Часть 33 Предсказуемый

"...Из-под беспрерывной к вам ненависти, искренней и самой полной, каждое мгновение сверкает любовь и… безумие… самая искренняя и безмерная любовь и — безумие! Напротив, из-за любви, которую она ко мне чувствует, тоже искренне, каждое мгновение сверкает ненависть, — самая великая! Я бы никогда не мог вообразить прежде все эти…

метаморфозы..."

Ф.М. Достоевский, "Бесы"

      Диана толкнула дверь своей комнаты и замерла.        Та со скрипом поддалась — замок щёлкнул, как выстрел в тишине. Кай сидел на её кровати, откинувшись на спинку, закинув ногу на ногу. Лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутую штору, ложился на его лицо косой полосой, оставляя половину в тени. Он успел переодеться — теперь на нём была тёмно-синяя футболка и серая расстёгнутая толстовка. Волосы — будто чуть влажные, как после быстрого душа.       Диана открыла рот, закрыла. Слова кончились.       — Ты… — выдохнула она.       —...Почему ... ты...       — Я, — согласился он. — Предсказуемый, да? А ты, я смотрю, дар речи потеряла. Это что-то новенькое. Обычно ты находишь, что сказать. «Предсказуемый», «дешёвый спектакль», «обойдусь без тебя». А сейчас — тишина. Прямо музыка для моих ушей.       — Как ты…       — Через чёрный ход, — перебил он. — Пока ты торжественно шествовала по лестнице, я пробрался через кухню. Ваша домработница — ужасный охранник. Я предложил ей убраться в холодильнике, она согласилась. Очень доверчивые люди в этом доме.       Он поднялся, неторопливо поправил манжет, потом потянул молнию на кофте чуть выше — чисто для жеста.       Диана наконец обрела голос.       — Почему ты здесь?       — Ну я не знаю, ты сама меня попросила. А точнее, умоляла. «Кай, пожалуйста, останься, я без тебя не справлюсь, ты мой герой». А? Было дело?       Диана стиснула зубы.       — Я не умоляла.       — Ну да, ну да, — он отмахнулся. — Просто сказала «останься» таким тоном, будто от этого зависит жизнь вселенной. Считай, что я согласился. Из жалости.       Она не ответила. Только провела пальцем по краю стола, собирая невидимую пыль. Жест был машинальным, почти нервным. Он заметил. Улыбнулся шире.       — И вообще, малышка, — продолжил он, разваливаясь на полу, — ты бы хоть спасибо сказала. А то я тут, можно сказать, жертвую своим временем, чтобы твоя магия не разнесла дом. А ты? Молчишь. Неблагодарная.       — Ты сам напросился, — процедила она.       Она отвернулась к окну. За стеклом — безлунная тьма. Кай не двигался. Только смотрел на её отражение — бледное, чужое. Тишина длилась так долго, что, казалось, можно было услышать, как падают звёзды.       — Я? — он театрально приложил руку к груди. — Я — жертва обстоятельств. Ты позвала — я пришёл. Как пёс. Но, знаешь, даже псу нужна благодарность. Хотя бы «хороший мальчик».       Диана почувствовала, как внутри закипает магия. Воздух стал плотнее. Кай это уловил, но не остановился.       Он прошелся по комнате, взял с тумбочки потрёпанную книгу, полистал, скривился, будто надкусил лимон.       — «Дневники вампира». Лайза Джейн Смит. Серьёзно, Сальваторе? — он поднял книгу, демонстрируя обложку. — Я, конечно, знал, что у тебя плохой вкус, но чтобы настолько. Это что, очередные «Сумерки»? Раскрой тайну? Белль? Эдвард?       — А что ты предлагаешь? — Диана не обернулась. — «Кай Паркер: Искусство убивать с улыбкой»? Ещё не издали.       — Не издали, потому что я убил всех издателей.       Пауза.       — Шучу. Или нет.       Он отбросил книгу на кровать. Диана взяла её, положила обратно.       — Зато ты есть в сериале, снятом по этой книге, Паркер. Я смотрела.       Кай замер.       — И что я там делал? Был, наверное, самым харизматичным злодеем?       — Ты был психопатом. Которого в конце заперли в личном аду. А потом убили в спин-оффе. Дважды.       Кай замер. Улыбка сползла на секунду.       — То есть меня… слили?       Он замер. Посмотрел в стену, потом на Диану. В глазах — не злость. Что-то другое. Пустота, которая вдруг стала тихой.       — А ты чего хотел? — спросила она тихо.       Он усмехнулся — коротко, безжизненно.       — Я хотел, чтобы меня запомнили.       Диана усмехнулась — не зло, скорее устало.       — Ооо... поверь, тебя запомнили.       Кай поднял бровь. Вопросительно.       — В смысле?       Она пожала плечом.       — Тебя не просто запомнили, Паркер. Тебя полюбили. Неправильно, больно, но — полюбили.       Пауза.       Он помолчал. Потом фыркнул.       — Но все равно, неожиданная концовка. Я рассчитывал на большее. — Он снова взял книгу, пролистал. — А в книге я хоть крутой? Есть сцены с моим участием? Описание моей убийственной красоты?       — В книге, — Диана сделала паузу, — тебя нет.       Он замер. Посмотрел на неё.       — В смысле нет? Как нет?       — Так. Ты — оригинальный персонаж сериала. Лайза Джейн Смит тебя не придумывала.       Кай отбросил книгу, как ядовитую змею.       — Ну конечно! — он вскочил и прошёлся по комнате, театрально жестикулируя. — Кому нужны интересные персонажи с глубиной? Главное — любовные треугольники, спасение монстров и сопливая любовь. Два брата, одна девушка — и так на протяжении восьми сезонов. Гениально. Просто вершина драматургии.       — Не драматизируй, — сказала Диана.       — Не драматизирую! Я констатирую факт. — он остановился. — Зато про меня, я уверен, пишут кучу фанфиков. Потому что я, знаешь ли, неотразим. И сложен. И трагичен.       — Пишут, и много хороших. Даже некоторые авторы из крупных издательств начинали с фанфиков о тебе. — Диана покачала головой. — Но, в основном, там твоя романтизированная версия.       Кай прищурился.       — В смысле?       — Ну, знаешь... — она задумалась, подбирая слова. — Где ты не психопат, убивающий семью, а «тёмный принц» с тяжёлым детством, которого можно спасти любовью. Где ты страдаешь, рефлексируешь, и, в конце концов, исправляешься ради большой любови.       Кай поморщился, как от зубной боли.       — Фу. Какая мерзость.       — Ну, прости. Но твоя настоящая сущность — пустота — никому особо не интересна. Слишком сложно и страшно. Людям нужен простой и понятный монстр, которого можно обнять и поплакать у него на плече. А настоящий Кай Паркер... — она замолчала.       — Настоящий Кай Паркер что? — спросил он тихо. Улыбка исчезла.       — Настоящий Кай Паркер не исправляется. И никто его не исправит. Он просто есть. Психопат без тормозов, который иногда вызывает сочувствие. Но зрителям, этого мало. Нужно развитие, надежда. Потому что обычный психопат стремится только к разрушению это не интересно. Психопат без травмы, без надрыва, без истории — это просто пустота, Паркер. Ему всё равно, он не рефлексирует, не мучается, не ищет смысл. За ним не интересно наблюдать, с ним не интересно жить. Он скучный. Как пустой лист бумаги.       Кай сжал кулаки. Его голос стал тихим и злым.       — Ты это мне сейчас говоришь? Ты, которой нет ни в книге, ни в сериале? И ты ещё смеешь рассуждать о моей «романтизированной версии»?       — У меня, по крайней мере, нет иллюзий на свой счёт, — спокойно ответила Диана. — А ты... ты обижаешься, что тебя убили в сериале, и что в книге тебя нет. Ты ведёшь себя как ребёнок, у которого отняли игрушку.       Кай замер. Его лицо дёрнулось. Потом он неожиданно усмехнулся — криво, но уже без злости.       — Знаешь, Сальваторе, а ведь ты права, — он подошёл к ней, сел на край кровати, посмотрел в глаза. — Нас обоих нет. Ни в книге, ни в сериале. Но мы есть здесь. И это единственное, что имеет значение.       — И потом, какая разница, кто нас придумал? Главное, что я всё равно тебя достану. Даже если я просто чья-то фантазия. А ты — моя.       Диана не отвела взгляд.       — Только не говори, что в этом есть глубокий смысл.       Кай пожал плечами, снова становясь лениво-саркастичным.       — А почему нет? Кому нужны сценаристы с их дурацкими сценариями, когда есть мы с тобой и наша маленькая вселенная? В которой я, кстати, — он улыбнулся во весь рот, — всё ещё самый харизматичный злодей.       Диана усмехнулась.       — Ты невыносим.       — А ты неблагодарная.       Они замолчали. Тишина стала мягче. Где-то за окном ухал филин.       Кай откинулся на подушку.       — Ладно, Сальваторе. Следующая тема. Обсудим, почему Мэтт Донован выжил дольше всех, хотя был просто человеком? Только честно. Это же сюжетная аномалия.       Диана скрестила руки.       — Ты это серьёзно?       Кай уже открыл рот, чтобы ответить, но его взгляд упал на стопку бумаг, лежащую на столе. Он замолчал, прищурился, потом протянул руку и взял верхний лист.       — Что ты там нашёл?       — Твои домашние задания. — Он отложил бумаги, наконец поднял на неё глаза. В них — насмешка, смешанная с холодом. — Мэри-Лу? «Заклинание лёгкого ветра», «как поднять перо в воздух». Серьёзно, Сальваторе? Она тебя в детский сад записала, а?        — Это упражнения на концентрацию.       — Концентрацию? — он встал, и по его лицу скользнула тень раздражения. — Ну конечно. Кто, как не Мэри-Лу, знает, что тебе нужно? Она же такая опытная. Такая… правильная.       