на солнце, золотившее его кожу, и чувствовала, как в груди что-то сжимается. — Ты сияешь. Буквально.       Он медленно закрыл расстояние между ними. Деймон остановился перед ней, его взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на глазах. Затем его рука поднялась, и он с нежностью провёл костяшками пальцев по её щеке — быстрый, почти отцовский жест, оставшийся у него с тех времён, когда она была юной и неопытной.       Диана не отстранилась, но её взгляд стал серьёзным.       — Я уже не та девочка, которую ты учил, как не подать виду, что боишься, — тихо сказала она.              — Знаю, — так же тихо ответил Деймон, опуская руку. — Но некоторые уроки, похоже, усвоились лучше других. Слишком хорошо.       Он отвернулся, чтобы смотреть на амбар, на огни, на начинающуюся там жизнь, которая всегда была так близка и так недостижима для них обоих.       — Я всегда это чувствовала, — внезапно сказала она ему в спину. — Даже сквозь все твои маски и колкости. Ты всегда хотел снова стать... настоящим. Не просто выглядеть человеком, а быть им.       Он обернулся. В его глазах не было ни злости, ни отрицания. Только усталое признание.       — И?       — И ... ничего. Это твой выбор. Я не могу сказать, правильный ли он, — она развела руками, и в этом жесте была вся её двойственная природа. — Я никогда не была человеком и не смогу стать. Не знаю, что это такое — иметь одну душу, одну жизнь, одно сердце, которое можно разбить навсегда. Так что советовать не буду. Но я приму любой твой выбор. Потому что это твоя жизнь.       Она сделала шаг к нему, сократив дистанцию, но не нарушая её.       — Но я вижу, как ты смотришь на Елену. Я вижу ту тишину, что наступает в тебе, когда она рядом. И если есть хоть один шанс из миллиона, что вы сможете прожить счастливую жизнь... — её голос был твёрдым и ясным, — то этот шанс стоит того, чтобы за него ухватиться. Даже если всё остальное кричит, что это безумие.       Деймон смотрел на неё, и на его лице медленно проступало нечто похожее на облегчение. Она не просто поддерживала его. Она видела ту самую, потаённую надежду, которую он боялся признать даже самому себе, и называла её не слабостью, а силой.       — Чёрт возьми, — тихо выдохнул он. — Я, кажется, действительно чересчур хорошо тебя учил.       Именно это он и сам твердил себе все эти недели. Именно этот хрупкий, почти безумный шанс он взвешивал в своей душе. И услышать это от неё — от сестры, рождённой из тьмы и понимающей цену каждого выбора, — значило для него больше, чем все одобрения в мире.       На этот раз она улыбнулась по-настоящему.       — Всему. Ты учил меня всему.       Он не стал ничего добавлять. Просто открыл объятия. И она, не колеблясь, вошла в них. Его подбородок коснулся её виска, её рука легла ему на спину. И в этом молчаливом прикосновении было больше понимания, чем в любых разговорах о судьбе, магии или вампиризме.        Диана прошла внутрь амбара и  на мгновение застыла на пороге - под потолком, с массивных балок, свисали причудливые старинные люстры, а тысячи огоньков гирлянд, стараниями Кэролайн, создавали ощущение тёплой, звёздной ночи внутри деревянных стен.       Церемония началась. Воздух наполнился музыкой и сдержанным гулом. И вот тогда её взгляд, скользя по рядам многочисленных гостей, в основном из клана Джо, нашёл Стефана.       Он стоял, безупречный и спокойный, образец джентльменской сдержанности.       Мысли Дианы потекли холодным, ядовитым потоком: «Как трогательно. Стоит здесь, хранитель морали, оплот чести семьи Сальваторе. Чью честь он так ревностно охранял, когда меня ломали по частям? »       Музыка, смех, сияющие лица — всё это отскакивало от неё, разбиваясь о ледяной щит этой старой раны. Она была не просто наблюдателем. Она была живым укором, который он предпочитал не замечать.       Воздух в амбаре, только что наполненный музыкой и счастливым ожиданием, застыл вместе с улыбками на лицах гостей. Аларик произнёс свои клятвы, его голос был твёрдым и ясным. Всё было идеально. Слишком идеально.       И тогда очередь дошла до Джо.       Она улыбалась, её глаза, наполненные слезами счастья, сияли, готовая произнести заветные слова. И в этот миг на безупречной белизне её свадебного платья, прямо у сердца разлилось алое пятно.       Диана замерла, её разум отказывался складывать картинку в целое. Это часть церемонии? — промелькнула абсурдная мысль.       