Часть 2. Лучше гор могут быть только горы! Глава 18. Возвращение и сюрпризы

Из Зворянска она уехала спустя седмицу. Визит в банк не вызвал столь сильного потрясения, как тот факт, что Агата, втеревшись в доверие к её отцу (Фима решила считать Николаса ван Утерн отцом), видимо, как‑то погубила его, а потом взялась за единственную наследницу немалых богатств. Изучив бумаги, которые ей показали в банке, и расспросив Дитмара ван Холена, она поняла: её активы не были столь уж велики — на фоне иных. Но для Агаты это явно было запредельное богатство. Усадьба — при прежнем владельце она была обеспеченной и приносила хороший доход. Городские дома: в столице и два поменьше — в Среброгоре и в Зворянске. Земли — те самые Козьи скалы, где производили пух, пряжу и козье молоко. Ещё парочка территорий, но уже куда меньше. И да, вся долина была в её собственности. И как‑то распоряжаться, а уж тем более давить на неё, староста права не имел. Она могла просто по своей воле согнать всех со своих земель. Но делать она этого не станет. А вот если староста начнёт давить и дальше или даже возникнет какая‑то серьёзная проблема — с которой она точно не справится своими силами, — то, во‑первых, она может поднять рокош. А во‑вторых, дядя обещал поддержку. Фима сидела, держа на коленях большую шкатулку — почти ларец. Ключи от ларца и инструкция по открытию были в небольшой ладанке, которая на цепочке висела у неё на груди под платьем. В ларце было самое важное: копии всех нотариально заверенных бумаг; подтверждение её личности; свидетельство о правах на эти земли — практически на всю долину! выписки из банковских счетов. Это были доказательства и аргументы в споре. Да, был долг, но сумма, как ей объяснили, была вполне посильной — особенно если она сможет наладить производство. И это «если» звучало скорей как «когда». А она сможет всё наладить — она знает, как и что. Сейчас главным было дать понять старосте, что она тут надолго. Навсегда. И ему стоит хорошенько подумать: теперь он не самовластный хозяин, потому что хозяйка есть. Настоящая хозяйка. Возок резво катил по укатанному пути. Фима думала, глядя в окошечко на зимние пейзажи, и крепче сжимала ларец. Дядя пообещал помочь с обустройством усадьбы и построек: найти мастеров, материалы, деньги. Она обещала вернуть всё до медяшки, как только всё наладит. Он лишь кивал, глядя на неё с каким‑то странным тёплым выражением. Так что работников на большую стройку надо ждать после Перелома Года. А уже по весне она въедет в новый дом. Рядом будет производство. И школа… Она с задумчивой улыбкой смотрела в оконце, погружённая в свои мысли. А напротив неё сидела Хания и, глядя на эту тонкую барышню, тоже думала: им очень повезло. Что возвернулась хозяйка в их края. И вон как взялась за дела‑то! Глядишь, и правда и старост приструнит, и дело наладит. Назад они вернулись уже почти в ночи. В густых синих сумерках тепло и зазывно горели жёлтые оконца домов. Под ногами хрустел снег, и было спокойно на душе. Когда они подошли к дому Хании, Фима увидела у ворот тоненькую фигурку. Та приплясывала на морозе. Когда женщины подошли ближе, Фима рассмотрела: это девушка или девочка, одетая в какую‑то совсем худую одежонку. Она зябко дула на руки, торчащие из явно коротких рукавов куцего тулупчика. Хания, не рассуждая и не спрашивая, затащила девчонку сперва во двор, а потом и в дом. Там нежданная гостья слегка сомлела от тепла. При свете лампы стало видно, что это и правда девчонка — тощая как щепка. Одета незнамо во что: какой‑то драный зипун, явно маловатый; под ним — заскорузлое и вылинявшее до серости платье. На ногах — немыслимые не то чуни, не то что‑то ещё, обмотанные верёвками. Ещё какие‑то тряпки для тепла. Из‑под грязного свалявшегося платка торчали грязные