Часть 3. Дело мастера боится! Глава 24. Выход в свет и первые препоны

Большая Зимняя ярмарка в Зворянске. Это был шанс. Шанс показать: она не полукустарная деревенская мастерица, а кое‑что посерьёзнее. Тщательно укладывали мотки и пасмы пряжи — окрашенной в жёлтый, коричневый, красный цвета. Белая и чёрная в покраске не нуждались. Укладывали всё, что успели навязать — и вручную, и на станке. Пока он один, но Фима видела перед мысленным взором, как стоят ряды вязальных машин, а девушки в форменных платьях трудятся, создавая тёплые и красивые вещи. Самые драгоценные — пуховые платки. Каждый бережно простирали и просушивали на распялках. Осторожно свернув, укладывали в отдельный короб с душистыми травами. И аккуратные бирочки из бересты с знаком — «„Горный пух“». Рисунок она разработала сама, а мастера уже выжгли его на плотной бересте. Сама она тоже тщательно готовилась. Покупатели увидят не полоумную девчонку, не взбалмошную барыньку. Нет. Они увидят уверенную в себе хозяйку долины и фабрики, которая предлагает им необычный и качественный товар. Фима отмыла волосы, тщательно расчесала их, заплела косу и короной уложила вокруг головы, закрепив шпильками. Платье она выбрала из плотной тёмно‑синей, почти чёрной шерсти — закрытое и добротное. Сверху, чтобы не поморозиться, — пуховый платок. Она связала его сама: снежно‑белый, лёгкий и тёплый, он, словно облако, окутывал её. И полушубок — тот, в котором она в прошлую зиму ездила в Зворянск. Просто. Добротно. Качественно. И большего не надо. Пока не надо. Все короба и корзины аккуратно размещали на возах. Готовили возок и для неё. С собой Фима брала Ханию и Лиску: одна будет подмогой, вторая — учиться. Смотреть и слушать. И вот наступил день отъезда. Было волнительно — но в то же время это был ещё один шаг. Шаг к будущему. Для присмотра в Козьих скалах оставался Жером ун Гентар. Девушка рассчитывала: он и присланный с ним отряд не дадут распоясаться старостам или устроить какую‑то пакость. Вдохнув морозный воздух, она выдохнула, садясь в возок: — Ну, в путь… — И то верно… С благостью в дорожку… Рядом устраивались Хания и тепло одетая Лиска. Свистнул кнут в руках возницы — и их караван тронулся в путь. Дорога опять убаюкала её — да и не только её. Так что большую часть пути провели в дремоте. Зворянск уже не оглушил её. Она всем существом впитывала этот размеренный, чуть суетливый ритм города. Ярмарка была в отдельном квартале. Тут же были торговые ряды для товаров подороже, для иноземных. А на ярмарочных рядах торговали местным. Место им досталось… не из лучших. Рядом — конные ряды: несло конским потом, навозом. Рядом оказалась бабка, торговавшая какими‑то травками, да мужик, продававший пованивающие кожи. Такое себе соседство. Но Фима стиснула зубы и вместе с Ханей и Лиской принялась раскладывать и развешивать товар. Яркие, пухлые моточки, пышные пасмы — кто захочет, перемотает в клубки. Вот, кстати, наметка: вспомнить ручную моталку для мотков, попросить сделать такую, чтоб на стол крепилась. А ещё — чтобы станок был… Но потом это. Потом. Рядом — вязаные вещи, яркие, нарядные, притягивающие взгляд. А ещё — главное их богатство. Пуховые платки. Разложив всё, Фима встала за прилавком, улыбаясь проходящим и посматривающим в их сторону возможным покупателям. Лиска потеребила её за рукав: — Барышня… А ежли не купят у нас ничего? — Приедем ещё раз. Хания, как в тот раз распродались? — Дак это… — женщина опустила взгляд. — Стояла я… А тут купчик… Он у меня и сторговал. Хорошо заплатил! Фима только хмыкнула. Ага. Заплатил. И сам ведь в накладе не остался — небось втридорога их товар сбыл. Ещё и посмеялся над деревенской простотой. Ничего. Она не даст себя одурачить. Время шло — а покупок всё не было. Косились, кто‑то подходил, окинув взглядом, только как‑то неопределённо хмыкал и шёл мимо. Фима постояла, а потом вытащила Лиску из‑за прилавка. Навернула на шею ей поверх шубейки — справили одежку девчонке — яркий шарф, на ладони — рукавицы. Себе тоже другой набросила и, притопнув, звонко выкликнула: — Подходи, народ честной, за одежей шерстяной! Девицам — узоров краски, чтобы они были баски! А детишкам — рукавицы, в разноцветье — ноговицы! Она уже знала: тут носки так и зовут. Лиска, сообразив, принялась демонстрировать яркий шарфик и рукавички. Люди заинтересовались — и вскоре к ним подошла женщина, одетая, как богатая крестьянка. Потыкала пальчиком в вязанье: — Ишь ты… Яркая какая… — Выбирайте любую пару! — Ишь ты… Однако купила две пары носок, выбирая поярче — явно в подарок кому‑то. Фима с удовольствием опустила в специальный сундучок первые монеты — десяток бронзовых. Ну, так, начало