Часть 22 Праздничная мини глава к 14 февраля

      Идея Лили «сплотить семью» оказалась полетом на частном самолете в Нью-Йорк, на самый шикарный  каток, который только можно найти. Её решение было безупречным, как и всё, что она делала. После того хаоса, что они устроили в Мистик Фоллс на главной площади, требовался жест — грандиозный, отвлекающий и неоспоримо щедрый.       Нужно было вывезти свою пеструю, вспыльчивую, голодную «семью» подальше от надменных взглядов братьев Сальваторе,  от самой возможности сорваться и нарушить хрупкое, негласное перемирие, которое было ей так нужно.       Сделка с городом держалась на волоске, а её еретики были подобны своры гончих, которых слишком долго держали на привязи: первый же неприятный взгляд местного жителя мог спровоцировать бойню. А бойня плохо сказывалась на её планах.       Нью-Йорк был идеальным решением. Огромный, безразличный, поглощающий город. Здесь они могли «развеяться» с минимальным уроном для её репутации и стратегии.       Пусть сорвут злость на бездушных манекенах в бутиках Пятой авеню, пусть почувствуют себя королями мира на ледяном катке под искусственным снегом.       Пусть потратят её деньги и выпустят пар в относительно контролируемой среде, где убийство случайного прохожего не вызовет немедленного крестового похода против них всех. Это был мастерский ход — сочетание заботы, демонстрации силы и холодного политического расчета.       Вся банда еретиков растеклась по мягким кожаным креслам.        Мери-Луиза и Нора яростно шептались, строя планы на разорение бутиков Пятой авеню. Бо, отгородившись массивными наушниками, ритмично постукивал пальцами по подлокотнику, а Валери сидела рядом. Она притворялась, что читает журнал, украдкой наблюдала за всеми.       Лили и Энзо устроились впереди; от них веяло таким сладким, удушающим чувством, что хотелось открыть аварийный люк.       Диана надеялась забиться в угол и просидеть весь полет в тишине, наблюдая за облаками. Но едва она расстегнула ремень безопасности, как тень упала на соседнее кресло.       — Не вставать. Мамаша сказала, чтобы я приглядывал за тобой, — голос Кая был сладок, как сироп.       Он устроился поудобнее, развалившись с видом полного собственника.       — Чтобы ты не чувствовала себя одинокой в кругу такой большой, дружной семьи.       Диана даже не повернула головы, продолжая смотреть в иллюминатор.       — Я предпочту одиночество. Меньше шансов подхватить какую-нибудь психовещь.       Кай плюхнулся в кресло рядом с ней, держа в руке  стаканчик виски. Кресло мягко прогнулось под его весом, незваная теплота его тела тут же достигла её бока, хотя они и не касались. В тесном салоне пахло холодным кофе, кожей кресел и едва уловимым, горьковатым запахом его магии — как озона после грозы       — Ой, обидно, — он приложил руку к сердцу. — А я-то думал, мы уже наладили… контакт. Ты же сама сказала, что хочешь быть частью этого цирка. Я просто помогаю тебе влиться в коллектив. Мамаша велела тебя «развлекать». Чтобы не скучала в новой семье. Привет, я твой клоун.       Наконец она повернулась к нему. На лице — каменное, вежливое безразличие.       — Твой план — раздражать меня до тех пор, пока я не выброшу тебя из люка? Не самый оригинальный способ убить время.       — Мой план, — он понизил голос так, что его слышала только она, — наблюдать. Ты играешь в сложную игру, Диана. А я обожаю сложные игры. Особенно когда в них проигрывают другие.       Он говорил, не отрывая взгляда, и его дыхание пахло виски и мятой. Оно было теплым на ее холодной от иллюминатора щеке. Диана замерла с бокалом у губ, и в ушах у нее вдруг стал громче ровный, навязчивый гул двигателей, заглушавший все остальное.        Его глаза скользнули к паре впереди. Энзо что-то шептал Лили на ухо, та тихо смеялась.       