Часть 37 Пришло время исполнить предназначение

I used to love her, but I had to kill her I had to put her six feet under And I can still hear her complain... I used to love her, hm yeah, but I had to kill her I knew I'd miss her so I had to keep her She's buried right in my backyard

Guns N' Roses, "Used to love her"

      — Дочь, — голос Джулиана разлился по площади, густой, как дым от костров, где жгли мусор и старые шины. Он стоял у крыльца «Мистик Гриля», опершись на перила, и говорил так, будто обращался не к ней, а к чему-то древнему, спящему. — Пора тебе исполнить твоё предназначение.       Тишина. Кай не вышел из тени. Только его голос — низкий, спокойный, почти ленивый:       — Ну наконец-то. — Пауза. — А то я уже заскучал.       Диана смотрела на Джулиана. Секунду. Две.       Где-то за спиной толпа взревела — новый бой, новая кровь. Кто-то крикнул «держи его!», кто-то засвистел. Свет от фонарей дрожал, размазанный по лужам, как масло по сковороде.       — Что? — голос сел, осел под рёбра. — Какое ещё предназначение?       Джулиан не ответил. Он перевёл взгляд на ринг — туда, где Сэм навалился на Деймона, прижимая его лицом к мокрому асфальту. Красный неон «Мистик Гриля» падал на них косыми полосами, делая кровь чёрной.       Рука вампира скользнула в грудь брата. Медленно. Почти нежно. Как нож в масло, как пальцы в перчатках, когда хирург достаёт пулю, не торопясь, смакуя каждое движение. Деймон замер. Выгнулся. Из горла вырвался хрип — не крик, не стон, а что-то среднее, сдавленное, похожее на звук, с которым ломается мебель в соседней квартире, когда уже слишком поздно стучать.       — Нет! — Диана рванулась вперёд, но байкеры держали крепко. Пальцы — как стальные прутья, впившиеся в локти, в плечи, в саму кость. Она дёрнулась ещё раз. Бесполезно. Только ткань куртки затрещала по шву.       — Ты согласна или нет? — спросил Джулиан. Он даже не смотрел на неё. Глаза — на ринг, где асфальт темнел от крови. — Времени мало.       — На что?!       Тишина. Не та, что бывает в комнатах. Уличная. Гулкая, пропитанная криками, музыкой, запахом жареного теста и бензина. Но между ними — только пустота, плотная, как вода перед грозой. Неон мигнул.       Где-то завыла сирена — далеко, чужая, как будто в другом мире, где люди ещё могут кого-то спасти.       — Отдать свою магию, — произнёс Джулиан, поворачиваясь к ней. В его глазах не было ничего. Ни сострадания, ни злости, ни даже той усталой жестокости, что была раньше. Пустота. Такая глубокая, что в ней можно утонуть, как в проруби. — Полностью. Высвободить её до последней капли.       Он сделал шаг к ней. Ботинок хрустнул по битому стеклу — кто-то разбил бутылку у крыльца.       — Ты родилась не для того, чтобы жить, Диана. Ты родилась, чтобы спасти. И сейчас твой час.       Слова упали между ними тяжело, как камни в болото. Без всплеска. Просто — исчезли. Толпа за спиной снова взревела. Кто-то выиграл. Кто-то проиграл. Кто-то кричал «убей его!».       Диана не дышала. Потом выдохнула — резко, коротко, как будто её ударили в солнечное сплетение.       Капля дождя упала на щёку Дианы. Холодная. Одна. Потом вторая. Началось.       — Зачем тебе моя магия? — спросила она. Голос ровнее. Только на висках пульсировало — тупо, гулко, в такт каплям. — Ты не сифон. Ты не можешь её забрать.       — Я могу, — ответ не из темноты — из-за её спины, где он стоял всё это время, молчаливый, засунув руки в карманы, прислонившись к столбу с треснувшей афишей.       Кай вышел в свет фонаря. Волосы намокли, прилипли ко лбу. Он выглядел уставшим. Злым. И чуть живым.       — Не напрямую, — он качнулся с пятки на носок. Подошва хрустнула по гравию. — Через ритуал. Твоя магия перетечёт ко мне, а я — направлю её куда нужно. Джулиану — для снятия метки охотницы. — Он кивнул в сторону Джулиана, потом прижал руку к груди, театрально, с лёгким поклоном. — Себе — для... удовольствия. Все при делах. Благотворительный вечер в мою честь. Только без шампанского и фуршета. И без твоего братца, который, кстати, сейчас умрёт.       — А если я не соглашусь? — голос Дианы сел.       — Ритуал требует добровольной жертвы, — Кай пожал плечами. — Так что нет, не получится. Нельзя просто взять и вытянуть из тебя силу. Поверь, я пробовал. Твоя магия не отдаётся силой. Только по собственному желанию. — Он помолчал. — И Деймон умрёт. Я останусь без источника. Джулиан — с меткой. И все мы разбежимся по своим углам. Он зевнул, прикрывая рот ладонью, как будто всё это было ужасно скучно. — Скучно.       Кай произнёс это так, будто обсуждал отменённый концерт или дождливую погоду. Но его пальцы в карманах сжались в кулаки. Диана видела. По напряжённой линии плеч. По тому, как он не смотрел на неё, когда говорил про «разбежимся».       Он усмехнулся — криво, с той самой своей ленивой, опасной интонацией. Усмешка не коснулась глаз. Диана это заметила.       Диана смотрела на него. Долго. Под дождём, который становился сильнее. Капли стекали по его лицу, по скулам, с подбородка — падали на куртку, на землю, смешивались с грязью и чужой кровью на асфальте.       — И я умру, — сказала она. Тихо. Не вопрос — факт, который повис в воздухе, как запах гари после костра, когда уже ничего не спасти, но всё ещё стоишь и смотришь.       Кай несколько секунд не отвечал. Только смотрел на неё снизу вверх и молчал.       Дождь стучал по железным крышам — дробно, нервно, как пальцы по столу в приёмной перед смертным приговором.       — Вероятнее всего, — сказал он наконец. — Но ты же хотела быть полезной, Сальваторе? — он наклонил голову. Свет фонаря упал на его лицо косо, разрезая пополам. — Вот он. Твой звёздный час.       Диана не отвела взгляда. Она смотрела на него, и дождь стекал по её лицу, смешиваясь со слезами, которые она не разрешала себе пролить.       Ветер ударил в вывеску «Мистик Гриля». Старое железо заскрипело, застонало.       Диана выдохнула.       Дождь лил стеной. Холодные, тяжёлые струи хлестали по лицу, по плечам, затекали за воротник, смешивались с кровью на асфальте и растекались по лужам мутными, ржавыми разводами. Свет фонарей дрожал, расплывался в этой воде масляными пятнами, и вся площадь казалась зыбкой, ненастоящей — как сон, от которого не проснуться.       Диана стояла, чувствуя, как вода стекает по спине, как футболка прилипает к лопаткам, как волосы тяжелеют и лепятся к вискам. Сжатые кулаки дрожали — не от холода. От усталости. От всего.       В груди — пусто. Не боль. Не страх. Тяжесть. Как будто кто-то положил на рёбра мешок с мокрым песком и забыл убрать.       Она смотрела на Деймона. Он не двигался. Рубашка — тёмная, прилипла к телу. Кровь текла по животу, смешивалась с дождём, и уже нельзя было понять, где красное, где чёрное.       Перед глазами — Деймон. На коленях. Пепел. Имя "Елена" на его губах.       Она знала эту пустоту в его глазах. Потому что носила такую же.       Холод пробежал по спине.       Он не выживет, — подумала она. — Не без неё.       Она перевела взгляд на Кая. Он стоял в тени, ждал.       А без меня — выживет. Я сильнее. Я всегда была сильнее.       Она сжала кулаки за спиной. Ногти впились в ладони — больно, остро.             Я не хочу умирать. Но если он умрёт — я не прощу себе. Никогда.       От меня всегда чего-то хотят.       Деймон — чтобы была сильной. Стефан — чтобы понимала. Отец — чтобы меня не было. Джулиан — магию.       А Кай?       Она перевела взгляд на него. Он стоял в тени, под козырьком закрытой закусочной. Руки в карманах, плечи напряжены. Не просил. Не требовал. Только смотрел — тяжело, устало, с той странной, нечитаемой усмешкой, которая никогда не касалась глаз.       Что ему нужно? Магия. Та, которую он не мог забрать силой. Та, которую она должна отдать сама.       И, возможно, это всё.              А возможно — нет.       Но выбора не было.       Деймон умирал. Дождь не прекращался. А она просто устала.       Устала быть жертвой. Устала быть оружием. Устала, что каждый хотел от неё кусок. Капли стекали по её лицу, по щекам, по подбородку. Она не вытирала их. Не плакала.       Просто дышала — глубоко, тяжело, как перед прыжком в ледяную воду.       — Я согласна, — сказала она. Голос ровный, но сорвался на последнем слоге. — Сними иллюзию..              Слова вышли сами. Она не узнала свой голос — чужой, с хрипотцой, как после долгого молчания. Кулаки за спиной разжались. Пальцы дрогнули, выпрямились. Будто отпускали что-то, за что держались годами.       — Хорошо, — ответил Кай. — Я сегодня добрый. Праздник, наверное.       

