Часть 2. Лучше гор могут быть только горы! Глава 17. Документы, законы и право на бунт

Обретённый союзник развил на следующий день бурную деятельность — и первым делом своей волей перевёл их всех в свой дом. Ханию поселил рядом с Фимой, а мужичок‑возница довольствовался комнатами прислуги и был весьма этим доволен. Вторым шагом стало то, что он потащил их обеих к нотариусу — и поверенному её отца. И вот тут началось самое интересное. Поверенный — довольно возрастной, сухонький мужчина с хитроватым лицом — встретил их в прихожей своей конторы и сразу провёл в кабинет. Стены там были обиты тёмным деревом, пахло чернилами, бумагой и воском для полировки. На стенах в изящных рамках висели лицензии и другие документы, которые внушали уважение и доверие, — всё подтверждало компетентность господина ун Далькара. Он предложил им всем садиться, одинаково уважительно и почтительно обращаясь ко всем — даже к Хании, хотя, как успела понять Фима, её фамилия явно указывала на простонародное происхождение. Аксель ун Далькар предложил им чай, а ещё пирожные и тарталетки с каким‑то паштетом. Пока они угощались, он разложил на столе бумаги и сложил пальцы домиком. Он дождался, когда они допьют чай. Служанка унесла частично опустевшие блюда, и тогда он посмотрел на Фиму: — Итак, вы, фрин, утверждаете, что вы — Алфимия ван Утерн? — Да. К сожалению, у меня нет документов, подтверждающих это. Но со мной есть люди, которые под клятвой подтвердят мою личность. — Фиму уже успели предупредить, как вообще можно подтвердить личность. И документы были важной частью этого. — Хорошо… Тогда я приглашу поверенного вашего достопочтенного батюшки — и теперь уже и вашего. Мы подтвердим вашу личность и начнём это увлекательное разбирательство. Мужчина предвкушающе потёр суховатые ладони, выглядывающие из рукавов камзола и кружевных манжет. Потом позвонил в колокольчик и велел служанке пригласить господина Ойгена ун Шармира. Оный господин тоже был в возрасте, но достаточно высок и худощав. Одет он был довольно старомодно — примерно как и её новоявленный дядюшка. А вот ун Далькар выглядел… как бы это сказать, более современно, что ли? Фиме господин ун Шармир напомнил цаплю или аиста — резковатыми чертами костистого лица, худощавой фигурой и пронзительными чуть желтоватыми глазами. Он поклонился ван Холену, кивнул ун Далькару, а затем обратил внимание на Фиму. — Приветствую вас, фрин… — Ван Утерн. Алфимия ван Утерн. — Фима непроизвольно сцепила пальцы, чувствуя, как повлажнели ладони от волнения. Мужчина окинул её пристальным взглядом и чуть кивнул, словно чему‑то. — Фрин ван Утерн. Фрин, я поверенный Николаса ван Утерн, и мне поручено вести его дела, а также дела его наследников. Ещё я должен исполнять обязанности душеприказчика по завещанию. Всё ли вам понятно? Нужны ли пояснения? — Всё, — Фима кивнула, хотя ладони вспотели ещё больше, а в горле пересохло. — В таком случае сейчас мы при свидетелях подтвердим вашу личность и нотариально заверим, что вы — это вы. Вы согласны? Фима лишь кивнула. Другого ей не оставалось — нужна была поддержка и подтверждение. А дальше началось самое интересное. Господин ун Шармир достал из большого коричневого саквояжа и поставил на стол нотариуса небольшой кристалл — бледно‑зеленоватый, сантиметров восемь в высоту. Его можно было обхватить сомкнутыми в кольцо указательным и большим пальцем. Рядом легли ланцет в кожаном чехольчике и небольшой пузырёк с прозрачной жидкостью. Закончив приготовления, он посмотрел на Фиму: — Фрин ван Утерн, хочу предупредить: в Абельдонии за обман и использование чужого имени строго наказывают. Вы понимаете это? — Да, — хотя для Фимы это было новостью. Да и приготовления выглядели странновато. Но отступать уже было некуда. — Хорошо. Впервые на костистом лице появилась что‑то вроде улыбки. Мужчина открыл пузырёк, достал ланцет, затем вытащил белоснежный платок. Смочив его жидкостью из пузырька — Фима ощутила отчётливый запах спирта, — он протёр ланцет и поманил её к столу. Она подошла, замирая от волнения. Всё это напоминало какой‑то странный спектакль. — Вы не боитесь крови, фрин ван Утерн? — Нет. — Хорошо. Он цепко ухватил Фиму