Часть 34 Не наглей

                  Что же, твою любовь от злости не отличишь

Ф.М. Достоевский, "Идиот"

      Дверь с грохотом распахнулась.       На пороге стояли Валери и Стефан. Оба запыхавшиеся, взволнованные. Стефан — бледнее обычного, с тенью на лице, которую не спрятать даже за вампирским спокойствием. Валери выглядела уставшей, будто не спала несколько ночей.       — Кай, — выдохнула она, не глядя на Диану, — нам нужна твоя помощь.       Кай не торопился отстраняться от Дианы. Его руки всё ещё лежали на её плечах — чуть дольше, чем следовало. Он смотрел на вошедших, и в его глазах мелькнуло что-то быстрое — оценка ситуации, просчёт вариантов. Потом он медленно убрал руки, сунул в карманы, отступил на шаг. И в тот же миг его лицо расслабилось, приняло привычное лениво-насмешливое выражение. Словно он надел маску. Или усилил ту, что уже была На его лице расцвела та самая ленивая, притворно-удивлённая улыбка.       — О, какая неожиданность, — протянул он, переводя взгляд с Валери на Стефана. Голос — ленивый, почти скучающий, но слишком ровный, слишком отрепетированный для настоящей скуки. — Целая делегация. Срочно. Прямо посреди ночи. Что случилось? Неужели кто-то опять пытается уничтожить мир, а без меня никак? Умиляет.       Он даже не пытался скрыть, что играет. Но Стефан и Валери были слишком взволнованы, чтобы заметить.       — Кэролайн, — сказал Стефан. Голос глухой, почти без выражения, но Диана почувствовала — он на пределе. — Она в больнице. Близнецы вытягивают из неё магию. Она не справляется. Кай поднял брови. Идеально — та доля наигранного удивления, которую он отрепетировал за годы притворства перед отцом.       — О, — протянул он. — Я, конечно, сочувствую. Правда. Но какое отношение это имеет ко мне? Я не врач. И, честно говоря, понятия не имею, как работает магия беременности у ведьм. Моя сестра, например, была беременна без проблем. Правда, она была замужем за смертным. А потом я её убил. Так что — извините, не эксперт.       Валери шагнула вперёд. Её лицо было бледным, но голос — твёрдым.       — Мы пробовали дать ей магические артефакты, чтобы близнецы переключились на них. Не помогает. Они всё равно тянут из неё. — Она помолчала. — У меня есть теория. Близнецы откликаются на родственную кровь. На магию, которая в ней. На ту же самую, что течёт в них. Ты — последний, кто связан с Джо кровью. Ты убил её, но твоя магия — та же. Если ты зарядишь какой-то предмет своей силой, близнецы переключатся на него. И Кэролайн выживет.       Повисла тишина.       Кай замер. Его лицо стало непроницаемым — ни улыбки, ни злости. Только на секунду в глазах мелькнул интерес. Не сочувствие — интерес. Он быстро просчитывал: что ему это даст, как использовать, и что потребуют взамен. Потом он снова «включил» циничную маску.       — То есть, — начал он медленно, растягивая слова, будто смаковал их, — ты предлагаешь мне, Каю Паркеру, психопату и убийце их матери, отдать часть своей магии на благо нерождённых племянников, чтобы спасти жизнь их приёмной матери. Которая, кстати, меня ненавидит. И которая, если выживет, всё равно не скажет спасибо. — Он усмехнулся, развёл руками, изображая смущение. — Звучит как отличный план. Прямо благотворительный вечер в мою честь. Жаль, я не взял смокинг.       Стефан сжал кулаки.       — Кэролайн может умереть.       — А я чем могу помочь? — Кай развёл руками. — Я не благотворительный фонд. И вообще, у меня нет привычки спасать тех, кто мечтает о моей смерти. Обычно я их убиваю. Или они меня.       Диана почувствовала, как в ней закипает злость. Он стоял здесь, в её комнате, минуту назад прижимал её к себе, шептал «дыши», а теперь вёл себя как циничный ублюдок. Но она вдруг заметила: его пальцы в карманах слегка сжались. Не от злости — от напряжения. Он ждал. Проверял. Играл роль, но сам уже знал, что согласится.       Она шагнула к нему.       — Паркер.       Он повернулся к ней. В его глазах — лёд. Но лёд этот был слишком идеальным, слишком ровным. Как у человека, который репетировал эту сцену.       — Что?       — Ты поможешь, — сказала она не вопросом, утверждением.       — О, малышка. С чего ты взяла? — он приподнял бровь, играя. Если я тебя обнимал, это не значит, что я теперь готов спасать мир. Я, может, и псих, но не до такой степени, чтобы путать секс с благотворительностью.       Диана прищурилась.       — А у нас был секс?       Кай усмехнулся — коротко, уголком губ.       — Тем более не наглей.       Он замолчал, отвернулся к окну. Валери и Стефан замерли в напряжении. Кай медленно, будто нехотя, повернулся обратно, сунул руки в карманы. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — привычный холодный расчёт.       — Ладно, — сказал он ровно. — Я согласен. Не потому, что вы меня упросили. Не потому, что Сальваторе смотрит на меня как на героя. А потому, что… — он сделал паузу, чуть склонил голову, — мне интересно. Посмотрим, что из этого выйдет.       Стефан шагнул вперёд.       — И это всё?       — А тебе нужен ещё повод? — Кай усмехнулся. — Хочешь, скажу, что я делаю это ради Кэролайн? Не дождёшься. Мне просто нечем заняться, пока магия малышки не успокоится окончательно. А тут вы с драмой. Развлечение.       Он перевёл взгляд на Валери, затем вышел в коридор, бросив через плечо:       — Ведите. Пока я не переключился на режим «убить всех».       Валери выдохнула и пошла за ним. Стефан задержался на секунду, посмотрел на Диану, но ничего не сказал — только кивнул. Диана не проронила ни слова. Она смотрела на Кая, и в её голове крутилось: «Что он задумал?»

***

      За окном — безлунная ночь. Больничный коридор тонул в синеватом свете ламп, которые гудели ровно, на одной ноте, создавая ощущение, что время здесь застыло. Диана стояла у стеклянной стены, за которой разворачивалась палата. Стефан — рядом, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. Между ними — тишина. Не та, что возникает от нечего сказать, а та, что бывает, когда оба думают об одном, но не решаются произнести.       Внутри палаты Кэролайн лежала на койке, бледная, осунувшаяся. Её правая рука была серой и неподвижна— магия близнецов высушила её, превратила в неживую ветку. Аларик сидел рядом, сжимая её левую ладонь, и смотрел так, будто мог отдать ей свою жизнь через касание. Валери стояла у окна, взгляд устремлён внутрь себя — она явно прокручивала в голове все возможные варианты, и ни один не казался ей надёжным.       Кай зашёл, не спрашивая разрешения. Шагнул внутрь — спокойно, почти лениво, но Диана заметила: его плечи напряжены, и он слишком долго не смотрит на Кэролайн. Остановился у кровати, достал из кармана небольшой серый камень — тусклый, безжизненный.       Валери сделала шаг вперёд, начала объяснять — тихо, быстро, почти шёпотом. Кай слушал, не перебивая. Потом кивнул, взял камень, поднёс к животу Кэролайн и закрыл глаза.       Камень засветился. Сначала тускло, потом ярче, красноватым светом. Кэролайн выдохнула — судорожно, глубоко, как человек, который наконец смог вздохнуть после долгого удушья. Её неподвижая рука дрогнула, обрела цвет, пальцы медленно разжались, зашевелились. Аларик схватил её за запястье, прижался лбом к её пальцам.       Кай открыл глаза. Посмотрел на камень, потом на Валери.       — Держи, — сказал он, вкладывая артефакт в её ладонь. — Этого хватит до родов.       Он развернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился, бросил через плечо:       — И ещё. Я должен быть здесь. Когда начнутся роды. Без меня близнецы убьют её. Не сразу, но убьют. Как только артефакт перестанет работать. Так что — зовите. Я приду. Если, конечно, вы не передумали насчёт моего общества.       Аларик поднял голову. Сжал челюсть. Аларик и Валери переглянулись. Кэролайн смотрела в потолок.       За стеклом Диана обернулась к Стефану.       — Он что, предложил остаться на роды? — спросила она, и в её голосе прозвучала усмешка, но слишком натянутая, чтобы быть искренней. — Заявил, что у него проснулись родственные чувства? И вы ему доверяете? Зачем ему это?       