Часть 35 Замкнутый круг

Самый лучший удар в твоей жизни — это тот, о котором ты даже не подозреваешь.

Чак Паланик, "Бойцовский клуб"

      Кай натянул джинсы — рывком, не застёгивая, потому что пальцы дрожали, а пуговица не слушалась, и это бесило больше, чем вся ночь, чем её взгляд, чем то, что она до сих пор стояла перед глазами — спокойная, с этим «я тебя хочу», которое всё ещё звенело в ушах. Рубашка повисла на плечах. Он не смотрел на кровать. Не мог. Потому что знал: если посмотрит — не уйдёт.       Босиком, бесшумно — к двери. Пальцы на ручке замерли на секунду. Её дыхание за спиной — ровное, спокойное. Она спит. Не видит.       Хорошо.             Выдох.       Вышел в коридор. Прислонился спиной к стене — холодной, жёсткой. Вдох — рваный, слишком глубокий. Сердце колотилось где-то под рёбрами, с левой стороны. Он прижал ладонь к груди. Сквозь кожу — толчки. Слишком часто. Слишком сильно.       В груди — не пустота. Раньше было пусто. Спокойно. Мёртво. А теперь — кипит. Горячо, мерзко, липко. Он не знал, как это называется. Ненависть? Нет. Злоба на самого себя — за то, что не смог уйти сразу.       Раньше не так.       Раньше хватало минуты. Иногда — меньше. Он выходил из комнаты, и всё. Чисто. Пусто. Как будто вырезал ножом. Как он любил. Ни имён, ни лиц, ни запахов. Он ненавидел привязанности. Ненавидел память. Ненавидел то, что заставляет возвращаться.       Сейчас он стоял у двери, прижавшись лбом к холодной стене. Пальцы не разжимались. Он слышал её дыхание за спиной — и не мог сделать шаг.       «Ненавижу», — пронеслось в голове. Не её. Себя. За то, что не уходит. За то, что помнит. За то, что вернулся. Потому что в голове — её взгляд. Без страха. Без отвращения. Как будто он не ошибка.       Он спустился по лестнице, прошёл через кухню, не включая свет, и темнота обнимала его, как старый, надёжный враг — без вопросов, без прикосновений, без этого её запаха, который, чёрт возьми, всё ещё был везде: на губах, на пальцах, под ногтями, в каждом вдохе, как зараза, от которой нет лекарства.       Цитрус. Её гель. Её духи. Она.       Он вышел на крыльцо, вдохнул ночной воздух. Не помогло. Она сидела внутри, под рёбрами, тёплая, живая.       Бесит.       Он пошёл прочь от её крыльца — не оглядываясь, не замедляясь, и каждый шаг был как маленькая победа над собой, над этим липким, тёплым, что поднималось из пустоты, которой больше не было.       Он зашёл в свою комнату, стянул рубашку, бросил на пол, и ткань упала бесформенной тряпкой — как он сам, когда был с ней, когда терял контроль, когда позволял ей дышать на своей груди.       Годами выжигал. Всё, что могло болеть. Всё, что могло цепляться. Строил стены — слой за слоем, из стали, из цинизма, из пустоты. Чтобы никто не пробрался. Чтобы ничто не задело. А потом этот дурацкий ритуал с Люком. И чужие чувства полезли — липкие, чуждые, не свои. Кай тогда подавил их, задушил усилием, потому что это была не его боль, не его слабость. Он справился. Стены устояли.       И тут — она. Она не полезла. Она просто… дышала. Смотрела. Не отворачивалась. И стены пошли трещинами. Не потому что она сильнее. А потому что она не пыталась их ломать.       Кай вошёл в душ, включил холодную воду на полную. Ледяные струи ударили по плечам, по спине, по лицу — смывали её запах, её тепло, её пальцы, которые гладили его затылок. Он замер, упёршись ладонями в кафель. Вода текла по позвоночнику, по ногам, впитывалась в кожу, но не могла вымыть главное — её взгляд.       Потому что взгляд нельзя смыть. Он под кожей.       Он выключил воду. Тишина. Капли падали на пол — кап, кап, кап. Как секундомер, отсчитывающий время до того момента, когда он снова её увидит.       