Диана даже не взглянула на стакан.       — Уйди. Здесь еще есть свободные места. Я буду прекрасно развлекаться, созерцая эту стенку.       — Стенка первоклассная, спору нет, — он отхлебнул из своего стакана. — Но я лучше. Я умею рассказывать анекдоты. Например, про вампира, еретиков и идиотскую поездку на каток. Начинается так: «Однажды Лили Сальваторе решила сплотить семью...»       Прежде чем он договорил, Диана молниеносным движением выхватила у него из рук его же стакан и залпом выпила. Жгучая жидкость обожгла горло. Она хмыкнула, поставив пустой стакан обратно ему на столик.       — Вот. Теперь ты можешь идти развлекать кого-то другого. Ты без виски скучнее.       Кай на секунду замер, глядя на пустой стакан, а потом медленно повернул к ней голову.       На его лице расцвела огромная, нездоровая улыбка.       — О, ты быстрая. Мне это нравится. На самом деле, это был мой стакан. Ты только что коснулась губ там, где были мои. Это почти поцелуй. Миллионы моих микробов теперь танцуют ламбаду в твоей кровеносной системе. Романтично, да?       — Ты еретик. И тебя волнуют микробы, серьезно? — Диана закатила глаза. Поцелуи — это вообще просто обмен бактериями и неоправданными надеждами, — буркнула она, — А твои микробы, я уверена, уже покончили жизнь самоубийством, оказавшись в такой здоровой среде.       Он засмеялся — резко и громко, заставив пару еретиков обернуться. Затем наклонился к её иллюминатору, дыхнул на стекло и пальцем нарисовал кривое, детское сердечко.       - С Днём святого Валентина, малышка. Напомнить, откуда пошла традиция? Римляне резали козлов и стегали женщин их окровавленными шкурами для... плодородия. А потом какого-то Валентина казнили. Весёлый праздник. Идеально для нашей семейки.       Диана смотрела, как сердечко медленно тает.       - Ты ужасный циник.       - Я реалист. В отличие от некоторых, — он кивнул на Энзо и Лили впереди.       Тот смотрел на Лии так, будто она не Лили Сальваторе, а иллюзия, которую он сам себе и создал.       — Смотри-ка. Наш вечный романтик Энзо. Семьдесят лет его резали в подвале у сумасшедшего, а он что вынес оттуда? А он все туда же.       - А он и правда влюблен,-  удивилась Диана.       - Ну а что такого, - заметил Кай, сложив руки на груди, - мамаша ничего, на тебя похожа.- Он смерил Диану взглядом.       - Может, это и не чушь, — неожиданно для себя вступилась Диана. — Энзо выжил и не сломался у Уитмора благодаря надежде что испытает настоящую любовь... он мне говорил об этом . ...там ... Может, он просто... заслужил хоть немного этой ерунды после всего, что пережил. Не всем же быть законченными социопатами.       Кай поднял бровь, изучая её.       - Ого. Тебя тронула его история? Прямо тает ледяное сердечко. — Он указал на тающее пятно на стекле. — Ты что, тоже веришь, что что-то «заслужила»? После четырнадцати лет с Уитмором? Скажи спасибо, я не разрешаю мамаше тебя стегать окровавленной козлиной шкурой. Хотя идея... -Он медленно провел холодным ободком своего бокала по ее запястью, лежащему на подлокотнике.       - Я верю, что быть циником — так же утомительно, как быть идиотом, — огрызнулась она. — Ты просто завидуешь.       Он откинулся на спинку кресла, изучая золотистую жидкость в бокале.       - Я? Я получаю удовольствие от спектакля. Слюнявая любовь Энзо… Это так по-человечески. Так жалко. Он думает, что это чувство возвышает его, делает сильнее. А на самом деле оно делает его слепым, предсказуемым и невероятно скучным.       Кай повернул голову к Диане, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный, ледяной огонь.       - Настоящая привязанность… она не должна быть удобной. Она должна жечь. Должна сводить с ума. Быть как нож, который ты всё время чувствуешь у своего горла, и от этого живешь в сто раз ярче. Ты боишься его каждую секунду, ненавидишь его холод… но без него ты уже не представляешь, как дышать. Вот что я понимаю под… интересом.       