Стефан молчал. Смотрел на дверь палаты, за которой исчез Кай. В коридоре было тихо — только гул ламп и звук шагов где-то далеко.       — У нас нет выбора, — сказал он наконец.       — Это не ответ, — возразила Диана.       — А другого нет. Без него Кэролайн умрёт. Мы пробовали всё — артефакты, заклинания, даже обращались к Бонни. Ничего не работает. Только его магия. — Он помолчал, провёл рукой по лицу. — Я доверяю ему ровно настолько, чтобы он не убил её прямо сейчас. А всё остальное… мы будем начеку. Ты, я, Валери. Аларик.       Диана обернулась к стеклу. В палате Кэролайн что-то тихо сказала Аларику, тот покачал головой. Валери проверяла камень, подносила к свету.       — Он что-то задумал, — сказала Диана. — Я это чувствую.       — Возможно, — Стефан не стал спорить. — Но сейчас он нужен. А после родов… — он замолчал, не договорив.       — После родов мы решим, что с ним делать, — закончила Диана.       Она смотрела на закрытую дверь, за которой исчез Кай, и думала о том, что он никогда не делает ничего просто так. И если он согласился помогать — значит, у него есть план. И этот план не закончится на родах.        Коридор снова заполнила тишина — плотная, напряжённая, как перед грозой. Где-то вдалеке хлопнула дверь.

***

      После ночной поездки в больницу Диана успела только принять душ и переодеться в чёрное. Солнце уже поднималось, когда она вышла на крыльцо, чувствуя утреннюю прохладу.       Солнце стояло высоко, но не грело. Свет падал на кладбище ровный, жёлтый, какой бывает на старых фотографиях — вроде и праздник, а вроде и нет. Трава уже начала желтеть, и на свежей могиле она казалась особенно блёклой.       Кай стоял за стволом большой старой сосны, достаточно далеко, чтобы не быть замеченным, но достаточно близко, чтобы видеть лица. Он пришёл не прощаться — ему не с кем было прощаться. Он пришёл смотреть.       В центре процессии — гроб. Чёрный, лакированный, как новый автомобиль. Кай усмехнулся про себя.       Лили всегда любила стиль. Даже мёртвая, она должна выглядеть безупречно. Интересно, она бы одобрила?       Джулиан стоял у могилы, опустив голову. Его плечи вздрагивали. Наверное, плакал. Кай не мог разглядеть с такого расстояния, но догадывался. Ему было всё равно.       Ты убил её своей любовью, приятель. Не ножом, не магией — просто тем, что заставил поверить, будто ты стоишь спасения. А когда она поняла, что нет — ушла сама. Красиво. Почти как в кино.       Мэри-Лу стояла рядом с Джулианом, под руку. Её лицо было мокрым от слёз, но она не вытирала их. Валери — чуть позади, стиснув зубы, глядя куда-то в сторону. Бо — обнимал её за плечи, опустив взгляд.       Стефан. Он стоял у самого гроба, один. С прямой спиной и пустыми глазами. Диана — рядом, не касаясь, но так, чтобы он чувствовал её присутствие.              Кай смотрел на неё дольше, чем на других.       Она не плачет. Стоит и смотрит, как опускают гроб. Как будто внутри неё кто-то выключил звук. Или она сама выключила. Интересно, у неё тоже есть этот рубильник? Или она просто умеет терпеть лучше, чем все остальные?       Ветер донёс обрывок речи — кажется, Стефан что-то говорил про «прощение» и «новый путь». Кай поморщился.       Прощение. Смешное слово. Его можно давать только тем, кто о нём просит. А Лили не просила. Она просто умерла. Как будто этого достаточно, чтобы все обиды сгорели. Не сгорели. Они просто замерли. Как всё в этом мире.       Он перевёл взгляд на Джулиана. Тот наконец поднял голову, и Кай увидел его лицо — опухшее, красное, с запёкшейся кровью на губе (наверное, прокусил, когда сдерживал крик).       Жалкое зрелище. Любовь превращает людей в развалины. Интересно, я когда-нибудь буду так смотреть на чью-то могилу? Нет. Я сам буду в могиле. Или меня сожгут. Или просто забудут. Последнее — самое вероятное.       Диана вдруг подняла голову, посмотрела в его сторону. Кай не шелохнулся. Он знал, что она не видит — солнце слепило, деревья прятали. Но он чувствовал её взгляд. Или ему казалось.       