Мамочка-еретичка. Вечно лезет не в своё дело. Она не имеет права учить тебя. Только я. Моя магия тебя разбудила. Моя.       Он небрежным движением сбил стопку на пол. Листки разлетелись, как стая белых птиц.       — Когда твоя магия вырвется и будет сносить стены, ты что сделаешь? Цветочек нарисуешь? Это сработает, да?       Кай усмехнулся, но усмешка вышла злой. Прошёлся по комнате, касаясь пальцами спинки стула, края комода. Без цели, просто чтобы двигаться.       — И давно она тебя учит? — спросил он, не глядя. Голос — ленивый, почти равнодушный, но в нём проскользнула металлическая нотка.       — Неделю. — Диана скрестила руки. — А что?       — Ничего, — он остановился у окна, упёрся ладонью в косяк, и его пальцы побелели. — Просто интересно, сколько ещё времени ты потратишь на бесполезную трату магии, пока не поймёшь, что я был прав.       Он резко развернулся, направился к ней. Не спеша, но каждый шаг был тяжёлым, будто он давил на пол.       — Ты поэтому пришёл? — спросила она.       — Я пришёл, потому что скучно, — он остановился в шаге от кровати, смотрел сверху вниз. Глаза — серо-голубые, ледяные, с каким-то голодным блеском. — И потому, что мне не нравится, когда кто-то трогает мои вещи без спроса.       — Я не вещь, Паркер.       — А я и не говорю, что ты вещь. — Он чуть наклонил голову. — Я говорю, что ты — моя ученица. И это я решаю, кто и как тебя учит. А Мэри-Лу… — он скривился, — Мэри-Лу пусть учит свои заклинания ветра. Ей они пригодятся, когда она будет разгонять тучи над своей вечной драмой.       Он сжал челюсть, и желваки заходили. Внутри всё кипело. Не тот холодный, расчётливый гнев, когда он убивает. Другой. Горячий. Липкий. Он заполнял пустоту, и от этого хотелось сломать что-нибудь. Или её. Или себя.       Почему она слушает её? Почему не меня? Я дал ей больше, чем Мэри-Лу за всю жизнь. Я учил её переписывать реальность. Я показывал ей левитацию. А она… она идёт к этой истеричке и учится поднимать перья. Перья, чёрт возьми.       Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Не получилось.       Что-то внутри полоснуло. Остро. Чётко. Как по живому.       Он не сразу понял, что это. Не злость. Не досада. Мерзко. Вот какое слово. Мерзко до тошноты, до желания встать, разбить что-нибудь, выкинуть эти листки в окно.       Почему? Потому что она сидит здесь, смотрит на него спокойно и говорит о каких-то дурацких перьях, которые учится поднимать с Мэри-Лу. А я учил её переписывать реальность. Первый увидел её магию, разбудил, заставил подчиняться. А она теперь слушает какую-то еретичку, которая лезет в моё.       «Моё», — повторил он про себя. И слово это не согрело. Только внутри оскомину набило. Нет. Это не то. Такое… для нормальных. Сопливых. Тех, кто боится потерять. А он не боится. Он просто не хочет, чтобы кто-то трогал то, над чем он работал. Его проект. Его ученица. Его магия.       Но внутри всё равно скребло. Назойливое, как заноза, которую не вытащить. Он не любил разбираться в этих ощущениях. Поэтому просто отодвинул их в сторону — и тут же прикрыл привычным, отточенным: «Ты — моя ученица. Только я решаю, кто и как тебя учит».       Звучало убедительно. Даже для него.       — Значит, ты учишься у неё. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Что ж. Учись. Пожалуйста. Только не удивляйся потом, что твоя магия не слушается тебя. Она не создана для перьев и ветра. Она создана для… — Он замолчал, махнул рукой. — Для чего-то другого.              — Ты учил меня чувствовать магию. Чувствовать. Не творить. Не контролировать.       — И что? — он чуть наклонил голову. — Получилось? Ты умеешь?       — Ты тогда сказал: забудь все правила, они не для нас. Ты учил меня левитации. «Забудь про Ньютона. Твоя сила — не толчок. Это несогласие с исходными условиями». Не формула. Не заклинание. Ты велел мне посмотреть на пепельницу и сказать: «А вот и нет». Без слов. Просто… вынести приговор. Мир ошибся.       И я сделала. Твоя тень упала на стол. Ты сказал: «Мы будем разлучниками. Элегантными». Я тогда не поняла. А теперь понимаю. Ты учил переписывать реальность. Тихо. Без крика.       Черт. Помнит. Даже это. Даже про ток-шоу. Про «разлучников». Чёрт. Она слушала. Не просто кивала, чтобы я отстал — слушала. Обычно всем плевать. Отцу плевать, братьям плевать, всем плевать на то, что я говорю. Но она… Она запомнила. Мои слова. Мои образы. Она смотрела на мир моими глазами. Это… приятно. Потому что её никто не заставлял. Потому что она выбрала. И это бесит. Потому что я не должен ... Не должен хотеть, чтобы меня слушали. Не должен испытывать гордость... это бесит.       — А когда у тебя вырвалась магия — кто успокоил? Твои подружки? Валери? Мэри-Луиза? — он усмехнулся, но усмешка снова стала злой. — Их отбросило к стенам. А я подошёл. И ты затихла.       Он сделал шаг, другой — теперь стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела, хоть он и был еретиком. Он опёрся руками по обе стороны от неё, навис. Ловушка захлопнулась. Плечи широкие, лицо — в нескольких сантиметрах. Острые скулы, прямой нос, глаза — почти белые в лунном свете. Из-под ворота темной футболки виднелись ключицы, а на шее, чуть выше, — маленькая родинка, которую она заметила ещё в мире-тюрьме.       — Ты от меня зависишь, Сальваторе. Только от меня. Забавно, да?       Красивый, — подумала Диана. — Злится, но красивый. Глаза — как лёд. Скулы острые. Сволочь.       Она смотрела снизу вверх. Раньше он не казался таким… большим. Широкие плечи, твёрдые руки, удерживающие её с двух сторон, — они создавали клетку, из которой не хотелось выбираться. И это было страшно. Должно было быть страшно. Она смотрела на него снизу вверх. Широкие плечи, твёрдые руки, дыхание на губах.       И вдруг в голове всплыл голос Деймона. Это было давно, в детстве. Она в который раз жаловалась на тех, кто её дразнил.       — Слушай сюда, — сказал он тогда, глядя ей прямо в глаза. — Никогда не отводи взгляд. Кто бы на тебя ни смотрел, кто бы ни угрожал. Боишься — сожми кулаки, но смотри. Это единственное, что они запомнят.       — А если не смогу? — спросила она.       — Сможешь. Ты — Сальваторе.       Воспоминание погасло.       Она не отвела взгляда. Смотрела на Кая в упор, и его близость уже не казалась такой пугающей. Вернее, она боялась, но смотрела. Потому что Деймон давно объяснил: это единственный способ не проиграть.       Но сейчас я не проигрываю, — подумала она. — Я просто… хочу, чтобы он стоял здесь. Рядом. И это странно.       Почему я не отодвигаюсь?       Она чувствовала его дыхание на своих губах — сухое, с ноткой мяты. Тепло, исходящее от его тела, проникало сквозь тонкую ткань её блузки, заставляло кожу покрываться мурашками. Пальцы непроизвольно сжались — не в кулак, а так, будто хотели коснуться его груди, провести по ключицам, задержаться на этой маленькой родинке.       Она не сделала этого. Но хотела, чувствовала, как внутри разливается странное, тянущее тепло. Не магия. Что-то другое. Более древнее, более опасное.       Она злилась на себя за это желание. Но ничего не могла с ним поделать.       Она не отстранилась. Вместо этого медленно подалась вперёд, к его шее. Её нос почти коснулся родинки. Она вдохнула — и, задержав дыхание на секунду, чуть скользнула носом вверх по его коже, едва касаясь. Самую малость. Будто проверяла, какой он на ощупь. Она вдохнула. Запах был знакомым. Цитрус. Горьковатый, с ноткой апельсиновой корки. Её гель для душа.       А это что? Цитрус? Мой гель для душа?       — Ты что, помылся моим гелем для душа? — спросила она, не отводя взгляда.       Кай замер. Напряжение, которое он так старательно нагнетал, дало трещину.       Он ожидал чего угодно. Он ждал страха. Ждал, что она отшатнётся. Испуга. Отвращения. Хотя бы привычного «отойди, психопат». Но она стояла — близко, слишком близко — и смотрела на него не отводя глаз. Ни страха. Ни даже злости. Только это дурацкое, убийственное спокойствие. И это бесило — потому что он не понимал, почему. А потом она спросила про гель.       Внутри у Кая что-то перевернулось. Злость, которую он так старательно раздувал, растерялась, как дым на ветру. Он пытался вернуть её — сжал кулаки, напряг челюсть, — но не мог. Потому что она была права. Он пользовался её гелем. Пришёл в её комнату.       Она ждала. Всё так же спокойно. Всё так же близко. Её глаза — зелёные, с золотыми искрами — смотрели не на монстра, не на убийцу, не на психопата, которого все боялись.       Она смотрела на него.       Просто на него.       Кай почувствовал, как внутри, там, где обычно пустота, что-то дрогнуло. Слабо, почти незаметно, но это было. Что-то тёплое, что он ненавидел, что пытался задушить.       Желание быть рядом. Страх, что она оттолкнёт.       И самый главный страх — что она не оттолкнёт.       — Ты пахнешь цитрусом, Паркер. Моим гелем для душа. У тебя своего нет?       — У меня есть, — он быстро взял себя в руки, ухмыльнулся, но усмешка вышла слегка растерянной. — Но твой пахнет лучше. И вообще, я здесь, потому что ты сама меня позвала. А гель — компенсация.       — Ты использовал его, пока меня не было.       — Я одолжил.       Он хотел продолжить, но что-то внутри щёлкнуло. Она его не слушала. Вообще. Он тут распинался про зависимость, про то, что только он может успокоить её магию, а она…       — Ты вообще меня слушаешь? — спросил он резко, с металлом в голосе. — Я тебе говорю серьёзные вещи. О том, что ты зависишь только от меня. А ты… ты спрашиваешь про гель?!       Диана не отвела взгляда. Просто смотрела. И это бесило ещё больше.       Он подошёл к окну. Отодвинул штору — снаружи луна, холодная, как его пустота внутри.       — Знаешь, что я думаю? — сказал он в стекло. — Твоя магия вырвалась не потому, что ты горевала. А потому что ты обрадовалась.       Диана замерла.       — Что?       — Ну, — он обернулся, широко улыбнулся — той своей смертельной улыбкой, от которой хочется перекреститься. — Лили наконец-то умерла. Честно. Не мучилась. Сама выбрала. Ты больше не должна её прощать. Не должна её ждать. Не должна мучиться вопросом: «а вдруг она станет хорошей матерью?». Нет. Похороны. Цветы. Свобода. Только ты и твоя драгоценная боль. Красота.       Кай замолчал, и в этой тишине вдруг стало слышно, как за окном дышит ночь. И каждая частица этой ночи, казалось, замерла в ожидании права на правду.       Диана вскочила. Внутри всё кипело — от ярости, от стыда, от того, что он попал в точку. Она хотела закричать «ты лжёшь!». Но слова застряли в горле. Потому что где-то глубоко, там, куда она сама себе боялась заглядывать, что-то согласно кивнуло. Тихо. Мерзко. Освобождающе.       Цинично. Жестоко. Безжалостно. Но он прав.       Лили умерла. Сама выбрала. И теперь Диане больше не нужно решать — прощать её или ненавидеть. Ждать или отвернуться. Надеяться или вычеркнуть. Всё. Финал. Никаких больше вопросов.       Неужели самый хороший человек хоть раз не чувствовал это — тихое, запретное облегчение, когда ответственность за выбор снимают чужие руки? Когда не надо решать, потому что всё уже решилось за тебя? Только «хорошие» люди тут же закапывают это чувство глубоко. Стыдливо оглядываются на других: «как ты могла». И делают вид, что ничего не было.       Но Кай Паркер — не «хороший». У него нет этого внутреннего сторожа, который шепчет «нельзя». И потому он сказал вслух то, что другие бы унесли с собой в могилу. И в ужасе от этой его правоты Диана вдруг поняла: он не солгал. Он лишь назвал вещи их именами. И от этого его слова были страшнее любого проклятия.       Но потом другая мысль ударила в голову, холодная, как луна за окном.       Я — не человек. Я никогда им не была. Полувампир. Выродок среди двух миров. Откуда мне знать, что значит быть человеком? И почему я должна играть по их правилам?       — Ты…       — Чудовище? — подхватил Кай. — Да, наслышан. Новости в десять часов. А теперь сядь.       Он шагнул к ней. Взял за плечи — сильнее, чем нужно. Толкнул обратно на кровать. Диана не сопротивлялась — сил не было. Она упала на спину, уставилась в потолок.       Кай навис сверху, опираясь руками по обе стороны от её головы. Близко. Очень близко. Его лицо оказалось в сантиметре от её — так близко, что она видела каждую ресницу, трещинку на губе, тень от скулы. Он не двигался. Только смотрел — тяжёлым, голодным взглядом, в котором смешалось всё: злость, желание, холодный расчёт и что-то ещё, чему она не решалась дать имя.       Он словно решал — поцеловать её или убить.       И сам не знал, какой вариант выбрал бы.       — Слушай сюда, — сказал он тихо. — Ты не единственная, кто потерял семью. Я вырезал свою собственноручно. И знаешь что? Я ни разу не устроил концерт с выносом стен. — Он усмехнулся. — Хотя, признаю, эффектно. Особенно когда Стефан покатился по полу. Я бы поставил десять из десяти.       Его глаза — тёмные, почти чёрные — впились в неё. Но внутри них что-то дрожало. Что-то, что он не мог спрятать за улыбкой.       Диана почувствовала, как внутри снова закипает магия. Не так сильно, как в гостиной, но достаточно, чтобы воздух вокруг стал тяжёлым, а стены — задрожали. Она не хотела этого. Не контролировала. Просто слова Кая — про Лили, про «ты обрадовалась» — застряли под кожей и теперь рвались наружу.       Кай почувствовал это первым. Его улыбка исчезла. Глаза расширились — не от страха, от узнавания.       — Эй, — сказал он тихо, шагнув к ней. — Эй, Сальваторе. Не надо.       Она не ответила. Её пальцы впились в одеяло, воздух загудел. С полки упала книга.       — Диана. — Он уже не спрашивал. Он сел рядом, обхватил её за плечи, прижал к себе. Жёстко, не спрашивая разрешения. — Посмотри на меня. Ну же.       Почему я? Почему не Стефан? Пусть бы он разбирался. А я бы сидел в кресле и комментировал. Но нет. Я здесь. Как всегда. Потому что она… потому что только я могу. Чёрт.       Она подняла глаза. Зелёные, с золотыми искрами — и в них плескалась буря. Кай стиснул зубы, прижал её голову к своей груди. Магия хлестнула по нему, как током, но он не отпустил.       Больно. Неприятно. Как будто кто-то ковыряется в пустоте. Но терпимо. Главное — не показать. Сжать зубы и ждать. Она успокоится. Должна. Иначе придётся её отключать. А мне лень.       — Тш-ш, — прошептал он в её волосы. — Я здесь. Дыши.       Он хотел разжать руки, отойти, сделать вид, что ничего не было.       Но не мог.       Потому что она — чёрт возьми — затихла. Только в его руках. Только когда он прижал её к себе. Только его присутствие заставило эту бурю свернуться.       И это бесило.       Бесило до скрежета зубовного, до желания встряхнуть её, закричать: «Почему именно я? Почему не Стефан, не твои драгоценные подружки?»       Но вместе с бешенством внутри разливалось что-то тёплое, липкое, запретное. То, что он ненавидел больше всего на свете.       Удовольствие. Гордость. Чувство, что он — единственный, кто нужен. Кто может. Кто справляется там, где все остальные отлетают к стенам.       «Только я», — пульсировало в висках. «Только я могу её удержать. Только я заполняю её эту дыру. И пусть они все катятся к чёрту».       Он сжал её плечи сильнее, чем нужно. На секунду дольше, чем следовало. И ненавидел себя за то, что не хочет отпускать.       — Чёрт, — выдохнул он одними губами, чтобы она не услышала.       Стены перестали дрожать. Воздух стал легче. Магия сворачивалась, как раненый зверь, и затихала где-то глубоко внутри.       Диана выдохнула — шумно, рвано. Потом, не поднимая головы от его груди, прошептала:       — Ненавижу тебя.       Кай усмехнулся — коротко, безжизненно, но привычная маска уже начала сползать назад.       — Взаимно, — ответил он так же тихо, и в этом слове не было злости.       Он ещё несколько секунд держал её, чувствуя, как её дыхание выравнивается, как пульс замедляется. Потом медленно, с усилием, будто разрывал собственную плоть, отстранился. Но руки не убрал — оставил одну на её плече, другую на затылке. Сделал вид что ничего не произошло.       Он поднялся, сел на край кровати рядом с ней. Обернулся к ней, сунул руки в карманы.       — Ты думаешь, они останутся? — спросил он, и голос снова стал опасным, низким. — Мэри-Лу, Валери, Бонни. Когда увидят, на что ты способна на самом деле. Когда ты перестанешь быть для них удобной — бросят. Они всегда бросают.       И почему я это говорю? Потому что сам в это верю? Или потому что хочу, чтобы она осталась со мной, когда все уйдут? Глупо. Мне всё равно.… ладно. Мне не совсем всё равно. Но она не должна об этом знать.       Она — мой проект. Я первый увидел её магию. Я разбудил её в мире-тюрьме. Я учил её чувствовать, а не рисовать цветочки. И никто — слышишь, никто — не имеет права учить её. Не Мэри-Лу с её заклинаниями ветра. Не Валери с её теориями. Не эти дурацкие книжки по концентрации.       Они не понимают. Они не знают, на что способна её магия. А я знаю. Потому что это я её создал. Это моя работа. Моя. И когда она срывается — я один могу её успокоить. Не потому что я единственный, кто не боится. А потому что её магия узнаёт меня. Она помнит, кто её первый учитель. Кто не пытался её контролировать, а показывал, как летать.       И если они посмеют — я их уничтожу. Мэри-Лу. Валери. Бонни. Даже Стефана. Потому что она — моя. Не ... как вещь. Как… как продолжение меня? Часть пустоты, которая... которая больше не пустая? Чёрт знает. Я не разбираюсь в этом дерьме.       И я не позволю им испортить то, что я построил. Даже если сам не знаю, что это.       Он обернулся, глядя куда-то в сторону, но руку не убрал.       Кай усмехнулся — коротко, в своей манере.       Она правда не понимает? Или притворяется?       Я сто раз видел, как они бросают своих. Сделают вид, что так надо. А она верит в сказки. Бесит.       — Просчитай ситуацию. Пока ты представляешь для них ценность — да. Как только твоя магия перестанет быть «удобной» или начнёт их пугать — они тебя сдадут. Это просто… логика. Это природа стада. Ты думаешь, ты для них своя? Нет. Ты — инструмент. Как только сломаешься — выбросят. Я бы сказал «ничего личного», но ты и сама это знаешь. Ты им не нужна. Ты никому не нужна. Кроме…       Он отошёл к стене, засунул руки в карманы.       