Он говорил, не отрывая от нее взгляда, и каждый его звук падал на нее, как гирька. Диана замерла с бокалом у губ. В кабине было прохладно, но по ее спине пробежал жар.       - Это не любовь, Кай. Это патология, — тихо сказала она.       — Еще лучше, — он ухмыльнулся. — Патологии куда увлекательнее. Они не подчиняются правилам. Они разрушают их. Как ты. Как я.       — А ты почему его защищаешь? У вас что, клуб «Уитморовских выпускников»? Делитесь опытом, как выжить и не сойти с ума?       Диана отвернулась, снова глядя в иллюминатор, где от сердечка осталась лишь мутная капля.             - Я его не защищаю. Я его понимаю. Это разные вещи.       — Кстати, о Дне святого Валентина, — вдруг сказала Диана, глядя в своё отражение в стекле. — Если уж на то пошло, тот самый Валентин, говорят, тайно венчал влюблённых, когда это было запрещено. Даже легионеров. Так что, возможно, это больше праздник для таких, как Нора и Мери-Лу… ведь им приходилось жить в тени до этого момента..ой..кажется это совсем другая история.       Кай фыркнул, дорисовывая на запотевшем стекле стрелу, пронзающую сердечко.       — Красивая сказка. Но ты перепутала хронологию, малыш. Император Клавдий Второй, вечный вояка, не мог набрать армию. Додумался, что парни не идут воевать из-за жён. И запретил жениться. А какой-то Валентин, врач или священник, — Кай махнул рукой, — продолжал втихаря венчать парочки. За что и сел.       Он облокотился на подлокотник, сократив дистанцию между ними.       — А вот дальше — чистый фольклор. Говорят, в тюрьме он влюбился в слепую дочку тюремщика. И перед казнью слал ей записки. В одной будто бы был шафран. И она… бац! — Кай щёлкнул пальцами перед самым лицом Дианы, — прозрела. Трогательно до тошноты. Мощи этого романтика даже в Москве где-то затерялись.       Кай откинулся назад, снова набирая дистанцию, и взял свой стакан.       — Вот и вся легенда. Смерть, страдание, чудо… Идеальный фундамент для продажи роз и дешёвого шоколада. Наша семейка, кстати, вписывается в эту концепцию идеально. Только без чудесного исцеления. И с более кровавым финалом.       — Ты циничен, — повторила Диана, но в её голосе прозвучала усталая уступка. — Любовь преображает. Деймон изменился ради Елены, например. Стал лучше.       — Стал лучше? — Кай медленно повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк азарта. — О, давай поговорим о нашей местной эталонной парочке! Сладкая Елена и её брутальный Деймон. Он, прости, просто обожал её право на выбор. Особенно когда насильно поил её вампирской кровью, ломал шею её брату или пытался заставить поцеловать себя силой разума. Это такой сальваторский шик — любить так сильно, что готов принести в жертву всех, кого любит твоя любимая. Просто песня.       — Это было до… — начала Диана.       — До того, как она превратилась в вампира и оказалась привязана к нему этой идиотской связью? — перебил он. — Идеальные условия для здоровых отношений, ничего не скажешь. Он вечно играл в «спаси-меня-я-такой-плохой», а она, наша девочка со спасательским синдромом, велась. Это не любовь, малышка. Это созависимость на костях. Красивая картинка с трещинами по швам.       Диана замолчала, вглядываясь в темноту за окном. Ей нечего было возразить. Она слишком хорошо знала вкус подобного «спасения».       — Но это было красиво, — наконец сказала она тихо. — И в конце все приняли их любовь.       — Потому что страсть всегда продаётся лучше, чем здоровая психика, — отрезал Кай. — Людям нравится смотреть, как кто-то сгорает. Даже если это от яда. Я, кстати, в этом плане честнее. Я и не притворяюсь, что пью чай с ромашкой.       Стюардесса снова прошла мимо. Кай жестом остановил её.       — Ещё два. Для продолжения курса сравнительной психологии токсичных отношений.       Когда стаканы были поставлены перед ними, он не пил, а просто вращал свой в пальцах.       — Знаешь, в чём главная ирония? — спросил он уже без насмешки, почти задумчиво. — Их история закончится хеппи-эндом. Они станут людьми, заведут семью, получат свой идеальный пирог. Потому что это сказка. А в сказках монстры могут стать принцами. В реальности… — его взгляд скользнул по салону, где Нора шептала что-то Мери-Лу, а Лили опиралась на плечо Энзо, — в реальности монстры просто находят себе других монстров. И живут долго и счастливо, вечно напоминая друг другу, какие острые у них клыки.       Диана смотрела на золотистую жидкость в бокале, чувствуя, как его цинизм обволакивает её, холодный и непреложный.       — Ты кстати, собирался пробудить Елену. Обещал. И когда?       — Всему своё время, малышка, — отмахнулся он, и в его голосе вновь зазвучала привычная игра.       Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, словно разговор был исчерпан. Диана смотрела на его профиль, резкий и спокойный в полутьме. Впервые за этот полёт она почувствовала не раздражение, а что-то вроде леденящего понимания. В его цинизме не было лжи. Только горькая, выстраданная правда, которая связывала крепче, чем любые сладкие сказки о вечной любви.              Она не сала ничего говорить, она снова повернулась к иллюминатору, но теперь огни Нью-Йорка внизу казались не обещанием свободы, а отражением её собственных запутанных мыслей.       — И скажи честно, — раздался его голос, тихий, но чёткий, без намёка на сон. Он не открывал глаз. — Тебе нравится, каким стал Деймон?       Диана вздрогнула. Вопрос застал её врасплох, ударив в самое больное место — в ту смесь обиды, тоски и презрения, которую она испытывала к братьям.       — Нет, — выдохнула она после долгой паузы. Слово вырвалось само, честное и горькое. — Нет. Мне не нравится.              Кай медленно открыл глаза. В них не было насмешки, лишь пристальный, аналитический интерес.       — Ну-ну. Удивительное признание. Раскрой, пожалуйста. Весь мир проливал слёзы умиления, когда заядлый эгоист «ради любви» вдруг надел шкуру послушного щенка. А ты — нет. Почему?       Диана потянулась за своим бокалом, снова сделав глоток, чтобы собраться с мыслями.       — Потому что это неправда, — начала она тихо, почти про себя. — Потому что он не «стал». Он… сломался. Ради неё. Он стёр в порошок всё, что в нём было опасного, дикого, настоящего, и слепил из этого какую-то пародию на «хорошего парня». И все ему аплодируют. — Голос её зазвучал громче, в нём прорывалась давно копившаяся горечь. — Он отрёкся от себя. Ради этого идеального, сладкого, лёгкого хэппи-энда. И знаешь что самое мерзкое? Она этого и хотела. Она любила его «тьму», но только до тех пор, пока могла её приручить. Вытравить. Превратить в безопасную игрушку. И он позволил. Он сдался.       Она резко повернулась к Каю, её глаза горели в полумраке.       — И теперь они все живут в своём идеальном мире, где всем удобно. Где больше нет этого неудобного, ядовитого, живого Деймона. Есть только её верный, безопасный парень. И это… это не искупление. Это поражение. Позорное и окончательное.       Кай слушал её, не перебивая, и на его губе играла странная, нечитаемая улыбка.       — А ты что хотела? Чтобы он остался собой и потерял её? Чтобы он выбрал свою сущность, а не любовь? Это был бы не роман, а трагедия. Публика такое не покупает.       — А я не публика! — выпалила она. — Я его сестра. И мне отвратительно смотреть, как он предал ту самую «тьму», в которой всегда клялся. Ради удобной сказки. Он выбрал быть с ней, перестав быть собой. А что выбираю я? Сидеть в этой летающей консервной банке с бандой монстров и притворяться, что мы просто странная семья? — Она снова глянула на огни внизу. — Может, и я уже сломалась.       