***

      Особняк Сальваторе встретил их тишиной. Тяжёлой, старой, пропитанной пылью, дождём и сотнями невысказанных слов. Где-то в коридоре скрипнула половица — то ли ветер, то ли дом вздыхал, впуская их внутрь. Кай прошёл в гостиную, не глядя на Диану. Закатал рукава куртки.       На столе уже лежали свечи, какие-то травы, старая книга в кожаном переплёте — он подготовил всё заранее. Или не он. Не важно. Диана стояла у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрела, как он раскладывает инструменты. Спокойно. Деловито. Будто это был не ритуал, который мог её убить, а очередное заклинание, очередной эксперимент, очередная грань, которую он переступал, не оборачиваясь.        Джулиан опустился в кресло у камина. В руке — бокал с виски. Он не пил. Смотрел на огонь — на сырые дрова, которые шипели, дымили, но никак не разгорались.       — Пятьсот лет, — сказал он негромко. — Я носил это проклятие пятьсот лет.       Диана повернула голову.       — Её отец был из Братства Пяти. Охотников на вампиров. Я тогда не знал. И просто охотился.       — Я внушил ей, — Джулиан посмотрел на свои руки, на багровую метку, пульсирующую под ключицей. — Заставил убить собственного отца. Думал — это спасёт. Думал — я выйду сухим из воды. Но проклятие Братства не прощает. Когда её отец упал, метка перешла на нее.       И с тех пор она преследует меня. Охотница. Рейна. Бессмертная. Неумолимая. Как время.       Кай не обернулся. Продолжал раскладывать травы — сухие, пахнущие полынью и чем-то горьким.       — В одна тысяча девятьсот третьем, — продолжил Джулиан, — мы выходили из паба. Бо, Мэри-Лу, Нора, я. Не помню, что праздновали. Наверное, просто были живы. Она напала из темноты. Не на меня — на Бо. Клинок прошёл через шею. С тех пор он не говорит.       Он поставил бокал. Не допил.       — Метка закрылась сама. Я не знаю, как. Может, времени прошло слишком много. Может, Братство ослабло. Но теперь она снова открылась. Кто-то выпустил Охотницу. И она идёт по следу. Сначала Бо. Потом я. Потом все, кто носит эту метку.       Диана слушала. Дождь за окном не стихал.       — И при чём здесь я? — спросила она.       — При том, — Джулиан поднял на неё глаза, — что земная магия не действует на метку. Ни на Охотницу. Они из другого мира. Другой системы. А ты — тоже.       Кай наконец обернулся. В руках — старый, потускневший амулет.       — В ночь, когда ты падала комета, — сказал Джулиан. — «Слеза Лилит». Редкая. Она прошла сквозь атмосферу, и её частицы осели в земле, в воде, в воздухе. И в тебе. Твоя магия — не от Земли. Не от крови. От кометы.       — Я родилась, чтобы снять проклятие? — голос Дианы был ровным. Слишком ровным.       — Ты родилась случайно, — ответил Джулиан. — Но оказалась единственной, кто может это сделать.       Диана стояла, чувствуя, как дождь стучит по крыше, как огонь в камине никак не разгорается, как внутри — пусто. Не боль. Не страх. Тяжесть. И где-то далеко — обида. На него. На себя. На то, что всё всегда так.       — Лили нет, — сказала она. — Ты поэтому сдался? Потому что её нет?       Джулиан не ответил. Отвернулся к огню.       — Лили любила тебя, — сказал он, не глядя на неё. — Не за предназначение. Не за магию. Просто — любила. Я не умел так. Я умел только искать. Искать способ снять проклятие. Искать ту, кто поможет. Искать смысл.       Он помолчал. Взял с каминной полки бокал, сделал глоток. Не допил.       — А когда нашёл — было уже поздно.       Он повернулся к ней. В его глазах — не боль, не раскаяние. Пустота. И какая-то странная, тяжёлая усталость.       — Ты моя дочь, Диана, — сказал он. — Это ничего не меняет.       Она смотрела на него. Не дышала.       — Если я не сниму метку — я умру. Не сегодня, так завтра. Охотница найдёт меня. И Бо, и Мэри Луизу. И всех, кто носит эту метку. — Он шагнул к ней. — Если я сниму — умрёшь ты. Возможно.       Он наклонил голову, разглядывая её, как будто видел впервые. Или — как будто прощался.       — Я выбираю себя, — сказал он. — Не потому что я чудовище. А потому что пятьсот лет — это слишком долго, чтобы умирать за кого-то, кого ты не выбирал.       — Трогательно, — Кай приложил руку к груди. — Прямо слеза навернулась. — Он посмотрел на Диану. — Ну что, Сальваторе? Слышала? Ты — случайность, которая оказалась полезной. Такое бывает.       Диана не отвела взгляда.       — Ты не выбирал , чтобы я родилась, — сказала она. — Но ты выбрал меня убить.       Он покачал головой.       — Я не убиваю тебя. Я даю тебе шанс. Такой же, как у меня. Только твой шанс — умереть. Или выжить. Или стать кем-то другим.       Он помолчал. Потом добавил тихо:       — Лили ненавидела бы меня за это.       — Лили нет, — сказала Диана.       — Знаю, — он кивнул. — Поэтому я здесь.       Он поставил бокал на каминную полку. Глухо. Как ставят точку.       — Я пойду разберусь с Деймоном, — сказал он, не глядя на неё. — Чтобы его увели.       Он посмотрел на Кая. Коротко. Холодно.       — Приступай, — бросил он Каю. — Я скоро вернусь.       Джулиан вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, почти вежливым щелчком. Шаги затихли в коридоре.