за запястье, чиркнул ланцетом по ладони и прижал её руку к кристаллу. Пару мгновений ничего не происходило — а потом кристалл налился изнутри сочным травянисто‑зелёным свечением. Оно ритмично запульсировало, ярко вспыхнуло и угасло. Фима стояла, ошеломлённая. Ун Шармир удовлетворённо кивнул, плеснул ещё спирта на платок и прижал его к её руке. — Что ж, вы действительно Алфимия ван Утерн, дочь Николаса ван Утерн. — А… если бы… — Тогда разговор пошёл бы совсем другой. О том, кто вы такая и почему называетесь этим именем. Фима только слабо кивнула, сглотнув. Вызванная служанка накрыла чай и удалилась. Фима сидела в кресле, чувствуя, как её сотрясает противная мелкая дрожь. Сталкиваться с местным дознанием и правосудием ей не хотелось — методы тех лет она помнила хорошо, а методы инквизиции от них не сильно отличались. Тем временем оживился ун Далькар. Он достал лист бумаги — на нём Фима увидела отпечатанный в две краски герб — и с поклоном протянул его ун Шармиру. Тот устроился за столом, который нотариус услужливо освободил, и принялся что‑то строчить. Закончив, он подсушил написанное, прижал к бумаге уже знакомый кристалл. Что‑то сверкнуло, слегка запахло гарью, а на бумаге проявился словно выжженный узорный оттиск. — Вот, фрин ван Утерн, свидетельство о вашей личности — заверенное и подтверждённое. Сигнатуры тонкого тела совпали полностью. — Непонятная фраза явно вызвала положительные эмоции у Дитмара ван Холена. — Ну а раз личность заявительницы подтверждена, приступим к дальнейшему. Ун Далькар подошёл к массивному стальному шкафу, поскрёб ключами и извлёк плоскую шкатулку. Водрузив её перед собой на стол, он сказал: — Это — все бумаги, что поручил мне ваш отец. Начнём. Открыв шкатулку, он достал лист желтоватой бумаги и, показав его присутствующим, прочитал: — «Сим подтверждается, что сие дитя женского пола, рождённое в месяц прериаль, в пятый день, является кровной и истинной дочерью Николаса ван Утерна и Инианы ван Утерн. Наречена в десятый день — Алфимия ван Утерн». Даты, подписи свидетелей. Фима с любопытством посмотрела на своё — теперь уже своё — свидетельство о рождении. «Надо же, как необычно…» Были и другие документы, подтверждающие её личность. А потом ун Далькар достал ещё одну бумагу. — Итак, мы подходим к важному моменту — к завещанию вашего батюшки. Скажите, фрин ван Утерн, почему вы покинули усадьбу, которая полагалась вам по наследству, и, пребывая в крайней нужде, отправились в путь? Фима глубоко вздохнула, а потом ровным голосом начала подробно рассказывать. Она рассказала, как очнулась после тяжёлой болезни, как её практически попытались убить — а как ещё назвать кровопускание для и так ослабленной девушки? Как она была в роли рабыни у мерзкой семейки, как её пытались продать в жены и как она сбежала, чтобы банально выжить. По мере её рассказа — а ведь ван Холену она ещё не всё поведала и значительно смягчила — у всех присутствующих сменялись выражения на лице: от недоверия и шока до гнева и какого‑то мрачного предвкушения или злорадства. И Фима была уверена — оно направлено на семейку. — Теперь я свободна и пытаюсь возродить Козьи скалы. Да, дядя Дитмар, всё обстояло именно так. — Что ж… Я понимаю твоё желание не спешить с замужеством и стремление к самостоятельности. — Благодарю, дядя. Молчавший ун Далькар тем временем извлёк стопку листов, чернила и посмотрел на неё: — Не сочтите за труд повторить свой рассказ. Я зафиксирую все нарушения и злоупотребления, которые творила Агата ун Пикес, вопреки воле вашего батюшки. — Погодите… Как — ун Пикес? Разве… Агата не была женой моего отца? — Фима отставила чашку и подалась вперёд. — Нет. Агата ун Пикес, её дочь Клара ун Пикес и Оттон ун Пюль никаким образом не являлись членами вашей семьи. Строго говоря, они никем не были и прав никаких не имели… Фрин ван Утерн?.. Фима ощутила, как её мелко колотит. То есть эти… эти… жрали, попрекая её куском хлеба, а на самом деле… Она усилием воли взяла себя в руки: — Видите ли, господин ун Далькар, упомянутая Агата захватила усадьбу «Сладкоключье», привезла и поселила там свою родню — дочь и этого самого Оттона. А меня, настоящую хозяйку, держала в