Часть 3. Дело мастера боится! Глава 28. “Красный петух” и набат.

Зима понемногу подошла к концу. Прошли морозы и снегопады, и мало‑помалу пришло тепло, пришла весна. Йохан основательно прижился в деревне, приглядел себе вдовушку. Как поняла Фима, он не был старым — всего‑то пятьдесят лет. Горный климат и уверенность, что у неё всё хорошо, будто прибавили ему сил — и скинули десяток лет. Он сдружился с Нивеном, и они вместе, отобрав с полдюжины ребятишек — в основном мальчишек, но были и две девочки, поведением от них не сильно отличавшихся, — учили их пасти стада. Фима тоже не сидела без дела. Шли уроки для мастериц. Девушка, вспомнив все свои педагогические навыки, убедилась, что понимает местную письменную речь, и принялась вести уроки грамотности. Хоть бы на базовом уровне — читать, писать и считать её мастерицы будут уметь. Планировала начать строить полноценную фабрику. Как только сойдёт снег, мужчины из деревни расчистят достаточную территорию. Фима уже присмотрела удобное место — начнут закладку фундамента. Рассчитывая на большое здание: с чесальным, прядильным, красильным и прочими цехами. Там будет налажено как можно более передовое производство. Как только дороги стали проходимыми — то есть снег достаточно сошёл, но при этом земля не раскисла, — из Козьих скал отбыл и коронный надзирающий. В последний день, когда он уже полностью собрал все бумаги и документы, Жером ун Гентар был приглашён на разговор к хозяйке долины — в кабинет. Фима устроила себе рабочий кабинет. Здесь, в стеллажах, устроились первые образцы пряжи, пергаменты со схемами вязания и чертежи механизмов, первые книги учёта доходов и расходов. В этом помещении царил деловой дух. Сев на предложенный стул и дождавшись, пока им принесут чай, мужчина посмотрел на девушку. — Скажите, гейр ун Гентар, если барон ун Тойль опять попытается как‑то надавить на меня, будет строить козни — к кому я могу обратиться? — Не думаю, что у него в ближайшее время будут для этого возможности и средства. За ним уже есть несколько… делишек, за которые ему ещё предстоит ответить. — Но если всё же?.. — Можете подать жалобу короне, также обратиться в Гильдию. Теперь вы знаете свои права и возможности. Не стесняйтесь ими пользоваться. И не бойтесь — вы в своём праве, вы хозяйка этой долины. Фима кивнула, отпивая из чашки. Законы, да… И права. Ей всё ещё странно и дико было сознавать себя этакой барыней, помещицей из прошлого, которая могла и на конюшне запороть, и согнать с земли… Местные, вероятно, вполне так пользовались этим правом. Но она не только выберется сама — она ещё и людей за собой потянет. Обсудив ещё кое‑какие вопросы — что и как делать, куда писать, — девушка тепло простилась с мужчиной. Уже утром следующего дня он отбыл из Козьих скал. Фиму же ждали дела. По её просьбе из Зворянска должны были приехать землемеры и проектировщики, по её наброскам размерить участок — после чего начнётся закладка фундамента. Первые цеха должны были войти в строй следующей весной — и то, если всё будет благополучно. Мастера, которых обещали, прибыли через неделю. Спокойные, даже немного суровые мужчины в тёмных камзолах из грубоватого сукна, с помощниками и инструментами, смерили заказчицу взглядом — дескать, что ты там задумала? Фима пригласила их в кабинет, где, развернув карту долины, показала, где именно планирует ставить производство. А на более конкретной карте — где была отображена усадьба и прилегающие к ней территории — объяснила, какие масштабы и как она себе это видит. Посмотрев её наброски и пометки, выслушав, чего именно она хочет получить, один из мастеров пренебрежительно отмахнулся: — Чушь. Так никто не строит. Есть установленные планы строительства мануфактур, поэтому… — Гейр ун Карвен, вы можете быть свободны. Вам выплатят сумму за беспокойство, но в ваших услугах я более не нуждаюсь. Фима спокойным, непреклонным тоном прервала его: — Можете покинуть это собрание и долину. — Да что вы… ты… Девчонка! Я… — Молчать. Вон. Все вокруг вдруг стало отчётливо‑ясным, выпуклым. От её тона мужчина буквально подавился воздухом, умолк и как‑то деревянно вышел из кабинета. Фима подышала несколько минут, посчитав до десяти, а потом выдохнула: — Итак, продолжим. Вот планы — что именно я хочу видеть. Аргумент, что так не делают и не строят, не принимается. Всё когда‑то делалось впервые. Иначе мы превратимся в топяную трясину. Строить будем с расчётом на вырост — я знаю, что так и будет. И лучше иметь запас, чем потом думать и спешно делать пристройки. — Разумно, фрин ван Утерн. Да, это необычно, но мы возьмёмся и будем это строить. — Хорошо. Тогда приступайте и скажите, каковы сроки. — Вы ставите очень непростую и масштабную задачу. Пока мы можем обещать, что фундамент будет готов к середине лета, а первый этаж будет почти готов к зиме. Фима прикинула: с местными, практически полностью ручными работами во всех областях, это ещё очень неплохие сроки. — Хочу уведомить вас, что площадь под строительство не преувеличена. — Мы ещё раз хотим сделать замеры — с учётом толщины стен, чтобы не ошибиться. — Хорошо. Фима предполагала, что могла просто от незнания ошибиться в расчётах. Пересчитать с новыми данными — не такая уж проблема. А вот выстроить