Она думает о смерти. Я вижу. Не о Лили — о том, что будет после. О дверях, которые открываются, когда закрываются другие. Я думал об этом однажды. Но не на похоронах. В своём подвале. Когда понял, что отец никогда не выпустит меня живым.       Он снова посмотрел на гроб. Земля сыпалась сверху, покрывая крышку, скрывая её навсегда.       Здесь не врут. На похоронах не врут. Кто бы сомневался. Врут на прощальной вечеринке, когда чокаются и говорят «он был хорошим человеком». А здесь — только правда. Тишина. И земля. И черви.       Деймона не было. Кай заметил это сразу — Стефан стоял один, без брата. Валери и Бо — парой, Мэри-Лу с Джулианом. Диана — сама по себе. Но Деймона не было.       Он не простил. Ну конечно. Он же у нас принципиальный. Он будет ненавидеть её даже после смерти. И себя за то, что не успел сказать что-то важное. Или за то, что некому теперь говорить.       Солнце скользнуло по шпилю часовни, и Кай прищурился.       Говорят, что смерть — это начало чего-то нового. А мне кажется, что смерть — это просто точка. За ней ничего нет. Ни света, ни тьмы. Ничего. Как в моей комнате без окон. Никто не входит, никто не выходит. Только ты. И твои мысли. А когда их нет — вообще ничего.       Он посмотрел на Диану. Она стояла, не двигаясь, и её лицо было спокойным. Слишком спокойным.       Она плакала ночью. Я слышал. Но сейчас — нет. Она научилась не плакать при других. Или просто у неё закончились слёзы. У меня их никогда не было. Или были раньше.       Кай отступил в тень сосны. Пора было уходить. Он уже увидел всё, что хотел. И то, что не хотел — тоже.       Лили, — мысленно произнёс он, — ты была… не матерью. Не другом. Не врагом. Ты была тем, кто выбрал Джулиана. И теперь ты лежишь в земле, а Джулиан плачет. Справедливо? Не знаю. Но красиво. Почти как в кино. Спи спокойно. Я не приду на твою могилу с цветами. Но я запомню этот день. Как день, когда я понял: смерть — это не дверь. Это просто стена. И за ней ничего нет.       Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Трава хрустела под ногами, солнце светило в спину. Где-то за спиной люди бросали цветы в могилу, кто-то всхлипывал, кто-то молился.       Кай не слышал. Он думал о своём.       Говорят, — “Ничто не исчезает — всё просто перетекает во что-то другое”. А я не верю. Исчезает. Люди, чувства, память — всё исчезает. Вопрос только, сколько времени нужно, чтобы это забыть. И нужно ли вообще помнить.       Он улыбнулся — той самой своей кривой улыбкой, от которой хочется проверить, заперта ли дверь. И исчез в лесу, как тень, которую никто не звал.

***

      Диана стояла у окна, не оборачиваясь, когда скрипнула дверь. Она знала, кто это. По его дыханию. По паузе, которая повисла в комнате слишком плотной, слишком напряжённой.       Слёзы текли по её щекам — молча, без всхлипов, без надежды. Она не вытирала их. На похоронах она не плакала. Держалась. Сжимала зубы. А теперь — всё разжалось. Не потому что слабая. Просто кончились силы притворяться.              Кай не произнёс ни слова. Просто стоял на пороге, засунув руки в карманы. Его лицо в тени, не разобрать выражения. Только слышно, как он дышит — ровно, но не спокойно. Как будто он сам не знает, зачем пришёл. Смотрел на её спину — напряжённые плечи, пальцы, вцепившиеся в подоконник, стекло, запотевшее от её дыхания. Внутри него что-то дёрнулось. Он не понял, что именно. Раздражение? Скука? Или…       Идиотка. Плачет, как будто это что-то изменит.       И внутри должно было быть привычное равнодушие, пустота. Но почему-то было не пусто. Было… раздражение. И что-то ещё, чему он не хотел давать имени.       — Ну вот, — сказал он, и голос прозвучал лениво, цинично — привычная маска. — Я так и знал, что ты устроишь концерт. Классика. Сначала геройство, потом истерика.       — Убирайся, Паркер, — сказала она в стекло.       Он усмехнулся. Криво.       — Убирайся? Серьёзно? — он сунул руки глубже в карманы. — А если я не уйду?       Тишина.       — Тогда я за себя не отвечаю, — её голос дрогнул.       Он смотрел на неё. И не двигался.       Он сделал шаг. Потом другой. Его шаги были тихими, почти неслышными, но она чувствовала их — кожей, затылком, каждой клеткой. Он приближался медленно, как будто сам не знал, что будет делать.       Он остановился в шаге от неё. Она не обернулась.       Плачет. Ну конечно. Идеально. Сломленная, податливая. Сама не знает, как это облегчит мне задачу», — подумал он, разглядывая её напряжённые плечи, пальцы, вцепившиеся в подоконник.       Он выдохнул — шумно, зло, на себя. Но не потому, что не знал, что делать. А потому, что слишком хорошо знал.       — Ладно.       И вдруг — протянул руки.       — Кажется... это так делается...       Он коснулся её плеч. Она вздрогнула. Он развернул её к себе. Её лицо было мокрым, губы дрожали. Смотрела снизу вверх — не веря.       Хорошо. Вот так ты мне и нужна. Слабая. Не сопротивляешься.       — Не надо, — прошептала она. — Ты этого не любишь. Твоя рубашка...       — Заткнись, — сказал он хрипло.       И он сделал то, чего сам от себя не ожидал — притянул её к себе.       Но это был не порыв нежности. Это был расчёт. Он знал: сейчас она нуждается в любом тепле, и кто бы его ни дал — запомнится надолго.       Руки легли на её спину — сначала будто чужие, потом крепче. Она уткнулась лицом в его грудь. Ткань рубашки начала намокать.       Слёзы. Её слёзы на моей рубашке. Это уже почти власть. Маленькая, но моя.       Он чувствовал, как дрожат её плечи, как она вцепилась в него, боясь отпустить. И это знание — что она не может без него сейчас — разливалось внутри чем-то тёплым, но не добрым. Удовлетворением охотника.       — Идиотка, — прошептал он. — Стоило тебе кого-то похоронить, как ты сразу разваливаешься. Она не ответила. Только вцепилась сильнее.       Так-то лучше. Теперь я знаю: если понадобится — достаточно надавить. И она сломается.       Но он не отпускал. Потому что ему нравилось это чувство — держать её, такую уязвимую, в своих руках. Нравилось знать, что она не оттолкнёт.       Он провёл пальцами по её волосам — медленно, почти ласково. Но ласковость была фальшивой. Он просто проверял: как далеко можно зайти, чтобы она не заметила, что это не нежность, а контроль.       — Тебе стало легче? — спросил он наконец. Голос сел, стал чужим.       — Нет, — выдохнула она.       — И не станет, — сказал он. — Привыкай. Это называется жизнь. Или смерть. Какая разница.       Она усмехнулась сквозь слёзы — коротко, безрадостно.       — Ты ужасный утешитель.       Он хотел ответить что-то циничное, вернуть маску, оттолкнуть её словами, сделать больно, как умел. Но вместо этого его пальцы сами собой провели по её волосам снова — медленно, почти ласково.       — А кто сказал, что я утешаю? — его голос дрогнул. — Просто… эксперимент.       Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В темноте они блестели — не холодом, не льдом, а чем-то живым, чего он сам в себе не видел.       — Ты довольна? Я остался. — сказал он хрипло.       — Я не просила.       — А я не для тебя.       Она подняла голову. Их глаза встретились. В темноте его зрачки были расширены, дыхание — сбито.       Она не отвела взгляда. И он не отвёл.       — Ты так и будешь стоять? — спросила она.       — А что ты предлагаешь?       Диана не ответила. Вместо этого сама потянулась к его губам.       Поцелуй начался медленно — почти робко, будто они оба боялись спугнуть этот момент. Но длилось это недолго. Он прижал её к стене, и поцелуй стал более жёстче, голодным. Она кусала его нижнюю губу, он зарычал — и этот звук отозвался где-то глубоко внутри неё.       — Чёрт, — выдохнул он ей в губы.       Она хотела ответить, но он не дал. Его руки сжали её талию, вжимая в стену. Её спина ударилась о штукатурку, но она не почувствовала — только его, горячего, дрожащего. Она застонала в его губы — отрывисто, сбивчиво, не в силах сдержаться. Он почувствовал это где-то под рёбрами. И сжал её талию сильнее.       