Джо не произнесла ни звука. Её глаза расширились от шока, тело медленно, как подкошенный колос, начало оседать на пол.       И тогда из ничего, из самой дрожащей материи воздуха, возник он.       Кай паркер.       Он материализовался прямо за спиной Джо, будто его вырезали из реальности острым ножом. В его руке тот самый нож, с которого ещё капала кровь его сестры. Он выглядел не просто яростным. Он был воплощением чистого, неконтролируемого хаоса. Его глаза горели лихорадочным блеском, а на губах играла ухмылка, от которой стыла кровь.       — Я хотел подождать, пока произнесут «пока смерть не разлучит нас», — его голос прозвучал настолько непринуждённо, будто он обсуждал погоду. — Но подумал, что это было бы слишком.       Мысли Дианы пронеслись вихрем, отказываясь верить: «Нет. Этого не может быть. Это... ловушка? Галлюцинация?» Но кровь на платье Джо была настоящей. Агония на лице Аларика — настоящей. И этот... этот демон, возникший из воздуха, был ужасающе реальным."       Кай медленно обвёл взглядом онемевший зал, наслаждаясь всеобщим параличом и ужасом.       — Привет, семья! —он широко улыбнулся. — Соскучились? Нет? И прежде чем кто-либо успел среагировать, он сделал легкий, почти небрежный жест руками.       И Мир взорвался.       Чудовищная волна невидимой силы, ударившая по вискам, по сознанию. Диана почувствовала, как у неё внутри что-то лопнуло. Тёплая, солоноватая влага заполнила её рот — она прикусила губу. По всему залу люди схватились за головы, с криками и стонами падая на колени или замертво. У них взрывались сосуды в мозгах. Это была магия, это был приговор, приведённый в исполнение одним взмахом руки.       Следом пришла вторая волна — физическая. Взрывная волна, вышибающая всё на своём пути. Окна  с грохотом вылетели внутрь, осыпая всех градом осколков, сверкающих в свете гирлянд, как падающие звёзды. С потолка, с оглушительным лязгом, сорвалась та самая большая красивая люстра. Хрусталь и металл врезались в пол со звуком конца света, наступившего в один миг.       И в центре этого апокалипсиса стоял он. Кай Паркер. Более яростный, чем сама смерть. И его взгляд, скользнув по залу, на секунду задержался на Диане.       Сознание Дианы плавало в густом тумане боли и магического отголоска. Ослабевшая, полулежа прислонившись к косяку двери у выхода, далеко от них, она наблюдала, как мир распадается на части, залитый кровью и осколками.       Она видела, как Деймон, с лицом, искаженным животным ужасом, впивался зубами в  запястье и прижимал его к губам Елены. «Проснись! Дыши, черт тебя дери!» — его голос был хриплым от отчаяния. Но Елена не просыпалась. Стефан, с трудом удерживаясь на ногах, выдавил: «В Больницу! Немедленно!» И Деймон исчез в вихре скорости, прижимая к груди безжизненное тело возлюбленной.       Затем движение позади Стефана. Кай. Легкий взмах рукой — и тихий, костный хруст. Стефан рухнул на пол, как подкошенный. «Ничего личного, но это семейный вопрос», — прозвучало в наступившей тишине, ледяное и безразличное.       Диана онемела не в силах пошевелиться. Это не было страхом. Это было осознанием. Осознанием того, что хаос имеет форму, имя и абсолютно нулевую эмпатию.       Ее взгляд скользнул к Аларику. Он сидел на коленях, прижимая к себе Джо, его тело содрогалось от беззвучных рыданий. И на лице Кая, смотревшего на них, она увидела не только ярость. Что-то треснуло в этой маске вселенского злодея. В его глазах стояли застывшие слезы. Мгновение подлинной, невыносимой человеческой боли, тут же задавленное волей социопата.       И вот уже поднимается отец Кая, члены клана, их голоса сливаются в древнем заклинании на латыни. Магия сгущалась в воздухе, обещая расплату.       - Дай угадаю, снова в тюрьму? ,- Кай усмехнулся, - Убить-то меня не можете, сами тогда умрете.              Потом он повернулся к Аларику, и в его голосе не было и тени жалости, лишь усталая констатация факта:       - Мне очень жаль близняшек. Просто надоело уже бороться со всеми за власть.       Кай присел на корточки, став на один уровень с обезумевшим от горя Риком, и поднял с пола большой,  длинный, бритвенно-острый осколок стекла.       - Видишь ли, — сказал Кай, и в его голосе вдруг прорвалась самая настоящая, неприкрытая боль, — когда вся твоя семья решает, что ты всего лишь неисправимый мерзавец, остается только подтвердить их мнение.       Ведьмы клана усилили напев. Кай обернулся к ним, посмотрел прямо на отца, и его губы растянулись в самой безумной и самой пронзительной ухмылке, какую она когда-либо видела.       -Ну а я... вот так.       Резкое движение. Осколок стекла с хрустом вошел в его шею.       Кай Паркер усмехнулся и  рухнул замертво.       И в этот миг Диана увидела не монстра. Она увидела мальчика, загнанного в угол, который предпочёл сжечь весь мир, включая себя, лишь бы не дать им права судить его.       Она думала, что если семья считает тебя неисправимым и хочет стереть, то единственный выход — закончить всё самому, опередив их. Актом самоуничтожения. Но Кай... он не сдался. Он принял их приговор и перевернул его против них. Он не покорился их воле — он использовал её как оружие. Это был не уход от борьбы. Это был последний, самый циничный и самый мощный ход в их войне. «НЕТ!» — крик его отца был не криком скорби, а криком гибели. И тут же, один за другим, как свечи на ветру, начали падать члены клана. Их жизни, связанные с его, были обращены в ничто.       Сознание Дианы еще плавало, но один образ был ясен и жутко стабилен — Кай, вонзающий стекло в собственную шею. Не с мольбой, а со смехом. И пока кровавая лужа растекалась вокруг его тела, а за ним, как костяшки домино, рушились тела его рода, в голове у Дианы родилась шокирующая, отвратительная и восхитительная мысль. «Какой же он... сильный»- мысль пронеслась в голове.       Не так, как она. Не так, как она хотела поступить — тихо исчезнуть, стереться, чтобы доставить им всем последнюю, крошечную услугу своим несуществованием. Слишком просто, — пронеслось в её голове. Слишком легко. Это был бы уход, который лишь подтвердил бы их правоту: «Да, она была слабой, она не справилась».       Но он... он не ушёл. Он остался. Он взял их приговор — «неисправимый мерзавец» — и не стал его оспаривать. Он согласился. Он вдохнул в эту роль такую мощь, такое чистое, концентрированное зло, что его семья не смогла его больше вместить. Они пытались запереть его, а он взял и взорвал тюрьму изнутри.       «Он не убежал от их мнения. Он прожил его. Стал монстром, которым его считали. И ему... ему это нравится. В этом акте самоуничтожения — больше жизни, чем в их праведных заклинаниях.»        Он хотел доказать. И доказал. Ценой всего. Эта мысль была одновременно чудовищной и освобождающей.       Воздух выжег лёгкие, сознание затягивало пеплом. И в этой чудовищной тишине, наступившей после какофонии боли, в ней родился вопрос. Тихий, ясный и разрывающий душу надвое. Это ужасно. И... Это правильно? Два утверждения. Оба — правда.       Это ужасно. Потому что это — смерть. Потому что он не попытался их понять, простить, найти другой путь. Он сжёг все мосты, превратил себя в оружие и уничтожил тех, кто дал ему жизнь. В этом была бездна отчаяния, от которой застывала кровь.       Но... это правильно. Потому что они первыми сдались. Они первыми поставили на нём крест, заперев в клетке своего презрения. Они не хотели его исправить — они хотели его убрать. Стереть. И он, вместо того чтобы покорно принять свою судьбу жертвы, предъявил им счёт. Он заставил их заплатить за своё неприятие высшей ценой. В этом была своя, извращённая, леденящая справедливость.       Он не убежал. Не спрятался. Он принял их вердикт — «неисправимый мерзавец» — и довёл его до абсолютного, безоговорочного конца. «Вы думаете, я монстр? Хорошо. Я покажу вам, на что способен настоящий монстр. И вы разделите со мной все последствия.» И теперь она смотрела на последствия. На трупы. На пустоту.       Кто же из них сильнее? — пронеслось в голове. Тот, кто пытается быть хорошим для тех, кто его предал? Или тот, кто принимает их предательство как данность и сносит всё к чёртовой матери, чтобы больше никогда не чувствовать этой боли?       Ответа не было. Был только тяжёлый, едкий дым от сгоревших жизней и щемящее, горькое понимание: иногда между ужасным и правильным нет никакой разницы. Есть только выбор. И Кай свой сделал. Со смехом.       И тут в пространстве, пахнущим смертью и кровью, чей-то силуэт резко возник рядом с Дианой. Энзо. Его рука подняла ее. — Ди, поднимайся —  Он уже тащил к выходу  — Есть срочное дело. Не время тут разглядывать последствия чужого бардака. Стефан уже в машине.       И Диана, все еще онемевшая, позволила ему вывести себя. Но в ее голове, поверх шока и ужаса, стучала одна-единственная мысль, переворачивающая все ее прежние убеждения с ног на голову: "Он не сдался. Он их уничтожил. Это... гениально. И это... ужасно."