Кай наклонился вперёд. Его голос утратил все нотки издевки, став почти шёпотом, но от этого он прозвучал ещё опаснее.       — Вот видишь разницу? Ты не сломалась. Ты просто видишь игру без прикрас. Ты не хочешь удобной лжи, даже если она сулит покой. Тебе нужна правда, какой бы уродливой она ни была. И за это, малышка, — Он слегка коснулся краем своего бокала ее пальцев. Стекло было ледяным, а его палец — обжигающе горячим. Контраст заставил её вздрогнуть, — за эту твою упрямую, неудобную честность… я тебя и ценю. В отличие от всей этой благополучной, самодовольной толпы там, внизу.       Диана замерла, чувствуя холод стекла и его взгляд на себе. В его словах не было утешения. Было признание.       — И к чему тогда весь этот спектакль? — повторила она свой вопрос, но теперь в нём звучала не злость, а усталая обречённость. — Лили, каток, этот полёт… Если мы всё видим?       — К иллюзии, — Кай отхлебнул вуиски, откинувшись назад, но его глаза не отпускали её. — Даже нам, циникам, иногда нужно надевать маски. Чтобы не сойти с ума от того, что мы видим под ними. Сегодня мы играем в счастливую семью на катке. Завтра, возможно, будем рвать друг другу глотки. Но сегодня… сегодня можно сделать глоток этой сладкой лжи и не подавиться. Просто помни, что это всего лишь глоток. Не более.       Он снова закрыл глаза, но на этот раз его рука осталась лежать на подлокотнике, в сантиметре от её руки. Не прикасаясь, но и не отдаляясь. Тихий, негласный знак перемирия в их личной войне.       Диана смотрела на эту узкую полоску пространства между ними, затем снова — на огни Нью-Йорка. Города иллюзий, где можно потеряться и притвориться. И впервые за долгое время она почувствовала не ярость, а странную, леденящую ясность. Она была здесь, рядом с самым опасным хищником из всех, и в этом была какая-то извращённая, честная безопасность. Потому что он, в отличие от всех остальных, не предлагал ей красивой лжи. Он предлагал только правду. Горькую, неприглядную и от этого — единственную, на которую она могла опереться.       А впереди, за иллюминатором, уже зажигались огни Нью-Йорка — города, где можно потеряться, притвориться кем угодно и на один вечер поверить в чужую, красивую сказку. Хотя бы для вида.              Высоченные, припорошенные снегом небоскрёбы по краям парка служили им гигантской, сияющей декорацией. Сам каток тонул в мягком, только что выпавшем снегу, который лежал пушистыми шапками на ограждениях и ветвях  деревьев. Воздух был чистым, морозным и звонким, пахнущим хвоей  и сладковатым дымком из трубок уличных продавцов каштанов (тех тоже, наверное, наняли для антуража). Настоящий снег. Он тихо падал с тёмно-синего неба крупными, неторопливыми хлопьями, растворяясь на тёплых щеках и превращая волосы в седые от инея.       Гирлянды здесь были из настоящих лампочек, растянутых между деревьями, — они горели тёплым, чуть янтарным светом, отражаясь в миллионах снежных кристаллов. В центре возвышалась единственная инсталляция: абстрактная скульптура в виде сердца из хромированного металла и матового льда, в которой причудливо преломлялись огни города.       Когда они вышли на лёд, Кай на секунду запрокинул голову, подставив лицо падающему снегу. Он зажмурился, а потом — совсем по-детски, не думая, — высунул язык. Один пушистый хлопок упал прямо на кончик, мгновенно растаял оставив лишь ледяную свежесть. Он моргнул, словно удивлённый, что ощущение оказалось именно таким — простым, чистым, настоящим. Это была та самая зимняя магия, которую не купишь, но можно ненадолго арендовать вместе с катком. И в его глазах, прежде чем в них вернулась привычная насмешка, промелькнула тень той самой, старой, почти забытой радости. Радости от простой вещи, которая не имеет цены, кроме той, что ты сам ей придаёшь в этот миг.       