Она стояла, прижатая к стене, и Кай не помнил, как они сюда попали.       Помнил только её вкус — солёный от слёз, горьковатый, пьянящий. Помнил, как её пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, и как он подчинился — без мысли, без сопротивления, чисто на рефлексах.       Её губы под его губами были горячими, сухими, с прикушенной нижней — он чувствовал эту маленькую ранку языком, и металлический привкус крови только разгонял кровь быстрее.       Она дышала рвано, и каждый выдох — тёплый, сбивчивый — падал ему на щёку, на шею, в разрез губ. Он ловил эти выдохи ртом, жадно, как воду в пустыне.              Её тело под его ладонями — сквозь тонкую ткань чёрного платья — горело. Не вампирским холодом, а живым, человеческим жаром. Он чувствовал каждую мышцу, каждое движение, каждый вздох.       Он хотел больше.       Его пальцы нащупали подол платья, сжали. Ткань поползла вверх. Она перехватила его руки, потянула сама — через голову, в темноту. Платье упало на пол, и она осталась перед ним в одном кружеве, с этим вызовом в глазах. Бледная кожа, синеватые прожилки вен. Лунный свет скользил по изгибам её тела, выхватывая тени под грудью, впадину живота, остроту ключиц. Она стояла, не двигаясь, и он смотрел — жадно, не отрываясь, чувствуя, как внутри закипает что-то тягучее, горячее. Он провёл ладонями от её талии вверх, по рёбрам, к груди.       У него перехватило дыхание.       — Ты даже не представляешь... — начал он, и голос сорвался. Он не договорил. Мысль застряла где-то в горле, рассыпалась на осколки.       «...как ты меня заводишь», — пульсировало в голове..       Она выдохнула — коротко, остро, запрокидывая голову. Смотрела на него — зелёные глаза в темноте горели своим светом, не магическим, другим.        Он сжал челюсть, пытаясь держать себя в руках. Не получилось.       Её пальцы вцепились в его воротник. Сильно. Потянули. Пуговицы отлетели с сухим треском, рубашка распахнулась. Она скользнула ладонями по его плечам — медленно, вбирая жар его кожи. Мыщцы под её пальцами, напряжённые, как струны, его дыхание, сбившееся от её прикосновений. Она не поднимала глаз — просто водила пальцами, изучая, запоминая.       — Ай, любимая рубашка, — выдохнул он ей в губы, усмехаясь. — Придётся тебе зашить.       Диана не ответила. Она водила ладонями по его коже, изучая, запоминая. От каждого прикосновения по позвоночнику бежали мурашки. Потом её ногти впились ему в живот — чуть выше пояса джинсов. Царапнули. Предупредили.       Он перехватил её запястья. Прижал к стене над головой.       На секунду они замерли.       Её грудь вздымалась часто, сбивчиво. Губы — припухшие, влажные — были приоткрыты. Глаза — тёмные, с огромными зрачками — смотрели прямо на него.       Никаких слов. Только взгляд.       Она дёрнулась — резко, неожиданно — вырывая одну руку. Её пальцы вцепились ему в волосы сзади и дёрнули голову вниз, к её губам.       Поцелуй стал жёстче. Она кусала его нижнюю губу, тянула, отпускала, впивалась снова. Он зарычал ей в рот. Она ответила усмешкой, которую он почувствовал губами.             Её нога скользнула по его бедру, обвилась вокруг талии. Она притянула его ближе — вплотную, так что между ними не осталось воздуха. Её бёдра качнулись вперёд, и он почувствовал жар даже сквозь бельё.       У него потемнело в глазах.       — Чёрт, — выдохнул он ей в шею.       Она засмеялась — тихо, хрипло, довольно.       — Скажи, что хочешь меня, — сказал он. Голос низкий, почти требовательный, но сорвавшийся на шёпот.        На секунду в её глазах мелькнуло что-то — неуверенность? страх? — но она быстро спрятала это.       — Ты и так знаешь, — выдохнула она. Не громко, с усмешкой, от которой у него внутри всё оборвалось.       Он дёрнул уголком губ — не то усмешка, не то рык. Сжал её бёдра сильнее, почти до боли.       — Хочу услышать, — прошипел он.       Она колебалась секунду. Её дыхание сбилось. А потом она наклонилась к его уху.       — Я тебя хочу, — шепнула она. И этого было достаточно.       