свалявшиеся волосы. Фима оглядела эту живую картину нищеты и убогости и спросила: — Ты кто такая? И зачем пришла? — Лиска я… — тихо выдохнула девчонка. — Тётенька… возьмите меня хоть прислугой, хоть что делать… Сил нету уже у изверга этого жить… Жить‑то никакого нету… И жить негде… Фима недоумённо посмотрела на Ханию. Та постояла пару мгновений с раскрытым ртом, а потом всплеснула руками: — Так это ж Тодора Глузда дочка! Позапрошлой зимой помер он и жена его… Лихоманка их сгубила. Вот, видать, старшая и пошла в работницы наниматься. Да, видать, не сладко ей там… — В работницы, говоришь… — Фима задумчиво смотрела на девчонку. От той в тепле уже тянуло духом давно не мытого тела и затхлой одежонки. Приняв решение, она спросила девчонку в лоб: — Прясть умеешь? С животиной управляться? — С животиной‑то да… А прясть… Прясть худо… Но я выучусь, тётенька! Только не гоните! — Не прогоню. Хания, надо затопить баню, отмыть Лиску… И… переодеть во что‑то. Вроде моё старое платье не выбросили? Вот его и дай. Вдова лишь покивала, сразу разведя суету. Спустя ещё некоторое время Лиска сидела за столом — отмытая. Волосы пришлось постричь овечьими ножницами: они свалялись в сущие колтуны, даже живность завелась. Так что сочли за лучшее состричь да спалить. Рваную старую одежонку выкинули на мороз — хотя её тоже только спалить. Сама девчонка теперь была в тёплых носках, в чистой рубашке и старом платье Фимы. Старалась не спешить — ела кашу. Фима рассматривала девчонку. Худая: щёки ввалились, на лице одни глаза да острый нос. И правда — чисто лиса, и рыжая такая же, тощая. Но откормится. А вот руки хорошие: пальцы длинные, ухватистые. Значит, сумеет и выпрясть, и сплести, и связать. А она уж научит. Сомлевшую от тепла, чистоты и сытости девчонку уложили в ещё одной комнатке. Потом и сами начали укладываться спать. Утро всяко мудреней вечера, так что сон им нужен всем. С тем она и уснула. Утро началось с того, что её разбудил шум за воротами. Решив, что не будет бежать сломя голову, Фима принялась одеваться и собираться без суеты. И только когда она уже собралась выходить — в платье, в наброшенном на плечи платке, с волосами, заплетёнными в косу и собранными в узел, — в её комнату влетела перепуганная Лиска: — Тётенька! Не отдавайте меня… Не отдавайте… Я всё делать буду… Только не отдавайте меня им… — Тише… Кому не отдавать? — Хозяину моему! Он спознал, что я от него сбегла, так пришёл взад требовать! — Девчонку трясло от почти животного ужаса. — Так, иди‑ка оденься, и пойдём, глянем, что там за зверь такой… — Не отдавайте меня ему… — Не отдам. Что ты, вещь какая? Ишь чего… Ступай, ступай, оденься. Девчонка немного успокоилась и вышла. А Фима отправилась узнавать у Хании, что это за дела такие. …Дела же оказались очень нехорошие. Да, нанимались в работники, только вот хозяева бывали разные. Были разной степени сознательности и совесть имели. А бывали такие, как, например, работодатель Лиски — по имени Щербень. Человек он и так‑то был не слишком хороший, а уж как наниматель — и вовсе худой. Работники, кто нанимался, после плевались и поминали его совсем уж недобрыми словами. Уж больно жаден и скареден был мужик, да ещё и пакостен был. И семейство имел столь же пакостное. За сироту заступиться некому. А Лиске деваться было некуда: дома‑то мал‑мала меньше по лавкам — кроме неё ещё ртов с пяток, и кушать хотят все. Вот и пошла в работницы: полы мыть, в огороде копаться. Каких‑то харчей всё ж давали. Только жадность никуда не девалась: глядь‑поглядь — а Лиску в долги повязали. Дескать, должна ты, девонька, как земля колхозу, и платить тебе до гробовой доски. И мало что девчонка колотилась, из последних сил выбиваясь, куска не доедая — всё малым несла. Так ведь сыночек Щербеня, Миколка, повадился