Не увидишь. Хватит.       Кай вышел из душа, не вытираясь. Мокрые следы на полу — как доказательство того, что он здесь, что он пытается смыть несмываемое, что он — идиот.       Идиот. Ты — идиот.       Он посмотрел в запотевшее зеркало, провёл ладонью по стеклу, стирая капли, и увидел своё лицо — бледное, под глазами тени. Губы кривились в усмешке, но усмешка выходила злой, как у зверя, которого привязали к конуре, а он не может перегрызть верёвку, потому что верёвка — внутри.       — Трещины, — сказал он зеркалу. — Всё пошло трещинами. Хорошая работа. Поздравляю.       Кай натянул чистые джинсы, набросил футболку и лёг на кровать. Холодная простыня прижалась к спине, как напоминание: ты один, ты всегда один, и это нормально.       Нормально?       Закрыл глаза — она снова здесь.       Чёрт.       Он перевернулся на бок, сжал пальцы в кулак, и ногти впились в ладонь — больно, остро, хорошо.       Завтра. Завтра ты проснёшься — и всё пройдёт.       Он провалился в темноту, где её пока не было.       Единственная победа за эту ночь.       Кай не помнил, как заснул. Просто провалился — и сразу оказался в подвале. В старом, из детства: серый камень, холод, запах крови, который не выветрился даже во сне. Она стояла напротив. Спокойная. Смотрела тем взглядом — без страха, без отвращения. В его руке — ампула. Чёрная жидкость, с мерцающими звёздами.       — Ну давай, — сказала она. — Чего ждёшь?       — Не торопи, — усмехнулся он. — Я наслаждаюсь моментом.       Она не отвела глаз.             Он шагнул, вонзил иглу в её шею. Она даже не вздрогнула. Чёрная жидкость ушла в вену. Её магия вспыхнула золотом — и погасла. Диана осела на пол, закрыла глаза.       И в ту же секунду что-то щёлкнуло внутри него. Не боль. Не пустота. Просто… пропало. Как будто кто-то вынул одну маленькую деталь из часового механизма. Часы продолжали тикать, но уже не так, как раньше.       Свободен. Класс.       Он посмотрел на свои руки. Не дрожали. Всё правильно.       Кай сделал шаг к выходу — и не смог уйти. Ноги не слушались. Он стоял над её телом, смотрел на её лицо, и внутри не было ничего. Даже привычной пустоты. Вообще ничего. Как будто выключили свет везде, включая ту комнату, где он прятал себя настоящего.       — Эй, — сказал он. — Вставай. Это не смешно.       Она не шелохнулась.       Он опустился на колени, схватил за плечи, встряхнул.       — Вставай! Я еще не разрешал умирать!       Безответно. Как кукла. Как вещь, которая перестала быть вещью.       Кай замер, глядя на её лицо. И вдруг понял — не умом, а так, внутри: если она не вернётся, он останется с этой дырой навсегда. Не с пустотой, к которой привык, а с дырой, где что-то было. И это «что-то» было частью его.       — Чёрт, — выдохнул он.       Он проснулся рывком. Сел на кровати, сердце колотится. Простыня взмокла. В комнате тихо, за окном — серая рассветная мгла.       Кай провёл ладонью по лицу, сжал переносицу.       — Бред, — прошептал он. — Сказки для идиотов.       Но внутри, под рёбрами, всё ещё пульсировало то глупое ощущение, что он чуть не потерял часть себя. Не её. Себя.       Он встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу.       — Свободен, — сказал он зеркальному отражению.       Отражение усмехнулось криво, но как-то неуверенно.       Он вышел в коридор. Прошёл мимо её двери. Остановился. Постоял. Пошёл дальше.       Потому что если убьёшь — останешься без части. И не поймёшь даже, какой.       Кай спустился на кухню, включил кофеварку. Ждал, слушая, как капает кофе, и думал о том, что дурацкие сны — это вообще не его.             Кофе горчил. Он вылил его в раковину. Но рука, когда он ставил кружку, чуть дрогнула.       Бесит.