положено. Следом понемногу народ потянулся: кто привлечённый закличками Фимы, кто просто услыхав про хороший товар. Вот к ним подошла одетая дорого, с претензией, дородная тётка, ткнула пальцем в платок, что на голове у Фимы был: — Ну‑ка… Это чего за диво такое? — Платок пуховый. Лёгкий словно пёрышко, тёплый словно солнышко. Тётка фыркнула, но улыбнулась: — Он один у тебя, аль ещё имеется? — Имеется. — Покажи! Фиму внутри царапнуло грубоватое обращение, но сейчас было важней потрафить тётке. Открыла короб — оттуда пахнуло сухими травами. Извлекла платок и показала купчихе. Та помяла край, пожевала губами: — Точно тёплый? — Слово даю! — То‑то, гляжу, ты сама в таковском… И сколько ж запросишь за плат этот? Фима немного призадумалась: просить, чтобы золотом уложила по размеру платка, — будет перебор. Но в платок труд вложен! И она решилась: — Три десята серебром. Купчиха вскинула подкрашенную бровь. Фима так и не поняла: дорого или продешевила? Но та, не торгуясь, отсыпала ровно тридцать серебряных кругляшков. Девушка пояснила, как ухаживать за вещью, как сушить. Купчиха, получив покупку, отдала её вертевшемуся при ней парню, велев нести к ней домой. А сама наклонилась к Фиме, ухватила её за рукав и зашептала: — Ты, девка, за дёшево энти платки не продавай… Ты с них в золоте купаться будешь, если не продешевишь… Я‑то вижу — ты совсем как телок малый, не знаешь, каково богатство у тебя на руках… А ты послушай: ежели будут спрашивать, цену называй смело, не смущайся. За тако рукоделие и золотом заплатят, помяни моё слово! С тем и ушла. Фима лишь головой тряхнула. Всё‑таки продешевила она. Но это был прорыв — следом потянулись ещё покупатели, расхватывали и вязаные вещи, и пряжу. Только вот платки отпугивали ценой… А потом вдруг как отрезало. У них ещё оставался товар — брали с расчётом: ещё два дня торговать, мало ли что может случиться. Фима уже хотела дать команду сворачиваться да двигаться в сторону особняка дядюшки. Он снова принял её как родную: выделил комнаты и помещения для товара и сопровождающих. Когда к прилавку подошли двое. Добротно, но неброско одетые — сразу видно, с достатком. Но лица и весь вид очень не понравились Фиме. Один — дородный, с цепким взглядом тёмных глаз, лицо человека, привыкшего получать всё, что хочет. Второй — худой и вроде красивый, но какой‑то скользкий, вертлявый. Парочка подошла, окинула взглядом прилавок. Дородный помял, потеребил вязаную рукавичку, бросил на прилавок, словно ерунду какую, и обронил с кривой усмешкой: — Пожалею тебя, девка, приберу твои безделки за… — он назвал цену, так что Фима только брови вскинула. Это же считай даром! — Нет. Или за указанную цену — или пошли прочь. — Дура… Да кто твои вязалки‑то возьмёт? Конским дерьмом всё провоняло, соглашайся уж. Хания затеребила её за рукав, с другого бока прижалась Лиска. Но Фима выпрямилась: — Нет. Уходите. Я ничего вам за гроши продавать не буду. Уходите, или я стражу кликну. Дородный скривился ещё больше: — Ну смотри, девка… Пожалеешь… — Не пугай — пуганая. Идите, откуда пришли! — Ну смотри… И, оставив‑таки последнее слово за собой, мужик удалился. Фима медленно выдохнула. Но всё равно дала команду сворачивать торговлю. Хания тряслась и волновалась, бубнила что‑то про этого типа — вроде как он чей‑то приказчик. Следующий день начался вполне успешно. Разве что Фиме не глянулся какой‑то дёрганый мужичок — вроде и одет не так бедно, но что‑то в нём было не то. Купил шарф и рукавички — и был таков. Торговля шла бойко. В какой‑то момент Фима решила отойти, прихватив Лиску с собой: дойти до отхожих мест (здесь они хоть и напоминали небольшие деревянные домики, но было чисто и почти не пахло) и купить чего‑нибудь на перекус — и им, и Хании. Справив нужду, двинулись дальше, посматривая по сторонам. И вдруг обычно робеющая Лиска взвилась: — Ах ты, ирод! Ты что ж творишь, шпынь ненадобный?! Да как у тебя руки‑от не отсохнут?! Фима посмотрела туда — и замерла. Мужичок. Тот самый, что купил шарф и рукавички. Сейчас он пытался сбыть их с рук — и даже ей было видно, что вещи ровно пёс какой трепал… А Лиска, распалившись, наступала на него: — Чего ты там несёшь, поганец?! Какая «дочечка‑дурочка»? Да чтоб у тебя язык отсох! Чтоб под тобой дыра нужная проломилась! Фима потянула кипевшую от негодования Лиску. Сейчас и тут они ничего не докажут. Но… Кому‑то (и так понятно кому!) просто надо дискредитировать её и её товар. Ну что ж — в эту игру можно играть вдвоём. Они успели заявить о себе. Та же купчиха, другие женщины, купившие её пряжу и вещи… «Горный пух» стал известен. Сейчас важно вовремя отступить. И накрепко запомнить: гадюки есть везде.