Он замер на секунду. Его лицо не изменилось — но в глазах что-то дрогнуло. А потом он усмехнулся — не победно, не зло, а почти... тепло? Или показалось.       И он сорвался.       Дальше была темнота и свет, кожа и простыни, жар и стоны.       Он помнил, как его пальцы коснулись её — там, где было мокро, горячо, готово. Она выгнулась дугой, впиваясь ногтями ему в плечи. Её стон утонул в его губах.       Он помнил, как вошёл в неё — одним резким, глубоким движением. Она замерла на секунду, вцепившись в него. Её пальцы оставляли синяки на его спине, и ему было плевать.       И в тот же миг его магия рванулась вперёд. На автомате. Привычно. Забрать.       Но не смогла.       Её сила скользнула по его, как по стеклу, — и вдруг сама потянулась навстречу. Не для борьбы. Не для подчинения. Просто — быть рядом.       Их магия сплелась, как пальцы. Как дыхание. Как стоны.       Он почувствовал её — каждую клетку, каждый удар сердца, каждую искру этого чужеродного, дикого огня. Она была везде. Под кожей. В крови. В самом центре его пустоты.       И впервые — за долгое, бесконечное время — пустота не болела.       Она заполняла её. Самим фактом своего присутствия.       Это длилось секунду. Может, вечность.       А потом он зарычал, вжимая её бёдра в матрас, и всё потонуло в жаре, в движении, в ней. Но магия осталась. Сплетённая. Тихая. Живая.       Он смотрел на неё сверху вниз.       Её лицо — раскрасневшееся, с прикушенной губой, с распущенными волосами, разметавшимися по подушке. Её глаза — зелёные, влажные, с расширенными зрачками. Она смотрела на него так, будто видела впервые.       — Вот такой я хочу видеть тебя, малышка. Жаждущей и сломленной. Моей.       Его голос был низким, хриплым, почти шёпотом — но в нём не было нежности. Только собственническая жадность. Он взял её за подбородок, запрокинув лицо вверх, и усмехнулся — криво, победно.              В какой-то момент она вдруг толкнула его в грудь. Он не ожидал, потерял равновесие и оказался на спине, она — сверху. Её колени сжали его бёдра, волосы упали ему на лицо, руки упёрлись в грудь.       — Ты с ума сошла? — прошипел он, и в голосе скользнула настоящая злость, а не игра.       Он дёрнулся, пытаясь перевернуть её обратно — резко, зло, с рывком. Но она не поддалась. И вдруг он перестал сопротивляться. Злость исчезла так же быстро, как появилась.       Она не отстранилась. Только усмехнулась.       Диана смотрела на него сверху вниз — дикая, красивая, неуязвимая. И в её взгляде не было страха. Только вызов. И желание.       Она не ответила. Только смотрела на него сверху вниз.       — Тш-ш, — прошептала она.       Он напрягся. Мог бы скинуть её одним движением — она не настолько сильна. Но не сделал этого.       Вместо этого — замер. Потому что внутри, там, где обычно пустота, вдруг стало тихо. Не пусто — тихо.       Интересно. Что она будет делать? Как далеко зайдёт?       Он никогда не позволял никому быть сверху. Это было вопросом контроля. Власти. Но сейчас… сейчас ему захотелось посмотреть. Не подчиниться — проверить. Узнать, на что она способна, когда думает, что ведёт.       Он откинул голову на подушку, усмехнулся.       — Ну давай, — сказал он тихо. — Развлекайся.       Она нахмурилась, не понимая. Но начала двигаться.       Кай не закрыл глаза. Он смотрел — на её лицо, на её грудь, на то, как она кусает губу. Он чувствовал каждое её движение, но не отдавался им. Он позволял.       Она двигалась — её ритм был то медленным, то быстрым.       Что-то кольнуло. Смутное, как отголосок забытого сна. Будто он уже чувствовал этот ритм, ловил губами её выдохи. Это было осознание — она идеальный источник. Никто не давал ему такого. Мысль ускользнула, оставив только липкое удовлетворение.       Ему нравилось. Чёрт возьми, ему нравилось, как она это делает.       Это было безумие. Чистое, первобытное, без имени. И он не хотел, чтобы оно заканчивалось. Она была его новой магией. Единственной, которая работала.       Она брала, но он давал. И это было разницей.       