***

      Диана проснулась от тишины.Не от холода — в комнате было тепло. Холод был другим. Внутренним. Он поднимался от пустой половины кровати.       Она не сразу открыла глаза. Сначала прислушалась к своему сердцу — оно колотилось слишком громко для утра.       Рядом — пусто.       Подушка смята, но уже расправляется. Чужой запах почти выветрился — только если прижаться носом к самому краю, уловить остатки цитруса и горечи. Диана села, обхватила колени.       Посмотрела на свою ладонь — ту, что он перехватил. Ту, что лежала на его груди. Сердце под её пальцами колотилось слишком часто для социопата.       Она провела по запястью — там, где он сжал.       Что это было?       Кай Паркер не делает ничего просто так. Не возвращает руки на сердце, если не хочет, чтобы их запомнили. Не шепчет «я не разрешал», если ему всё равно.       Но он и не остаётся.       Она зажмурилась.       Привязалась. Конечно, как последняя дура. Сама сказала «хочу». Сама положила ладонь ему на грудь. Сама позволила. А теперь сидит, разглядывает запястье и думает о нём.       Идиотка.       Диана резко встала. Одеяло сползло на пол — не подняла. Подошла к окну. За стеклом — серое утро, пустые деревья. Она прислонилась лбом к холодному стеклу. Дыхание запотело.       Он ещё припомнит тебе эту ночь.       Внутри кольнуло. Она знала. Не сейчас — потом. Когда нужно будет надавить, унизить. Использует её «хочу». Её руку на своём сердце. Её глаза, когда он уходил.       — Хватит, — сказала она в пустоту.       Слово вышло глухим.       Диана пошла в душ. Ледяной. Встала под струи, не дожидаясь тепла. Вода хлестала по плечам, по лицу. Она дышала рвано, пытаясь вытолкнуть его запах, его голос, его руки. Но сердце всё равно колотилось. И внутри, под слоем ярости, жила одна дурацкая мысль:       Он вернул мою руку не просто так.       — Не думай, — прошептала. — Это ловушка. Он специально все делает, чтобы ты сейчас думала.       Мысли не слушались.       Она справится.       Она всегда справлялась.        Диана стояла, прижавшись лбом к кафельной стене, и смотрела, как струи разбиваются о плитку, стекают по телу, смывают ночь, смывают его запах, его руки, его шёпот.       Не смывают.       Она закрыла глаза — и сразу вспомнила сегодняшний сон, который уже не был сном.       Ей снилась комната, которой не существовало. Старая веранда, увитая плющом, пахло сушёными травами и воском. За столом сидела женщина в широкополой шляпе, с длинной рыжей косой, переброшенной через плечо. На ней было бархатное платье, на пальцах — кольца, на запястьях — браслеты. Перед ней — карты Таро, разложенные веером.       — Садись, милая, — сказала она, не поднимая глаз. Голос хрипловатый, насмешливый. — Долго ты.       Диана села напротив.       — Тётя Маргарет? Вы… вы же умерли.       — Умерла, милая. А сны — не кладбище. Здесь можно навещать.       Женщина подняла голову. Её глаза — карие, с золотыми искрами — смотрели в самую суть.       — Ты хочешь спасти близнецов. Они тянут магию из воздуха, из стен, друг из друга. Замкнутый круг.       — Что я могу сделать? — спросила Диана.       Маргарет усмехнулась, перевернула верхнюю карту.       — Ты — полукровка. Твоя магия — космическая, дикая. Ты Малакая не подчинишь — твоя магия успокаивается рядом с ним. Вы как два пазла, которые не склеить силой.       — А ведьм?       — А ведьм — можешь. — Карта в её руках вспыхнула золотом. — В нужный момент коснись сознания той, которая тянет. Скажи ей, куда направить поток. Река потечёт по новому руслу. Кольцо, которое он задумал, разомкнётся.       — Какое кольцо? О чём ты? Но карта уже рассыпалась искрами. Женщина таяла вместе с дымом.       Диана нахмурилась.       — Подожди! А что будет с ним? С тем, кто задумал это кольцо?       Маргарет усмехнулась, перевернула верхнюю карту.       — Концы такой цепи всегда бьют по тому, кто их натягивал, — сказала она тише. — Тот, кто хотел связать других, может оказаться… привязанным сам. Не тем концом, которым рассчитывал.       — Я не понимаю.       — Поймёшь потом, — Маргарет подняла голову, и её глаза — карие, с золотыми искрами — встретились с глазами Дианы. — Когда удар придёт оттуда, откуда не ждала. Ты не хочешь зла ему — но зло ли это?..              Карта вспыхнула и рассыпалась пеплом.       — Не бойся, — прошептал её голос уже издалека. — Ты — Сальваторе.       Она открыла глаза. Вода всё так же лилась. В зеркале — её лицо, бледное, растерянное.       Тётка Маргарет. Карты. «Замкни цепь».       Диана выключила воду, накинула полотенце. Телефон на тумбочке вибрировал — сообщения сыпались одно за другим.       Она не смотрела. Она сжимала край раковины, глядя на своё отражение.       Я смогу. Я должна.       Внутри — не страх. Какая-то странная, холодная решимость.        Вибрация телефона в очередной раз разорвала тишину комнаты, звонок накладывался на звонок, сообщения посыпались одно за другим, как пули.       Стефан (12 пропущенных). Стефан (сообщение за сообщением).       Диана схватила трубку, встряхнула мокрые волосы с лица.       — Стеф?       — Диана, где ты была?! — голос брата был рваным, на грани. — Кэролайн рожает, уже час, врачи не могут стабилизировать магию. Артефакт почти разрядился. Мы в спецклиние. Кай уже здесь, делает ритуал, но близнецы высасывают из неё жизнь. Если он не перекроет поток…       — Я скоро буду.       Она бросила трубку, натянула джинсы, футболку, кожаную куртку — не глядя.       Диана выбежала из комнаты, слетела по лестнице, через кухню, через крыльцо — в серое, дождливое утро. Вампирская скорость взвинтила ветер, но она не чувствовала холода.       Больница выросла из тумана — серый бетон, холодный свет в окнах. Диана влетела в приёмный покой, охранник что-то крикнул вслед, но она уже скользнула в лифт, нажала третий этаж, вжалась спиной в стенку.       Двери открылись. Коридор пах дезинфекцией, страхом и магией — озоном, электричеством, чем-то живым.       Стефан стоял у стеклянной стены, за которой метались врачи. Его лицо было белым, как бумага.       Диана в замерла у стеклянной стены.       За стеклом — операционная, залитая белым светом. Кэролайн на койке, бледная, её живот вздымается, но близнецы не хотят появляться на свет. Мониторы пищат ровно — сердцебиение в норме, но роды не идут. Врачи суетятся вокруг, делают кесарево — механически, будто под гипнозом.       За стеклом — операционная, залитая белым, стерильным светом, который делал всё плоским, нереальным, как в старом кино. Кэролайн лежала на койке, бледная, почти прозрачная, её живот вздымался, но близнецы не хотели появляться на свет — они питались её магией, высасывали жизнь, и мониторы пищали ровно, безучастно, показывая сердцебиение в норме. Врачи склонились над ней, делали кесарево, но двигались странно — механически, словно заведённые, их глаза ничего не выражали, будто кто-то внушил им не замечать ничего вокруг.       В углу операционной, взявшись за руки, стояли четверо. Кай, Валери, Бо, Мэри-Лу. Их глаза были закрыты, губы шевелились, воздух вокруг дрожал и искрился, как перед грозой. Их магия — тусклая— тянулась к животу Кэролайн, к мониторам, к стенам, пульсируя в такт общему ритму.       — Что они делают? — голос Дианы прозвучал глухо.       — Создают магический источник, — ответил Стефан, не отрывая взгляда от стекла. — Большой. Снаружи. Чтобы близнецы почувствовали его и захотели родиться. Иначе они будут сидеть внутри, пока не высосут Кэролайн досуха. Для этого нужны все еретики.       — Это сработает?       — Кай уверен.       Стефан сжал кулаки так, что костяшки побелели.       — Аларик должен быть здесь. Это его дети.       — Аларик? — Диана повернулась к нему. — Где он?       — Застрял в пробке, — Стефан помолчал, потом добавил тише: — Кай подстроил. Я уверен. Ты поэтому молчишь? Позволяешь ему делать всё, что он хочет?       Взгляд Дианы скользнул по операционной — и остановился. На столике у изголовья Кэролайн лежал предмет. Он не походил на медицинский инструмент. Не походил ни на что в этой стерильной комнате. Тонкая серебряная цепь — каждое звено выковано вручную, с замысловатыми узорами, как у ювелиров прошлого века. В центре — тёмный камень, почти чёрный, но внутри него пульсировал багровый свет. Живой. Как сердце, как глаз, который смотрит на мир.       Артефакт.       Диана смотрела на цепь, и время замедлилось. Стекло холодило ладонь. В ушах застучало собственное сердце. И вдруг — как будто кто-то нажал кнопку — перед глазами всплыло не операционная, а старый парк. Дуб н площади, скамейка под ним, солнечные блики на листьях. Мэри-Лу сидела рядом. Ее голос — «Цепь не убивает, Диана. Она связывает. Волю ребёнка — с волей того, кто активировал артефакт. С первой минуты жизни. Малыш даже не знает, что он не свободен. Думает, что сам так хочет. А на самом деле… его хочет кто-то другой.»       Воспоминание схлопнулось, как мыльный пузырь. Диана моргнула. Операционная снова перед ней. Цепь на столике пульсировала чаще, камень разгорался, багровое свечение стало ярче, заметнее.       — Это не источник, — выдохнула она. — Он не источник создаёт.       — А что? — Стефан не понимал.       — Цепь. — Она сжала стекло пальцами, костяшки побелели. — Он хочет привязать близнецов к себе. Навсегда. Чтобы они даже не знали, что их воля — не их. С первой минуты жизни.       Стефан посмотрел на неё, потом на цепь, потом на Кая — тот не открывал глаз, его губы всё так же шевелились, лицо было спокойным, почти безмятежным.       — Мы должны остановить его.       — Не сейчас. Кэролайн умрёт.       Диана закрыла глаза на секунду — и тут же перед ней встал сон. Веранда, увитая плющом, запах полыни и воска. Тётя Маргарет в широкополой шляпе, её карты Таро, её хрипловатый, насмешливый голос:       «Коснись той, кто тянет. Направь поток. Кольцо разомкнётся.»       Она открыла глаза. Решение пришло не умом — всем телом, каждой клеткой, которая помнила его руки, его губы, его шёпот «я не разрешал». Она знала, что должна сделать.       — Я войду, — сказала она.       — Диана…       — Присмотри за коридором. Никого не впускай.       Диана не ждала ответа. Толкнула дверь операционной — та открылась бесшумно, как в фильме ужасов, и она скользнула внутрь.       Внутри операционной было холодно, несмотря на лампы, и пахло кровью, дезинфекцией и озоном — запахом магии, которая текла по замкнутому кругу. Кай, Валери, Бо, Мэри-Лу стояли, взявшись за руки, их веки были опущены, дыхание почти не ощущалось, они казались статуями, живыми, но не здесь. Их магия пульсировала, соединяя их в единую сеть. Диана шла вдоль стены, стараясь не дышать, не шуметь. Врачи не поднимали голов — они уже зашивали разрез на животе Кэролайн, игла входила в кожу, нить за нитью, механически, бездумно. Никто не заметил Диану, никто не окликнул её.       