А потом его взгляд нашел Диану, и эта мимолётная мягкость сменилась другим, более острым и собственническим интересом. Снег продолжал падать, превращая всю сцену в живую, дышащую открытку, но для Кая теперь существовал только один объект в этой идеальной картинке.       Диана прислонилась к барьеру, увлечённо смеясь над какой-то историей Мери-Лу. Её лицо, обычно напряжённое, было расслабленным, а жесты — живыми. Её смех, звонкий и непринуждённый, резанул его по нервам острее лезвия конька. Это сейчас принадлежало не ему. И это было невыносимо. Он сам не понимал, почему, но знал одно: это должно прекратиться.       - ...и там такие маленькие зонтики! Ты только представь! — восторженно говорила Мери-Лу.       - Прямо как в… — начала Диана, но её фраза повисла в воздухе, разрезанная чётким, как лезвие конька, движением.       Кай врезался в пространство между ними так, что Мери-Лу инстинктивно отшатнулась. Он встал , полностью заслонив собой Диану, физически разорвав линию её взгляда и внимания. Его пальто пахло морозом и чем-то металлически-горьким — магией или просто холодным воздухом Нью-Йорка.       Его рука легла Диане на спину, чуть выше талии, — жест бесцеремонный, властный и абсолютно собственнический. Пальцы вцепились в складки её пальто, чтобы зафиксировать её рядом.       Кай наклонился к Диане, и его дыхание, тёплое, мятное, коснулось её щеки, пока Мери-Лу видела лишь его спину.       — Тревога, — прошипел он, и его рука легла ей на спину, чуть выше талии, — бесцеремонно и властно. — Параметры биполярного резонанса зашкаливают. Нужна срочная калибровка. Иначе твоя новая подруга рискует увидеть, как её любимый коктейль материализуется у неё в волосах. Не эстетично.       Мери-Лу заморгала, переводя взгляд с Кая на Диану.       — Прости… что?       Кай наконец повернул к ней голову, взгляд его был полон преувеличенного терпения.       -Эмпатический диссонанс, вызванный геометрией места. — Он сделал паузу, видя полное непонимание в её глазах, и махнул рукой. — Архаичные термины. Неважно. Суть в том, что её нейросетевая подпись — единственный совместимый стабилизатор. Без неё… — он многозначительно посмотрел на гирлянды, — возможны побочные эффекты. Визуальные. И очень китчевые.       Лицо Мери-Лу прояснилось. Непонятные слова сложились у неё в голове в логичную, хоть и загадочную, картину.       О, это, наверное, какой-то современный язык ведьм, который она еще не успела изучить за короткое время, проведенное в современном мире.       - А, понятно! — воскликнула она, с лёгкой завистью в голосе. — Конечно, идите, разбирайтесь! Технические неполадки — это серьёзно.       Диана, поймав взгляд Кая, полный немого требования, сдалась. Она кивнула Мери-Лу и позволила ему увести себя.       Он взял её за руку. Его пальцы плотно сомкнулись вокруг её запястья — не больно, но так, что она почувствовала точный, почти болезненный холод его колец и сухое тепло ладони.       Через несколько шагов она вырвала руку.       - Биполярный резонанс, Кай? Китчевые?- Диана покачала головой, но усмешку сдержать не смогла.       — А что? Звучит убедительно, — он скользил рядом, не глядя на неё. — И главное, работает. Я спас тебя от получасовой лекции о молекулярной структуре смузи. Ты могла бы сказать спасибо.       Они сделали еще круг. Лёд под коньками пел тонким, звенящим звуком. Затем Кай резко сменил тон, наклонившись так близко, что его губы почти касались её уха, а голос, низкий и деловой, обрёл странную, вязкую густоту.       — Завтрашнее собрание. В десять. Мне понадобится твоя полная и безраздельная концентрация. — Он сделал паузу, давая словам повиснуть в облачке пара между их лицами. — Никаких опозданий. Никаких... отвлечений.              Диана вздохнула, белое облачко её дыхания растворилось в темноте.       — Собрание о чём? Ты ничего не назначал. Ты выдумываешь повестку, когда хочешь к чему-то придраться.       Кай резко развернулся на лезвии, остановившись прямо перед ней.       — Я ничего не выдумываю. Я планирую. Это называется ответственность. В отличие от некоторых, кто предпочитает плыть по течению… праздничного настроения. — Его взгляд на мгновение презрительно скользнул по сияющим гирляндам.       Но постепенно, с каждым новым витком вокруг катка, скорлупа «делового разговора» дала трещину. Их руки, соединённые под предлогом поддержки, не разжались. Расстояние между телами начало незаметно сокращаться. Чтобы лучше слышать сквозь шум. Чтобы увереннее держаться на повороте. Ложь обросла плотью, стала физиологической.       Его плечо, широкое и твёрдое под тёмной тканью пальто, начало изредка, почти случайно, касаться её плеча. Шёлковая прядь её волос, вырвавшаяся  при порыве ветра коснулась его щеки — лёгкое, ледяное и обжигающее прикосновение.              Они вошли под арку, сплетённую из сияющих гирлянд, будто проходя через порог в иное измерение. И тут — неловкий манёвр, резкий рывок в сторону, чтобы избежать столкновения с парой проносящихся мимо детей. Кай рванул её за собой, и они оказались в тени грандиозной ледяной скульптуры, изваянной в виде большого ледяного сердца. Мир сузился до ледяной пещеры, залитой синеватым отблеском.       Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Холодный пар от их дыхания слился в одно трепещущее, серебристое облачко, в котором исчезла грань между его выдохом и её вдохом. Шум катка превратился в приглушённый гул, будто их накрыло стеклянным колпаком.              — Я ненавижу маршмеллоу, — сорвалось у него, голос был чужим, без привычной насмешки. —Настоящий шоколад должен быть горьким без этих липких, сладких комков.       Он не смотрел ей в глаза, его взгляд был направлен куда-то поверх ее плеча.       — А твой холод… он честный. Он настоящий. Как будто из меня самого.       Кай произнёс это с такой неприличной серьёзностью, словно делился сокровенной тайной мироздания. И затем, медленно, будто против своей воли, его взгляд сполз с ледяных глыб на её лицо, остановился на её губах, изучая, как на них тают мельчайшие снежинки.       Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, наклонился. Расстояние сократилось до миллиметров. Она чувствовала дрожь в его руке, всё ещё сжимавшей её ладонь, и тепло его дыхания на своих губах. Его веки приопустились. Всё внутри Дианы кричало, чтобы она отпрянула, но она замерла, парализованная этим чистым, неконтролируемым проявлением его жажды.       И в этот миг из-за ледяного сердца раздался звонкий, знакомый смех Норы и Мери-Луис.       Эффект был мгновенным и физическим, будто хлыстом ударило. Кай вздрогнул всем телом и резко отпрянул от нее как от огня, отдернул свою руку от ее молниеносным движением. Его лицо исказила не просто злость, а чистая, первобытная ярость — на Нору, на момент, на самого себя за эту слабость.       Маска — холодная, деловая, насмешливая — схлопнулась на его лице с почти слышимым щелчком, оставив только бледность и сумасшедший блеск в глазах.       — Так вот… собрание, — прохрипел он, голос срывался, дыхание было частым и прерывистым. — В десять. Не опаздывай.       Он посмотрел на неё, и в его глазах бушевала короткая, яростная буря: ярость на собственную слабость, досада на сорвавшийся момент, и что-то ещё — дикое, тёмное, голодное, чего не высказать словами..       — Без липких комков, — тихо сказала Диана, её собственное сердце бешено колотилось. — Поняла.              Он не ответил. Его пальцы снова нашли её руку — хватка была твёрдой, почти болезненной, будто он цеплялся за последнее, что удерживало его от падения. Он повёл её вперёд. Тишина, шаг за шагом, становилась громче любых слов.