***

      Кай повернулся к Диане. Его лицо расслабилось — не то чтобы стало добрее, а так, будто он снял маску «серьёзного парня», которую носил при Джулиане, и надел свою — привычную, лениво-опасную.       — Ну что, Сальваторе, — сказал он, растягивая слова, — готова к великому предназначению? Звучит пафосно, да? Я тоже так считаю.       Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину, как профессор перед лекцией. Остановился у камина, пнул сырое полено. Оно не загорелось — только зашипело.       — Джулиан, кстати, молодец. Придумал историю про «спасти мир» и «проклятие длиной в пятьсот лет». — Кай усмехнулся, глядя на тлеющие угли. — Красиво. С надрывом. Я бы сказал, что он талантливый сказочник, если бы не знал, что он в это сам поверил.       Он повернулся к ней. Усмешка стала мягче. Не такой колючей.       — А вот что он связал свою жизнь с Лили... — он покачал головой, но в его голосе проскользнуло что-то странное. Не насмешка. Почти... одобрение. — Добровольно. Зачем-то. И ему понравилось.       Он замолчал. Посмотрел в огонь. В его глазах отражались пляшущие языки пламени — и какая-то мысль, которую он не решался произнести вслух.       — Представляешь? — повторил он тише. — Понравилось быть привязанным.       Он усмехнулся — но теперь это была не насмешка над Джулианом. Он усмехался чему-то своему. Чему-то, что только начинал понимать.       — У каждого свои странности, — сказал он. — Некоторые любят кофе с молоком. Некоторые — добровольные кандалы.       Он замолчал. Посмотрел на свои руки. Потом — на неё. Быстро, как будто не хотел, чтобы она заметила.       — Я, кажется, начинаю понимать, о чём он говорил. — Он уселся на стол — импровизированный алтарь, где раскладывал травы.       Кай повернулся к ней. В его глазах — не насмешка. Не холод. Что-то новое. Что-то, чему он сам не решался дать имя.       Диана выдохнула. Медленно. До конца. Как перед ударом.       — Ты. — Вдох. — Выпустил. — Вдох. — Охотницу. — Глаза в глаза. — Паркер.       Кай замер на секунду. Потом усмехнулся — широко, довольно.       — А ты догадливая, Сальваторе. — Он пожал плечами. — Ну да. А что?       — Зачем?       Он наклонил голову, разглядывая её с ленивым любопытством.       — Чтобы ты выполнила предназначение, — он сделал паузу, как будто смаковал слово, — очевидно же. — Кай усмехнулся. — Будешь полезной. — Он пожал плечами, его ноги мерно раскачивались, не доставая до пола. — Только не надо на меня так смотреть. Все люди к этому стремятся. — Он наклонил голову к плечу, глядя на неё с притворным сочувствием. — Ты должна быть мне благодарна.       Она смотрела на него. Словно он ударил её. Не больно — оскорбительно.       Благодарна? За что? За то, что он загнал меня в угол? За то, что я сейчас умру? За то, что он сделал меня пешкой в своей игре?       Внутри поднялась волна — не страха. Не злости. Горечи. Той самой, которую она так долго прятала.       Она не сказала ни слова. Только усмехнулась.       Кай щёлкнул пальцами — и вокруг Дианы вспыхнули свечи. Не магия, а так, для эффекта. Потому что он любил эффекты.       Диана стояла в центре круга. Руки были связаны за спиной — не верёвками, а чем-то невидимым, плотным, как резина. Магия Кая. Она чувствовала её — холодную, скользкую, чужую. Волосы рассыпались по плечам, падали на лицо. Она не сопротивлялась. Даже не пыталась. Только дёрнула запястьями — проверяя, как туго.       Она сжала кулаки за спиной. Ногти впились в ладони — больно, остро.       Не показывай. Он только этого и ждёт.       — Слабовато, Паркер, — сказала она. — Настоящий еретик привязал бы покрепче.       Кай спрыгнул со стола. Приземлился бесшумно, как кошка, которую никто не учил, но у неё получилось. Подошёл к ней. Остановился в шаге. Так близко, что она чувствовала запах дыма от камина и чего-то горького — может, той самой ампулы, которую он держал в кармане.       Он чувствовал, как кровь быстрее бежит по венам, когда она смотрит на него в упор. Не страх — вызов. И это... это было лучше любого убийства. Он хотел её не просто подчинить — он хотел увидеть, как она сломается. И боялся, что она не сломается. Боялся, что она сломает его.       — Ты сейчас, возможно, умрёшь, Дай-а-ана, — произнёс он, растягивая это имя, как жвачку. Каждый слог отдельно, с наслаждением. — И даже не скажешь ни одной колкости? Ни одного «Паркер, ты идиот». Ничего. — Он прижал руку к груди. — У меня мурашки.             Диана молчала. Не плакала. Не кричала. Не пыталась броситься с кулаками. Просто смотрела — как тогда, в баре, вся в крови. Как на равного.       И это бесило. Потому что он знал этот взгляд. Сам так смотрел. Когда его запирали в подвале. Когда отец называл ошибкой. Ни страха. Ни мольбы. Только тишина. И она там — за этой тишиной.       Ты… ты же должна меня ненавидеть. Должна орать, плеваться, проклинать. Чтобы я знал, что ты не такая, как я. А ты… ты молчишь. Потому что понимаешь. Потому что ты такая же.       Он сжал ампулу в кармане. Пальцы дрожали — от злости, от чего-то ещё, чему он не давал имени.       — Так ничего не скажешь? — спрашивает он вслух, и голос звучит почти просительно. Почти жалко. — Ни «ты больной ублюдок»? Ни «я тебя ненавижу»?       — Я могла бы сопротивляться. Могла бы просить пощады. Но знаешь, что смешно? Мне интересно, что будет дальше. Даже если это конец. Особенно если это конец.       Кай замер.       Особенно если конец. Она не боится. Даже сейчас. Даже когда у мня ампула в кармане. Она смотрит на смерть как на… развлечение. Как я сам.       Он ненавидел это. И не мог отвести взгляд.       — Ты… — начал он и запнулся. Не нашёл слов. Впервые в жизни.       Отвернулся, провел рукой по лицу. Усмехнулся — криво, зло, на себя.       Он злится. Не на меня. На себя. Потому что я сломала его цепь. Потому что он не ожидал, что кто-то сможет.       Она смотрела на него — на его театральную усмешку, на руки, которые он то засовывал в карманы, то вынимал. Он нервничал. Она видела.       Конечно, он хочет меня убить. Я разрушила его план. Артефакт, над которым он работал неизвестно сколько, — в осколках. Близнецы свободны. Он в ярости. И если бы я была на его месте, я бы тоже…       — Давай уже быстрее. Меня ждут в аду. Говорят, там вечеринка. — Она пожала плечами. Движение вышло коротким — магия мешала.       На его месте я бы тоже..., — пронеслось в голове. И это было честно. И это было страшно.       Кай замер. Потом закусил нижнюю губу. Потом усмехнулся — криво, с тем самым надрывом, который делает его одновременно страшным и почти живым.       — Вечеринка? — переспросил он. — Без меня? Невежливо.       Он шагнул ещё ближе. Его лицо почти касалось её. Дышать стало тесно.       — Знаешь, что самое смешное? — спросил он тихо. — Ты умираешь за брата. За Деймона.       Он сделал паузу. Посмотрел на неё — не насмешливо, а как-то тяжело, устало.       — Вы с ним так похожи, — сказал он. — Деймон вечно спасает Елену. Жертвует собой. Себя не жалеет. А ты… — он покачал головой, — ты такая же. Готова умереть за брата, который даже не знает, что ты здесь.       Он усмехнулся — но усмешка вышла кривой, почти злой.       — Знаешь, чем это кончается? Он всё равно её теряет. Или она его. Или они оба сходят с ума. А ты… ты просто исчезнешь. И никто даже не вспомнит, что ты была. Даже как-то обидно.       Он театрально вздохнул.       — Ты этого хочешь? — спросил он. — Стать ещё одной героической жертвой? Ещё одним Деймоном Сальваторе, который сгорает за других?       Диана смотрела на него. Не отвечала.       — Нет, — сказал он за неё. — Ты не хочешь. Ты просто не знаешь, как по-другому.       — Он поднял руку и коснулся её носа указательным пальцем — легонько, как кнопку нажимают. — Ути-пути. Как мило. Готова сложить голову на алтаре семейной любви.       — Убери руку, — тихо сказала она.       Не просьба. Не мольба. Приказ. Тот, который не обсуждают.       Он не убрал. Только усмехнулся шире.       — А прошлой ночью тебе нравилось, когда я трогал тебя, Сальваторе. Ты хотела. Я чувствовал.       Она не отвела взгляд. Только усмехнулась — уголком губ, холодно.       — Прошлой ночью я была свободна. — Она дёрнула запястьями, показывая на путы. — Сейчас — нет.       Пауза.       — Не путай желание с отсутствием выбора.       Кай замер. Смотрел на неё.       Она не отвела глаз. Не моргнула.       Тишина стала плотной, почти осязаемой.       — Не волнуйся, — сказал он. — Я передам Деймону привет. Лично. Расскажу, как ты умирала за него. Чтобы он знал. И чтобы ему было… приятно. Пусть знает, какой он ценный. Может, начнёт себя лучше вести.       