девчонку забижать. То ущипнёт, то притиснет где — нехорошо это. А ведь Лиске — пусть она и тоща, и худа, и оборванной ходит, и чумичкой, чтоб никто не зарился, — скоро тринадцать весен сравняется. Ещё годок — в возраст войдёт. На неё сам Щербень заглядываться стал… Девчонка и сбежала куда глаза глядят, надеясь, что вот раз хозяйка‑барышня вернулась, хоть окоротит… Фима сжала губы в нитку. На её земле — и вот такое?! Если нанимать — то по закону. А не вытворять всякое… — Пойдём. — Барышня! Ну его! Пускай девчонку берёт, да и уходит… А вы потом, как устроитесь, его и под суд, если чего… зашибет же… — Хания. Фима посмотрела на женщину строго и холодно. — Я не позволю всяким уродам творить беззаконие на моей земле. Идём. Той оставалось только подчиниться. У ворот и правда колобродил какой‑то мужик. Даже собралась толпа зрителей. Когда Фима — в платке и полушубке — вышла из дома и подошла к воротам, она спросила: — Что здесь происходит? По какому праву вы шумите? Мужик, раскрасневшийся (явно не только от мороза), в распахнутом добротном тулупе, с пухом, обтянутом яркой рубахой, хрюкнул и пьяновато рявкнул: — А ну отдавай мне работницу мою, девка! Моя она! Должок за ней! А не отдашь по‑хорошему… Он икнул и качнулся. Фима ответила чётко и спокойно: — Она не ваша вещь. Это раз. Я её никому не отдам. Это два. И три: я — Алфимия ван Утерн. Я — хозяйка всех этих земель, и у меня есть бумага. И я могу выгнать вас и ваше семейство прочь в чём есть. Ясно вам? Она не кричала, не топала ногами — но говорила так, что каждое слово было отчётливо слышно. Мужик замер. Окутанные алкогольными парами мозги прямо с явственным скрипом шевелились, пытаясь прокрутить новую и сложную мысль: у Козьих Скал есть хозяйка. Которая может что угодно — выгнать, осудить, отправить на каторгу, отобрать что угодно. Её право. До толпы это дошло — народ зашушукался, посматривая на неё и на мужика. Тот всё ещё никак не мог понять, что отдавать что‑то ему никто не собирается. — Да хто ты… девка! — Молчать! — Звякнуло холодной сталью спокойного голоса. Мужик осёкся, заморгал. Попытался что‑то сказать — смешно пошлёпал губами, но ни звука. Растерянно захлопал глазами, уставился на неё, беспомощно поводя руками и крутя головой. Фима прошла через двор, подошла к мужику и ткнула пальцем в его грудь: — Ты — хряк. И сына растишь таким же неумыткой. Запомни: я никому не позволю творить беззаконие на моих землях. Девочка останется у меня. И если я услышу хоть слово о том, что кто‑то творит такое, — я изгоню его вместе со всей семьёй вон. Ясно? Она обвела взглядом не только мужика, но и толпу. Было тихо‑тихо: на неожиданное зрелище собралась вся деревня. — И каждый, над кем чинят беззаконие, унижают, притесняют, может прийти ко мне. Я здесь хозяйка. Фима снова посмотрела на мужика: — А ты — пошёл вон отсюда. И если хоть кто из твоих Лиску тронет — вам тут не жить. Вон! Она махнула рукой — и мужик медленно, покачиваясь, потопал к своему дому. Толпа, переговариваясь, начала расходиться. Постояв ещё немного, Фима вернулась в дом. Только в сенях она тяжело привалилась к стене: ноги не держали, внутри всю её трясло от напряжения. Хания вместе с Лиской втащили её в горницу, усадили на лавку. Вдова налила травяного отвара, хлопоча вокруг. — Как вы его, барышня Алфимия… Никто ж его так прежде не окорачивал! — Ну вот, теперь окоротили… Не бойся, Лиска, никому я тебя не отдам. Будешь моей первой ученицей. Девчонка сидела тут же и таращила совершенно круглые от шока глаза. Оказывается, страшный Щербень не такой уж и грозный… Куда грозней была эта странная девушка, барышня Алфимия! Фима ласково погладила её по остриженным волосам. Она наведёт порядок! И никакие старосты и Щербени не будут тут творить, что им вздумается!