чёрном теле: попрекала каждым куском хлеба, изнуряла тяжёлой работой и едва не убила, когда я заболела от непосильного труда. Кто она вообще такая? — Насколько я могу судить по спискам прислуги, она была нанятой экономкой. Более того, вам, в силу вашего малолетства, были назначены учителя, воспитатели и опекуны. — Никого и ничего этого не было. — Как?! Два голоса воскликнули в удивлении, и две пары изумлённых глаз уставились на неё. И непонятно, кто был удивлён больше. — Вот так. Я очнулась в нищенской каморке, лишённая самого необходимого. В грязи, в полной заброшенности. А потом была вынуждена работать, тяжким трудом добывая себе пропитание, которое больше подошло бы свиньям. — Но отчёты… Переводы денег… Там же были суммы… На поверенного было жалко смотреть. — Кем подписаны отчёты? — Сейчас… Так! Фирен! Фирен! На зов явился тощий тип, одетый в довольно потрёпанный камзол, и склонился. — Где отчёты о поступлениях на обеспечение фрин ван Утерн? Кто отчитывался и чьи подписи?! — А… э… — Фирен Кальт! Я требую объяснений! Тип бухнулся на колени и взвыл: — Не погубите! Оказалось, поганец был в курсе, но делал вид, что всё в порядке… — И как давно… — Шесть… Нет… Семь лет… Господин!!! — Я с тебя всё до медяшки вытрясу!!! Ты, поганец, понимаешь, что фрин ван Утерн может коронную жалобу на нас отправить?! На каторгу захотел?! Это ж… Это же… Ун Далькар почти прошептал сумму. А Фиму замутило от бешенства. Больше шести лет эти твари уничтожали девчонку… Отбирали последнее. Держали впроголодь. Она работала, стирая руки в кровь, а эта погань… Мелко задребезжали стёкла, что‑то ещё. Перед глазами стало стремительно темнеть, руки и ноги стали ледяными и словно налились свинцом, а щёки, наоборот, стали горячими, как огонь. Голова стала лёгкой‑лёгкой… До неё, как через вату, донёсся испуганный визг этого крысака двуногого, а потом крик ван Холена: — Фимия… Фима! Девочка, очнись! Фима!!! Она с трудом протолкнула ставший вязким воздух внутрь, и тьма стала отступать. Без сил упав в кресло, она приняла из рук ун Шармира чашку, от которой пахло мятой и чем‑то ещё. — Выпейте, выпейте, милая Фимия… Вам вредно так волноваться… Она послушно выпила, и ей правда стало легче. — Что… Что это было? Со мной… — Всплеск тонкого тела из‑за сильного душевного потрясения. Случается порой у девиц из старых семей. Ничего страшного. Фима диковато посмотрела на него. Воспитанная в идеях социалистического реализма, она с трудом могла уложить в голове, что у неё вот такое… Чудеса, колдовство — это было что‑то из области мракобесия и религиозного дурмана. Но вот оно есть… — И что мне с этим делать? — Есть дыхательные упражнения — они помогут вам лучше контролировать эти проявления. Она лишь кивнула. — Продолжим. Дальше всё было куда спокойнее: отчёты, документы, завещание. И да — она полностью вправе владеть Козьими скалами. Фима почесала кончик носа: — Староста заявлял мне, что земли в долгах, и предлагал их продать. — Ну это уже наглость! Хотя вы сможете вполне ощутимо его припугнуть — вы же девушка боевая… Все трое мужчин усмехнулись. — Как? — Да просто. Объявите рокош, поднимите стяг — и нам пошлите весть. Через седмицу, а может, и раньше, явится коронный наблюдатель с отрядом. И всё. Староста ничего вам не сможет сделать. Думается, у него рыльце в пушку. — Рокош? А что это? Ей пояснили: это законно разрешённый бунт. Если владетель земель — особенно если он молод, сирота или ещё что‑то в этом роде — сталкивается с беззаконием, он может воззвать к королевской власти именно таким способом. На землях поднимался бунт, но не стихийный — по правилам. Особый флаг, чёткие правила и регламент. Король был обязан отреагировать. Потому что прямо говорилось: «Король, ваши законы нарушены и попраны. Я могу не подчиняться им и установить в своей вотчине собственную власть». Королю это было обидно — и он присылал людей, чтобы навести порядок. — И когда такое было последний раз? — Лет двадцать пять назад. Тоже сирота, правда, юноша… Но тоже боевой. Так что не сомневайтесь, фрин ван Утерн, у вас получится. Фима лишь согласилась. «Бунт, значит? Ну будет вам бунт… Только потом не жалуйтесь, господа… нехорошие».