Она смотрела на него. Не отводила взгляда.       — Не смей, — сказала она. Голос дрогнул. — Не смей ему говорить. Ни слова.       Кай замер. Потом усмехнулся — довольно, почти торжествующе.       — Ах вот оно что, — протянул он. — Ты боишься не за себя. За него.       Она сжала челюсть.       — Просто… не надо.       Она замолчала. Поняла, что сказала лишнее.       Кай улыбнулся — той самой улыбкой, от которой хотелось его ударить.       — Уже поздно, — сказал он. — Я всё равно передам.       Он убрал руку. Посмотрел на неё — долго, изучающе. Потом развернулся, прошёлся по комнате, остановился у окна. Лбом прижался к стеклу — на секунду, не дольше. И вернулся.       — Знаешь, я тут подумал, — начал он, крутя в пальцах ампулу. — Твоя магия — как запертая комната. А я обожаю взламывать замки. Просто процесс.             — Обещаю, будет больно. Но ты же любишь боль, правда? Уитмор научил.       Диана побледнела. Он заметил — и вдруг перестал улыбаться. Смотрел на неё серьёзно, изучающе. Тишина повисла в комнате, плотная, как перед грозой.       — Шучу, — сказал он наконец. Голос ровный, без обычной игривости. — Не любишь.       Она выдохнула. Не поняла, что задерживала дыхание.       — Но потерпишь. Ты же сильная. Да?       — Сильная, — сказала она. — В отличие от тебя. Ты — предсказуемый.       Он замер.       — А предсказуемость, Паркер, — это не сила. Это слабость. — Она провела большим пальцем по своему запястью, там, где он сжимал прошлой ночью. Не глядя. Автоматически. —То, по чему тебя вычисляют. То, что делает тебя… обычным.       «Предсказуемый».       Слово кольнуло под рёбра. Он привык, что его боятся. Ненавидят. Считают безумцем. Но чтобы считали предсказуемым — таким, чьи ходы можно просчитать, чьи реакции можно угадать — это было хуже. Это значило, что он не уникален. Что он — как все. Что его можно просчитать. Остановить.       Кай усмехнулся — слишком быстро, слишком наигранно. Но она заметила, как на секунду его глаза потеряли фокус. Как пальцы дрогнули.       — Предсказуемый?! — он рассмеялся — громче, истеричнее, чем нужно. Смех ударился в стены, в высокие потолки, в камин, который никак не разгорался. И так же внезапно смолк. Лицо стало пустым, почти скучающим, как у человека, которому надоела собственная шутка. — Обидно. Я считал себя оригинальным.       — У тебя был шанс, — она не отвела взгляда. — Но ты выбрал старые песни. Угрозы. Шантаж. Ритуалы, которые придумали до тебя. Скучно.       Он сжал челюсть.       — Ладно. Извини, малышка. — Он развёл руками, как фокусник после неудачного трюка. — Ничего личного.       Диана усмехнулась. Не смиренно — зло.       — Врёшь, — сказала она. — Это всегда личное.       Вдруг она дёрнулась. Не думала. Не решала. Тело — быстрее. Головой. В его лицо. Хруст. Кровь на губах. Своя. Чужая. Не важно.       Хорошо. Хоть что-то настоящее.       Кай отшатнулся, не ожидая.       — Это тебе, — прошипела она. — За цепь. За близнецов. За всё.       Кровь потекла по его губе. Он провёл языком, слизнул. Посмотрел на её губы — разбитые, в крови. Своей. Чужой.       «Моя», — подумал он. И сам испугался этой мысли.       Она ударила. Кровь. Боль. И где-то под рёбрами — странное, почти болезненное удовлетворение. Он улыбнулся — впервые за этот ритуал не наигранно. Вот она. Настоящая. Та, которую он искал. Та, которую не может отпустить       — Больно, — сказал он. — Но приятно.       — Я не для твоего удовольствия, — она смотрела на него, не отводя взгляда. — Запомни.       Кай отшатнулся, замер. Посмотрел на неё — не зло, не насмешливо. С уважением.       — Вот теперь ты похожа на себя, — сказал он.       Что-то мелькнуло в его глазах — удивление? Восхищение? Она не успела разобрать.       Он усмехнулся.       — Может быть, даже буду скучать, — сказал он. — Денек, если делать будет нечего.       Пауза.       — Но не факт.       В его голосе — насмешка. Или нет. Она не могла разобрать.       Кай сунул руку в карман куртки — за ампулой. И вместе с ампулой вытащил фотографии. Две. Они выскользнули из пальцев, упали на пол, перевернулись. Он не заметил. Наклонился поднять — и замер.       Диана смотрела на него. Потом — на пол.       