Его пальцы легли на её бёдра — не сжимая, не направляя. Просто — касаясь. Она ускорилась. Он чуть сжал пальцы, притормаживая.       — Не так быстро, — сказал он, и в голосе скользнула усмешка. — Я не говорил, что ты здесь главная.       Она замерла на секунду, потом послушалась. Замедлилась.       Она чувствовала, как его пальцы сжимают её бёдра, сдерживая, направляя. И ей нравилось это — нравилось, что он не может просто взять, что ему приходится просить, командовать, контролировать каждый её вздох. Каждое её движение отдавалось в нём. Она видела — по его глазам, по сжатым зубам, по пальцам, впившимся в её кожу. Ей нравилось это — видеть, как он теряет контроль. Как пытается удержать его и не может. И от этого внутри разгорался огонь. Она замедлялась не потому, что он сказал. А потому, что хотела увидеть, как его глаза темнеют от нетерпения.       Кай довольно выдохнул. Он усмехнулся — довольно, победно. А потом вдруг провёл пальцами по её щеке — легко, почти нежно. Контраст был резким, почти пугающим. Она замерла, не понимая.       Вот так, — подумал он. — Она старается. Для меня. Даже когда думает, что контролирует, она делает то, что я хочу.       Он не знал, когда это началось. Но знал: он ждал этого. Давно. Не её — этого. Этого идеального источника, который не поддавался, но отдавался сам.        Ему нравилось. Нравилось видеть её жажду, её старания. И знать, что в любой момент он может всё прекратить.       Когда она приблизилась к грани, он вдруг резко перевернул её, оказываясь сверху.       — Хватит, — выдохнул он ей в губы. — Теперь моя очередь.       Он перевернул её и вошёл снова — глубоко, сильно, беря контроль обратно, — у неё перехватило дыхание. Всё внутри сжалось в тугой, горячий узел. Она чувствовала, как мир сужается до одной точки — там, где он касался её, где они оба горели.       — Не смей останавливаться, — прохрипел он ей в губы.       Она не могла ответить.       Мир рассыпался на горячие искры. А потом — вспышка. Не белая — красная, горячая, как удар молнии. Её тело выгнулось, содрогнулось, пальцы впились в его плечи — до хруста, до синяков. Хриплый, сорванный стон утонул в его шее.             — Чёрт... — выдохнула она ему в шею, но он уже не слышал.       Всё, что было внутри — напряжение, пустота, страх — разжалось. Выплеснулось горячей волной, прокатилось по нервам, сжигая всё на своём пути.       Она дрожала. Он — тоже.       — Чёрт... — прошептал он ей в волосы.       Но не остановился.       Два последних, глубоких, уже почти жестоких толчка — и его тело содрогнулось. Он зарычал — низко, придушенно, уткнувшись лицом в её шею. Горячо. Рвано. И затих.             Их дыхание смешалось. Запах кожи, духов, желания — всё смешалось в один тягучий, пьянящий коктейль.       Время остановилось — на секунду, на вечность, они не знали. Только бешено колотящиеся сердца. Горячее дыхание смешалось в одно.       Кай лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как она лежит на нём — тёплая, живая.              Её рука лежала у него на груди. Тяжёлая, расслабленная.       — Это… — он выдохнул, усмехаясь криво, — это всё ещё ничего не значит.       Она замерла на секунду. Хотела сказать «ты врёшь». Но не сказала.       — Конечно, — сказала она спокойно и ее рука начала соскальзывать с его груди на простыню.       Он не выдержал.       Перехватил её запястье. Вернул ладонь обратно — себе на грудь.       — Я не разрешал, — сказал он тихо.       Диана не дёрнулась. Только смотрела.       И он не убрал её руку. Так и лежал, с её ладонью на своём сердце, и чувствовал, как оно бьётся — слишком часто, слишком сильно для социопата, слишком для ничего не значащей ночи.       О, как же он ненавидел это — тепло, разливающееся где-то под рёбрами. И не мог остановиться. Он должен был убить её. Прямо сейчас. Пока она слабая, расслабленная, не ждёт удара. Но его рука не двигалась. Он только сильнее прижал её ладонь к своей груди.       «Завтра», — пообещал он себе. И поверил. Почти.