И почему меня это вообще волнует? Плевать мне на их судьбы... Но нет, сижу здесь, объясняю прописные истины. Она что, слепая?       — Знаешь, что бесит? — Он обернулся, и в его голосе вместо злости прозвучало искреннее недоумение, как у учёного, у которого эксперимент пошёл не по плану. — Я просчитываю всё. Всегда. Людей, их мотивы, их слабости. Это чистая математика. А с тобой… — он досадливо щёлкнул языком. — Ты выбиваешься из уравнений. И это нарушает мою картину мира. Обидно, знаешь?       Она даже не представляет, как это бесит. Стоит передо мной, смотрит этими своими глазами... И все мои расчёты — к черту. Почему она не такая, как все? Почему я не могу просто отмахнуться?       Он приблизился, остановился в шаге, глядя на неё сверху вниз.       Хочу увидеть страх. Хотя бы тень. Чтобы доказать себе, что я прав, что все они одинаковые.       — Я не жалуюсь, не подумай. Просто констатирую факт. Ты — ошибка в моей идеальной системе. А я, знаешь ли, не привык к ошибкам.       Но от этой ошибки почему-то не хочется избавляться. Хочется… разобрать её на части. Понять, как она работает. И оставить у себя. Навсегда.       Он отвернулся к окну.       Проект. Просто проект. Я не лгу. Мне действительно нужна её магия. А то, что внутри сжимается, когда она смотрит… Это просто побочный эффект. Техническая накладка.       Он повернул голову, через плечо.       — Логично, правда?       Скажи, что нет. Скажи, что я ошибаюсь...       И усмехнулся — на этот раз привычной, холодной улыбкой.       Но ты не скажешь. И это... это самая большая ошибка в моей системе.       — Все бросают, — он снова посмотрел на неё, снова шагнул ближе, но не нависал — просто стоял. — Рано или поздно. Даже если клянутся. Даже если смотрят так, будто ты не чудовище.       — Ты говоришь о себе, — тихо сказала она.       — Я говорю о тебе, — отрезал он.       Они смотрели друг на друга. В комнате было тихо. Только ветер за окном. И его пальцы, всё ещё лежащие на её плече — тёплые, живые.       — А ты? — спросила Диана. — Ты тоже бросишь?       Кай замер. Усмехнулся криво, но в глазах не было насмешки.       — Я не бросаю, Сальваторе, — сказал он. — Я убиваю. Это дольше. И честнее.       И звучит почти как комплимент. Надеюсь, она оценит.       Диана не ответила. Медленно, очень медленно протянула руку к его запястью. Кай замер. Её пальцы скользнули по внутренней стороне руки — там, где ещё не до конца зажили бледные полосы от антимагических браслетов. Она не давила, не гладила — просто касалась, водя кончиками пальцев по рубцам.       Он перехватил её запястье. Жёстко. Сжал так, что хрустнули кости.       Кай рассмеялся. Коротко, сухо, почти без эмоций.       — Ты чего, Сальваторе? — он не отдёрнул руку, но и не приблизил. — Решила, что я буду рыдать в твои коленки? Жалеть меня собралась?       — Нет, — спокойно ответила она, не убирая пальцев. — Просто смотрю.       — Ага. «Просто смотрю». — Он усмехнулся, но руку всё ещё не убрал. — Это называется «жалость», малышка. И она мне не нужна. И ничего у тебя не выйдет. Я не тот, кто плачет от нежности. Я социопат, забыла? Мне по фигу, что там у меня на запястьях.       Но от её касания внутри разливается что-то тёплое. Дурацкое. Неправильное. Как будто кто-то греет пустоту изнутри. И это бесит. Бесит, потому что приятно. А не должно быть приятно. Никогда.       Он резко отнял руку, сунул в карман, отошёл к стене.       — Не трать время, Сальваторе. Я не спасаемый. И не хочу, чтобы меня спасали. — Он усмехнулся, глядя в сторону. — И вообще, кто из нас психопат? Я или ты, раз лезешь к психопату с нежностями?       — А я и не жалею, — спокойно ответила Диана. — Я смотрю на следы.       — На что?       — На то, что остаётся, когда тебя пытаются контролировать.       Кай сжал челюсть. Коснулся своего запястья — пальцами, словно проверяя, там ли ещё эти метки. Потом резко отдёрнул руку, сунул в карман.       — Тебе какое дело?       — Ну, все-таки они сделаны с помощью моей магии тоже.       Кай замер. Потом медленно повернулся к ней.       — Ты поэтому трогала? — его голос был тихим, почти без интонации. — Чтобы напомнить, кто их создал? Чтобы я не забывал, что ты можешь меня контролировать? — Он усмехнулся, но усмешка вышла сухой. — Остроумно, Сальваторе. Я ценю.       — Я не контролирую, — ответила Диана. — Просто… смотрю. Ты стал тише, Паркер. Раньше ты бы просто убил того, кто надел на тебя браслеты. А сейчас… ты даже не пытался их снять. Ты ждал, пока снимут.       — Ждал? — он подошёл к ней, навис, но не коснулся. — Я был уверен, что вы без меня не справитесь. И оказался прав. Это не ожидание, это стратегия.       — Стратегия? Ты сидел в подвале и ныл про пустоту. Это не стратегия, это спектакль. Дешёвый.       Попала, — подумал Кай. — Опять. Как она это делает? Смотрит — и видит насквозь. Бесит. Но… приятно. Чёрт, даже не знаю, что хуже.       Кай рассмеялся. Коротко. Рвано. Он замолчал. Потом вдруг встал, опустился на корточки перед ней, заглянул в лицо снизу вверх — как ребёнок, который просит конфету. Только этот ребёнок мечтает перерезать тебе горло.       — У тебя под глазом ресница, — сказал он вдруг. Протянул руку и осторожно, кончиком пальца, снял её. — Вот. Можешь загадать желание.       Кай замер, всё ещё стоя на корточках, слишком близко. Ресница лежала на кончике его пальца — маленькая, почти невесомая. Он смотрел на неё, потом на Диану.       — Ну давай, — сказал он тихо. — Загадывай. Не стесняйся. «Я хочу, чтобы Кай Паркер сдох». «Я хочу, чтобы моя магия перестала меня убивать». «Я хочу, чтобы этот психопат убрался из моей комнаты». Вариантов много. Выбирай любой.       Диана смотрела на него. Не отвела взгляд.       — Я загадала, кое-что невозможное.       — Например?       — Не скажу. Не сбудется.       Кай усмехнулся — криво, беззлобно. Сдул ресницу с пальца. Она улетела в темноту.       — Жалко. Я был бы не против, если бы ты загадала меня. — Он поднялся, отошёл к стене, прислонился плечом. — В смысле мою смерть. А то засиделся я в этом мире. Убиваю, убиваю — а конца не видно. Скучно.       — Ты не хочешь умирать, — сказала Диана.       — Откуда знаешь? — спросил Кай, и в его голосе не было привычной насмешки. Только напряжение.       Диана помолчала. Посмотрела на него — не в глаза, куда-то в сторону, будто вспоминала.       — Я слышала твой разговор с Джо. Тогда, магическая болезнь от не того близнеца. Ты говорил… — она запнулась, подбирая слова. — Ты сказал, что хочешь выжить. Что хочешь исправиться и доказать, что заслуживаешь это.       Кай замер. Его лицо дёрнулось — он явно не ожидал, что она это вспомнит.       — Ты подслушивала? — спросил он тихо. Без злости. Скорее удивлённо.       — Вампирский слух . — Она пожала плечом. — Но дело не в этом. Ты тогда был… — она замолчала, и в её глазах мелькнуло что-то, чего он не мог прочитать. — Ты был таким, каким я тебя никогда не видела. Не играл. Не притворялся.       Она слышала. Она слышала, как я ныл про «белую ворону». И сейчас она стоит здесь и смотрит на меня… не с жалостью. Не с презрением. С каким-то… пониманием? Чёрт. Чёрт, чёрт.       — И что? — его голос сорвался. — Ты решила, что я герой? Что я заслуживаю второго шанса?       — Нет. — Диана покачала головой. — Я решила, что ты… живой. В отличие от всех тех, кто просто существует. Ты цепляешься. Даже когда не за что. Даже когда весь мир против. Ты не сдаёшься. И это… это вызывает уважение.       — Уважение? — он горько усмехнулся. — Меня никто не уважает, Сальваторе. Меня боятся. Или ненавидят. Или используют.       — А я не боюсь и не ненавижу. И не использую. — Она шагнула к нему. — Я просто… вижу. Ты не хочешь умирать. И ты не хочешь быть один. Ты просто не умеешь просить.       Кай смотрел на неё. В комнате стало тихо — не напряжённо, а как-то зыбко, словно реальность замерла на удержанном выдохе.       Отец смотрел с отвращением. Братья — с ужасом. Она — смотрит. Просто смотрит. Не отводит глаза. Почему смотрит так, будто я не монстр? Будто я просто… раздражающий фактор. Это бесит. Это… приятно? Чёрт. Нет. Не приятно. Просто непривычно. И это тоже бесит.       Он почувствовал, как внутри, в пустоте, разгорается что-то — не злость, не голод, а то самое, от чего хочется сломать всё, но при этом… не хочется. Замер.       — Ты знаешь, что происходит, когда ты так на меня смотришь? — спросил он хрипло.       — Что?       Он шагнул ближе. Очень близко. Взял её лицо в ладони — не больно, почти невесомо, будто боялся, что она исчезнет.       — Я забываю, зачем…       Он хотел сказать "сбираюсь убить тебя", но не договорил. Потому что дверь с грохотом распахнулась.       Я мог бы убить её. Прямо сейчас. Ампула в кармане. Она слабая, не защитится. Но я не двигаюсь. Почему?       На пороге стояли Валери и Стефан. Оба запыхавшиеся, взволнованные.