Полароид. Старый, с выцветшими краями. Парк динозавров — тот самый, что был в мире-тюрьме? На картинке — она. Улыбается. По-настоящему, беззащитно, без маски. Лицо расслаблено, глаза щурятся от солнца. Она не помнила этого момента.       Рядом — вторая. Они вдвоём. Кай рядом, с лёгкой усмешкой, но усмешка не колючая, а почти живая. И он смотрит не в камеру — на неё.       Диана подняла глаза. Кай стоял неподвижно, сжимая фотографии в пальцах. Лицо — пустое. Слишком пустое.       — Это… — начала она.       — Просто мусор, не успел выбросить — перебил он. Голос ровный, но в нём появилось что-то новое. Не злость. Не боль. Осадок. — Не бери в голову.       Он смотрел на фотографию, где она улыбалась, и знал, что может разорвать её, сжечь, забыть. Он умел это делать — с людьми, с чувствами, с памятью. Это был его инструмент. Но сейчас он не хотел. И это бесило сильнее, чем если бы он просто не знал, как.        Она видела — пальцы сжались сильнее. Он не разорвал их. Вместо этого сунул обратно в карман, резко, скомкав, будто прятал улику.       Она смотрела на него. Долго.       Он не разорвал. Он не смог.       — Не надо, — сказала она тихо.       — Что не надо?       — Притворяться, что тебе всё равно.       Он замер. Посмотрел на неё.       — Ты ничего не знаешь, — сказал Кай.       — Знаю, — она усмехнулась. — Ты бы разорвал, если бы было всё равно.       Он не ответил. Только сжал челюсть.       Она смотрела на него. В глаза, не отводя взгляда.       Я ещё вернусь. И ты пожалеешь.              — Это не важно, — продолжил он, вытаскивая ампулу. Чёрная жидкость внутри мерцала, как ночное небо. — Важно то, что я сейчас введу тебе это и смогу забрать твою магию. И мы наконец узнаем, из чего ты сделана, малышка.       Он усмехнулся — криво, пусто. Привычная маска. Та самая, за которой он прятался годами. Игра. Потому что если не играть — придётся признать, что ему страшно. Что он не хочет этого делать. Что она — единственная, кто видит его настоящим, и он не готов это потерять.       — Спойлер: из космического мусора и сарказма.       Он подбросил ампулу, поймал. Улыбнулся шире, чем нужно. Слишком театрально.       — Получается, я убью тебя твоей же магией, — сказал он. В голосе была притворная насмешка. Он поднял свободную руку и покачал ладонью в воздухе — как весы, которые никак не могли застыть. — Это смешно? Ой. Или грустно?       Он посмотрел на ампулу, потом на неё. Она смотрела в ответ. Не отводила взгляд.       — Не могу решить.       Он усмехнулся — но усмешка вышла кривой, почти жалкой.             — Что? — спросил он. — Смешно же?       Диана молчала. Дождь за окном стих. Или ей показалось.       Она хотела закричать. Или заплакать. Или ударить его. Вместо этого — усмехнулась.       — Скучно, Малакай — она пожала плечами. — Я хотя бы предназначение выполняю. А ты? К чему ты стремишься, Паркер? К хаосу?       Он не вздрогнул. Но внутри — в груди, под рёбрами, там, где он привык чувствовать пустоту, — что-то дёрнулось. Как будто его ударили током. Прямо по позвоночнику.       «Малакай, — повторило эхо в голове. — Мал-ла-кай».       Голос отца. Сырой, холодный, из подвала. «Ты ошибка, Малакай. Ты не должен был родиться». Имя, которое должно было означать «ангел», «вестник», — теперь пахло плесенью и страхом.             «Малакай».       Он заставил себя моргнуть. Пальцы сжались в карманах, разжались.                    Кай усмехнулся.       — К свободе.       Она усмехнулась в ответ — горько, устало.       — К свободе, — повторила она. — Это как? Всех убить? Ни к кому не привязываться? Сидеть на крыльце с ружьём и гонять почтальонов?       Он фыркнул — скучающе, как будто она спросила что-то очень глупое. Провёл рукой по волосам, прислонился плечом к стене.       — Твоя версия свободы, — он наклонил голову, разглядывая её, — звучит как скучный выходной в Алабаме.       Он засунул руки в карманы, качнулся с пятки на носок.       — Свобода, Сальваторе, — это когда тебя не пытаются переделать. — Он пожал плечами. — А меня пытались. Я не дал.       Он отвернулся к окну, потом резко обратно.       — К чему ты ведёшь? К тому, что ты меня не переделываешь? Поздно, Сальваторе. Ты уже всё сломала.       — Поэтому ты убил свою семью? — спросила она. Не вопрос — констатация.       