Часть 4. Расправляя крылья. Глава 32. Тревоги и решения

Ответное письмо от ван Холена пришло очень быстро — вместе с каретой и сопровождением уже на следующий день. И он сам, явно обеспокоенный судьбой своей довольно юной подопечной. Да, Фима твёрдо стояла на ногах, умело управляя мануфактурой, однако людская подлость границ не знает. И Дитмар ван Холен был полон решимости помочь ей — всем, чем только сможет. Девушка вышла на крыльцо, встречая этого душевного человека, и правда ставшего за прошедшее время ей как добрый дядюшка. После приветственных объятий и тёплых слов Фима пригласила гостя к себе в кабинет, куда велела подать чай. Служанка принесла поднос: на нём стояли чашки, чайник, молочник, горшочки с мёдом и вареньем, а ещё — тарелка с ячменными лепёшками. Жестом предложив садиться, Фима принялась ухаживать за ван Холеном. Налив ему чаю и отложив на блюдце лепёшки, полила их мёдом и яблочным вареньем. — Угощайтесь, дядюшка. Ячменные лепёшки у Тэры получаются очень хорошо. — Спасибо. Хм, и правда… И чай замечательный. Некоторое время они молча наслаждались чаем и лепёшками, а потом Дитмар отставил чашку и произнёс: — И всё же, что именно ты хотела мне сообщить, чего не доверила бумаге? — Видите ли, дядюшка, хотя дела мои и правда идут очень хорошо, даже отлично, есть некоторые… моменты. Кстати, большое вам спасибо за помощь с тем контрактом с Бенволией — это действительно была удачная сделка. Так вот… — Она отпила из чашки и отставила её, сцепляя руки, чтобы не было видно, как дрожат пальцы. — Я слышала разговоры о том, что кто‑то… планирует забрать долину и мою фабрику себе. И я даже могу предположить — кто. Дитмар наклонил голову, взял чашку, отпил глоток, потом отставил её и посмотрел на Фиму. — Да, эти вполне способны усложнить тебе жизнь… — Чем именно они могут мне угрожать? У меня есть официальные бумаги, подтверждающие все мои права, в Гильдию я взносы плачу, равно как и налоги. — Напрямую они действовать не станут — скорее поступят бесчестно и подло, по своей натуре. Могут просто пробраться на твою мануфактуру — и даже не сами, а подослать соглядатая, который и вред нанесёт. — Но я не могу подозревать всех в саботаже! Тем более… моё недоверие обидит моих книтрисс. Дитмар тяжело вздохнул. — Тебе придётся быть настороже, Фимия. Эти люди — как загнанные в угол крысы, могут очень больно укусить. Фима поджала губы. Подобное было ей глубоко противно и чуждо. — Я понимаю, что тебе это не слишком по душе, но будь начеку. — Я понимаю, дядюшка. То есть кто‑то постарается всеми силами испортить мою репутацию и навредить производству. А что ещё? Мужчина постучал пальцами по столу, тяжело вздохнул и прямо посмотрел на девушку. — Фимия, эти люди могут явиться сюда. Могут делать вид, что раскаялись, и просить приюта. По доброте души и юности лет ты можешь позволить им остаться на время. И вот тут кроется опасность. — Какая? Ван Холен горько усмехнулся. — Ты молода и чиста душой. Ты доверяешь людям. А судя по тому, что ты тогда рассказала, эти… господа вполне могли что‑то подсыпать или подлить тебе. — Учитывая, какой мерзостью они меня кормили? — выпалила она и осеклась, получив кивок ван Холена. — Именно. Я бы советовал: если эти… люди появятся здесь, ешь только то, что готовят в твоём присутствии. И как можно проще. — Даже вот так? — Да. И никогда ничего не оставляй при них из еды или питья. И тем более не бери из их рук. Повисла пауза. Фима задумчиво пила мелкими глотками чай, размышляя. Её могут отравить? Подточить её здоровье? Или не только её? — Дядюшка, чем ещё могут