Она остановилась за спиной Мэри-Лу. Та была ближе всех к столику с цепью. Камень уже не просто пульсировал — он горел, багровый, как раскалённый уголь, и вокруг него плавился воздух.       Диана смотрела на профиль Мэри-Лу — спокойный, безмятежный, ресницы не дрожали. Она не знала, что сейчас произойдёт.       — Прости, Мэри, — прошептала Диана, хотя губы почти не шевелились.       И дотронулась до плеча Мэри-Лу.       В тот же миг мир схлопнулся до одной точки. Диана закрыла глаза и увидела магию — золотые нити, тянущиеся от Кэролайн к близнецам, от близнецов к артефакту, от артефакта к Каю, от Кая к Мэри-Лу, от Мэри-Лу к Валери, от Валери к Бо. И обратно.       Замкнутый круг. Идеальный. Для Кая.       «Направь поток», — сказал голос Маргарет.       Диана сосредоточилась. Мысленно коснулась сознания Мэри-Лу — не словами, волей, тем тёмным, горячим, что поднималось из пустоты, которую она носила в себе. Приказала: тяни из Бо. Бо — из Валери. Валери — из Кая. Кай — обратно из Мэри-Лу.       Магия дёрнулась, как зверь, которого тронули не вовремя. Сифоны не должны были тянуть друг из друга — это было против их природы, против законов, которые они знали с детства. Но Диана не отпускала. Она сжимала пальцы на плече Мэри-Лу, чувствовала, как та вздрагивает, как её магия сопротивляется, путается, рвётся.       Она не знала, работает ли это. Пальцы на плече Мэри-Лу дрожали. В голове билось: "А если я их всех убью? А если Кэролайн умрёт из-за меня?" Но магия уже текла, и остановиться было страшнее, чем продолжать.       Тяни. Я сказала.       Поток перевернулся.       Сначала изменилось дыхание Мэри-Лу — оно стало глубже, словно ей не хватало воздуха. Её веки дрогнули, но не открылись. А потом её магия резко развернулась и вонзилась в Бо, стоящего справа.       Бо дёрнулся всем телом, как от удара током. Его глаза распахнулись — пустые, белые, без зрачков. Он не закричал, но его горло издало низкий, гортанный стон. Пальцы, сцепленные с Мэри-Лу и Валери, побелели, костяшки выступили, как наковальни. Его магия хлынула наружу, впитываясь в Мэри-Лу, и он почувствовал, как внутри него образуется пустота. Не та, к которой он привык. Другая — болезненная, высасывающая. Но прежде чем пустота успела разрастись, его собственное сифонство сработало на автомате: он начал тянуть магию из Валери.              Валери вздрогнула, её губы побелели. Она не открыла глаз, но её лицо исказилось — не от боли, а от неожиданности. Она никогда раньше не чувствовала, как её магию вытягивает другой сифон. Это было похоже на то, как если бы кто-то перехватил её дыхание, а потом заставил дышать заново. Её тело напряглось, магия послушно перетекла в Бо, а следом — из неё самой потянулись нити к Каю.       Кай открыл глаза.       Не постепенно — рывком, как будто его выдернули из транса ударом под дых. Его взгляд был мутным, расфокусированным, но через секунду он нашёл Диану. В его зрачках отражались золотые искры — его собственная магия, которую Валери вытягивала из него.       Краем сознания, сквозь боль и напряжение, она заметила, как дёрнулся Кай. Его глаза распахнулись — в них мелькнуло удивление, смешанное с яростью. Таким она его ещё не видела: растерянным. И где-то глубоко, в той части себя, которую она сама боялась признавать, пронеслось: «Я хотела увидеть его лицо в тот момент, когда его многомесячный план рухнет. Это было почти сексуально.»       — Что… — прохрипел он.       Но договорить не успел. Его магия, холодная, всегда такая послушная — вдруг рванулась из него не по его воле. Валери тянула сильно, жадно, и Кай почувствовал, как внутри него, в той пустоте, которую он выстраивал годами, образуется новый вакуум. Не пустота, а дыра, которую нечем заполнить.       А потом его собственное сифонство, подчиняясь инстинкту выживания, развернулось и вцепилось в Мэри-Лу.       Круг замкнулся.       Не так, как он хотел. По-другому.       Мэри-Лу вытягивала из Бо, Бо из Валери, Валери из Кая, Кай обратно из Мэри-Лу. Магия не поступала из внешнего источника — она перетекала по кругу, как вода в замкнутой системе, никуда не уходя, ниоткуда не прибывая. Каждый тянул из другого, и каждый терял ровно столько, сколько получал. Это было больно. Невыносимо. Как если бы у них вырвали сердце и тут же вставили чужое, которое не приживалось.       Бо застонал сквозь зубы, его ноги подкосились, но он устоял. Валери застонала — тихо, без звука, только слёзы текли по её щекам, смешиваясь с потом. Мэри-Лу дышала тяжело, прерывисто, её магия пульсировала, как второй пульс.       Кай не двигался. Он смотрел на Диану.       — Ты… — выдохнул он, и в его голосе не было привычной усмешки. Только голое, незащищённое непонимание. — Ты заставила их… заставила нас…       Она не ответила. Только сжала пальцы на плече Мэри-Лу, направляя поток, не давая ему рассыпаться.       Цепь на столике вспыхнула — белым, ослепительным светом, который на секунду заставил всех зажмуриться. Камень в центре треснул, и трещина побежала по его поверхности, как паутина. Осколки разлетелись веером, звеня по кафельному полу. Серебро расплавилось, закапало вниз, шипя, как змея, и оставляя на белой плитке чёрные подпалины.       Артефакт умер.       Воздух в операционной стал другим — не электрическим, а просто… пустым. Как будто кто-то выключил невидимый генератор.       Магический круг разжался. Сифоны отпустили руки — не одновременно, кто-то первым, кто-то последним, — и все пошатнулись. Бо упал на колени. Валери прислонилась к стене, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Мэри-Лу открыла глаза, посмотрела на Диану — не зло, не благодарно, а как-то потерянно.       Кай стоял прямо. Его лицо было белым, как бумага, но он не согнулся. Он смотрел на Диану, и в его взгляде была ярость, непонимание, и что-то ещё, чему она не решалась дать имя: уязвимость? Поражение?       — Ты… — прохрипел он.       — Я, — ответила она, и её голос не дрогнул.       В этот миг операционную наполнил первый крик новорождённого. Резкий, требовающий, живой. За ним — второй, чуть тише, но такой же упрямый. Близнецы родились.       Всё смешалось. Врачи забегали, сёстры засуетились, мониторы заверещали. Диана отступила к стене, прижалась спиной к холодному кафелю. Её руки дрожали, колени подкашивались. Воздух в операционной был спёртым, пахло кровью и расплавленным серебром. Диана выдохнула — и не поняла, задерживала ли дыхание всё это время. Она смотрела на расплавленный металл на полу, на осколки камня, на еретиков, которые медленно приходили в себя.       Она подняла глаза. Он уже смотрел на неё. Не отводил взгляд. В его глазах — всё: ярость, пустота, и то, что он никогда не назовёт.       Она первая отвела взгляд.       Кай всё ещё стоял, не двигаясь. Его челюсть была сжата, кулаки побелели. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Или — будто навсегда запоминал. Свет от лампы падал на его лицо косо, и одна половина была в тени — как он сам.