Он не ответил сразу. Секунда. Две. Слишком долго для Кая Паркера, у которого всегда готов ответ.       — Поэтому, — сказал он наконец. Голос ленивый, опасный, почти скучающий. — Они хотели, чтобы я стал кем-то другим. А я не хотел. — Он пожал плечами. — И мне было скучно. А они были под рукой.       Он повернулся к ней. В глазах — ленивая усмешка.       — Думал, так и работает, — сказал он, не оборачиваясь. — Убираешь тех, кто ждёт, — и всё. Остаёшься один. Свободный.       Он замер на секунду. Потом усмехнулся — холодно, пусто.       — Просто надоело сражаться за власть. Скучно.             — И ты выбрал.       Он оттолкнулся от стены, прошёлся по комнате. Остановился у камина, пнул догорающее полено. Оно рассыпалось в искры.       — Я выбрал свободу, — он поднял на неё глаза. — Думал, что так и работает. Убираешь тех, кто ждёт, — и всё. Остаёшься один. Свободный. И надоело сражаться со всеми за власть.       — Ты поэтому не можешь остановиться? — спросила она. — Потому что привык убирать тех, кто встаёт на пути?       Он замер на секунду. Потом усмехнулся — холодно, пусто.        — Просто… — он запнулся, — это получается почти так же хорошо, как всё остальное.       Она молчала.       — И всё равно, — добавил он тише, — я бы выбрал то же самое.       Она смотрела на него. Долго.       — А если найдётся тот, кому не надо тебя переделывать? — спросила она. — Тот, кому и так нравится? Что тогда с твоей свободой?       Кай замер.       Не на секунду — на несколько. Слишком долго для человека, у которого всегда готов ответ.       Посмотрел на неё — так, будто она спросила что-то очень сложное на языке, которого он не знает. в этом взгляде было что-то, чего она никогда не видела. Не насмешка. Не холод. Растерянность? Желание, которому он не решался дать имя?       Его пальцы сжались в карманах.       Он открыл рот. Закрыл.              Вдруг он задрал голову вверх, уставился на потолок.       — Трещина. Длинная. Почти до люстры. Интересно, когда появилась? Может, сто лет назад. Может, вчера. Неважно.       Он протянул руку, будто хотел дотронуться, но не достал.       — Забавно, что люди вообще замечают такие мелочи. Смотрят вверх и думают: «Надо бы заделать». А потом не заделывают. И трещина остаётся. Как напоминание. О чём — никто не помнит. Я бы не оставил. Я бы вообще дом спалил. Но это я.       Он опустил голову, посмотрел на свои пальцы, потом на неё.       — О чём это я? Ах да. Говорят, в аду хорошая погода в это время года.       Усмехнулся — криво, почти грустно.       — Проверим?       Кай отступил на шаг. Взял ампулу.       — Давай. Хватит философии. А то я сейчас поверю, что у меня есть душа. И вообще, надо заканчивать, мне обещали вечеринку.       Она усмехнулась — чуть заметно.              — В аду.       — Тем лучше, — ответил он. — Там мои родственники. Давно не виделись.       Кай поднёс ампулу к её шее. Замер. Секунду. Две. Посмотрел на неё. Дольше, чем нужно.       Его рука дрожала.       Почему она не боится? Даже сейчас. Даже когда я держу ампулу. Даже когда знает, что может умереть. Взгляд — как у того, кто уже был в аду и понял, что ад — это не я. Это... интересно.       Она смотрела на него без страха. Он вспомнил, как в баре она разорвала глотку тому байкеру — и усмехнулась. «Кровь тебе к лицу», — сказала тогда. Никто никогда не говорил ему таких слов.       Что её сломает? Или её вообще нельзя сломать? — Ничего личного, — повторил он про себя. — Ничего. Личного.       — Сто лет не колол ведьм, — сказал он вслух. — Рука уже не та.       Диана смотрела на него. Не отвела взгляда.       — Ты боишься, Паркер.       — Боюсь? — он усмехнулся. — Я боюсь только одного — что ты начнёшь читать мне лекции о добре и зле, пока я буду вводить эту дрянь. Заткнись, ладно?       Он вонзил иглу. Быстро. Без паузы.       Жидкость вошла в вены. Диана не закричала — только закусила губу. Кай смотрел, как темнеют её глаза, как лицо становится белым.       — Ого, — сказал он. — А ты красиво бледнеешь. Прямо вампирская вечеринка. Жаль, фотоаппарата нет.       Голова закружилась. Мир поплыл.       «Держись», — сказала она себе.       Кай что-то сказал. Она не услышала.       Только почувствовала, как его пальцы сжали её запястье. Слишком сильно. Слишком отчаянно.