мне угрожать эти… люди? — Например, анонимным посланием в Духовную Коллегию. А вот это уже может быть опасным. — Духовная Коллегия? — Их задача — не допускать ничего, что может… нарушать духовные и нравственные установления. И расследовать дела, если решат, что это… скажем так, не духовно полезно. Девушка замерла, осмысливая информацию. Хотя после того, что она здесь наблюдала — та проверка, и то, что продукты, например, сохранялись с помощью специальных знаков‑ставов… Выходит, здесь есть нечто наподобие церкви или всё же инквизиции? То есть организация, которая контролирует людей и следит, чтобы они соблюдали какие‑то правила и законы. — Чем мне может грозить их внимание? — Во‑первых, твоё производство могут признать… духовновредным. — По какой причине? — Те машины, что ты используешь, твои идеи, методы… Всё зависит от того, как это преподнести. Во‑вторых, тебя саму могут признать духовноскорбной. Если в первом случае мы можем вывернуться, то вот в этом… всё гораздо сложнее. — Меня признают… кем? — Духовноскорбной — то есть твой рассудок повреждён и подвержен влиянию бесов. А вот это уже опасно. Могут и в тюрьму посадить на всю жизнь, под надзор. Тогда всё, чего ты добилась, действительно может пойти прахом. Фима сидела, поражённая услышанным. — И… что же мне делать? — Будь бдительной. Внимательной. Продолжай делать то, что делаешь. Я не оставлю тебя без поддержки, потому что ты мне не чужая. — Но? — Фиму не оставляло ощущение, что сказано далеко не всё. — Но я не исключаю, что эти… не слишком достойные господа найдут способ натравить на тебя представителя Духовной Коллегии. И если он тут появится, тебе придётся быть очень внимательной и осторожной. Фима кивнула. Допустить, чтобы всё её дело пошло прахом — нет, она не могла такого себе позволить. — Благодарю, дядюшка, за совет и предупреждение. — Я всегда рад помочь тебе, Фимия. Ты мне не чужая. Фима кивнула. Ван Холен был незримой, но ощутимой опорой ей всё это время. А в голове крутилась ещё одна мысль, которая тревожила. — Дядюшка, а может ли барон попытаться объединиться с этими… людьми и навредить мне? — Это не исключено. Хотя королевским указом ему и запрещено напрямую оказывать давление, но способов добиться своего всегда предостаточно… — И поводом может быть что угодно. — Ты всегда была умной, Фимия. Я всегда верил в тебя. — Спасибо, дядюшка. Я очень ценю вашу поддержку и участие. Она тепло улыбнулась мужчине. Дитмар хлопнул ладонями по коленям. — А покажи, что ты тут навыдумывала, прямо любопытно даже… — А пойдёмте, дядюшка… Фима улыбнулась шире и спокойней. Теперь, зная, откуда может быть удар, она ощущала себя спокойней и готовой отразить его. Господа желают играть в интриги? Допустим. Только ей скрывать нечего и таить тоже. Пусть приезжают проверяющие, пусть смотрят, спрашивают. Она не чувствует за собой вины. Ведя Дитмара по территории мануфактуры и показывая ему цеха, машины, делясь идеями и планами, Фима ощущала прилив сил и уверенность в своих действиях. И она видела полное одобрение в глазах мужчины — когда он осматривал классы. Пусть небольшие, на десять–двенадцать человек, но светлые, с пособиями и таблицами на стенах. Рабочие места, где разрабатывались новые узоры, ставились опыты с красителями. Чистые и светлые цеха и явно довольные работницы. И это давало ей ощущение покоя. За прошедшие пять лет — да, она подсчитала, прошло пять лет, — она сроднилась с этим миром. И даже — с этим именем и телом. Теперь уже она — это и есть Алфимия ван Утерн. И это её земля. Её люди. Её дело. Она никому не отдаст его.