меньше или больше… Причём последнее уже не так плохо, как если бы размер оказался не тем. Поэтому — пусть запас лучше будет, в самом деле. Ещё раз уточнив пару деталей, отправились посмотреть место будущего строительства. В воздухе уже отчётливо пахло подступающей весной: талой водой, землёй, которая на солнечных склонах полностью освободилась от снега. Кое‑где даже пробивались первые робкие цветочки. Фима выбрала достаточно просторную площадку. Где ещё предстояло, по её планам, сделать замеры под фундамент, а потом уже начать копать яму. А ведь местные ещё должны заниматься своим хозяйством… Хотя после её вопросов по этому поводу ей пообещали, что прибудут рабочие. По поводу выбранного места ей высказали несколько действительно дельных замечаний. Да, пришлось внести правки, но в целом — как только прибыли рабочие, начались работы. Решив, как начать строительство большой мануфактуры, где всё делают сами — от сырья до готового товара, — Фима продолжила подготовку к весенней ярмарке. Было бы неплохо добавить какие‑то ещё новинки. В красильне ставили опыты с окраской в оттенки синего и зелёного, но пока цвет получался или слишком бледным, или быстро выцветал и вымывался. Но девушка не сдавалась: даже если они привезут уже знакомые цвета, ну, может, и немного синей пряжи — уже будет неплохо. А ещё надо было связать товар на продажу… Дел было так много, что она едва голову до подушки доносила, а поесть успевала исключительно заботами Хании и Лиски. Время шло, приближалась ярмарка, и дело понемногу крепло. И ничего не предвещало беды. …Из сна — словно в чёрную яму ухнула — Фиму вырвал тревожный голос: — Барышня! Барышня Фима! Беда! Беда, барышня! Она открыла глаза, садясь в постели. В комнате было светло. Какой‑то красноватый дрожащий отсвет ложился на стены и мебель. — Беда, барышня… Фима сперва удивилась: откуда свет? Ещё не утро — небо в проёме окна было тёмным, но… — Пожар! За окнами, кроме ещё тёмного, но начавшего светлеть неба, жарко, весело, высоко полыхало. Фиму как сорвало с постели. В рубашке, с распущенной косой, только и успев накинуть платок, она полетела по лестницам вниз, прочь из дома, в голос отдавая приказы, спеша туда, где горели сушильня с красильней… И склады… Кто‑то ударил в набат. В деревне, ближайшей к усадьбе, уже поднялся шум, и к ним спешили люди. Но Фима не видела ничего, кроме полыхавших трудов. Она рванулась туда, чтобы хоть что‑то… Хоть голыми руками! Кто‑то перехватил её поперёк туловища и, брыкающуюся, ругающуюся, оттащил от дохнувшего жаром строения. Попыталась снова рвануться туда, где жадный огонь уничтожал её надежды. Над ухом гаркнуло: — Стой, сгоришь! Вон люди бегут с вёдрами… Это немного остудило. Переведя дыхание, она принялась командовать: сама подавала вёдра, включалась в цепь. Мужики уже пытались баграми и крюками растащить горящее, чтобы быстрее затушить, — но пламя никак не унималось… И всё же они справились. Фима сидела на пороге усадьбы, закутанная в чей‑то тёплый платок — просто накинули на плечи. Сжимая в руках кружку с травяным чаем, уставилась в одну точку. Пахло дымом, запахом горелой шерсти, чем‑то ещё… Люди, прибежавшие на пожар, ходили вокруг, негромко разговаривая. Кто‑то из женщин негромко причитал. В груди нарастало глухое отчаяние. Ведь весь их труд — всё, что они сделали за несколько месяцев, и то, что осталось непроданным с прошлой ярмарки, — всё пошло прахом. А она рассчитывала на Весеннюю ярмарку! И всё сгорело… Фима медленно допила горячий настой, отставила кружку и неторопливо поднялась. Словно во сне, не спеша, она двинулась к сгоревшим остаткам красильни, сушильни и склада, сжав губы, под обеспокоенными взглядами людей и работниц. Девушка медленно ходила по обгорелым развалинам, надеясь найти какие‑то следы, чтобы понять: это возгорание само по себе (такое могло быть в теории) или это поджог? Второе давало ей повод обратиться с просьбой о расследовании. Фима коснулась холодных и мокрых досок, обугленных, провела кончиками пальцев, медленно, словно запоминая, — и сжала руку в кулак. Она была уверена: за поджогом стоит барон. Хотя был ещё вариант — что это глупая месть тех трусливых дур, что испугались станков. Что ж… Если кто‑то рассчитывал, что, пустив ей «„красного петуха“», он заставит её отступить… Ну нет. Теперь уже точно — нет! Фима решительно повернулась к людям: — Сейчас все идут отдыхать. А с завтрашнего дня мы начнём работать. — Барышня… всё ж… — Погорело всё… как же… — Так! — Фима повысила голос. — У вас головы или руки погорели? Козы с овцами?! Да?! Народ загудел: нет, и руки целы, и животины в порядке. — Так чего ж вы… лапки сложили и хвост поджали? Я найду, кто же нам пакость устроил. Только и вы не опускайте рук! Люди согласно закивали. Она увидела, как просветлели лица, как на них появились улыбки, как начали согласно кивать. Когда она только пришла сюда — это было хуже, чем пожарище. Это была пустота и разруха. Сейчас… А что сейчас? Да, их труд сгорел — но они‑то сами живы и целы, руки есть. Головы тоже, станки стоят. А пряжа и шерсть — напрядут и накрасят ещё. Не весенняя, так летняя или осенняя ярмарка. Она не позволит чужой дурости и зависти сломать её. А на всяких особо умных есть управа — закон.