Глава 19: Алмазный чёрный

      К моему тайному облегчению, я почти не вижу Грейнджер в течение следующих нескольких дней.       Однако, поскольку каждый раз, когда я думаю о ней или вспоминаю нашу последнюю встречу в тренировочной комнате, во мне вспыхивает хаотичная смесь эмоций, я с благодарностью хватаюсь за любое отвлечение, которое подвернётся. Всё чаще я наведываюсь к Лавгуд в травмпункте (и не только из-за Выхода, но и из-за её умиротворяющего присутствия) и часами изучаю новые сведения, которые Поттер получил от Дафны.       В конце концов я даже сам разговариваю с Дафной. От неё я впервые слышу из первых уст об изменениях в системе безопасности убежищ Пожирателей смерти, которые были внесены после того, как Тёмный Лорд узнал, что я всё ещё жив. Когда мы заканчиваем эту чисто стратегическую часть разговора, её голубые глаза ловят мой взгляд — и удерживают.       А потом она благодарит меня. За то, что я спас ей и её сестре жизнь. Она не винит меня за то, что я так долго держал свой план в секрете, и не считает предателем. Напротив — говорит, что теперь в неоплатном долгу передо мной. Мне ненавистна эта мысль, и я даже отдалённо её не разделяю. Поэтому просто отвечаю, что если уж кого и стоит благодарить, так это святого Поттера. Вскоре после этого я прощаюсь и ухожу.       Разговор с Дафной выбил меня из равновесия. Ужасно утомительно — держать воспоминания последних семи лет и все связанные с ними чувства там, где они (к счастью) до сих пор находятся: в самых дальних уголках моего сознания. Но чем дольше я нахожусь в Чёрном Лагере, чем больше Пожирателей мы избавляем от Тёмной Метки, чем больше стратегических совещаний я посещаю — и чем больше сталкиваюсь с самим собой, — тем труднее становится навести порядок в голове. Все эмоции, которые я когда-то умел мгновенно глушить при помощи окклюменции, потому что они были нежелательны или опасны, теперь ощущаются до предела осознанно. Вина, тревога, привязанность, страх. И постоянная злость. В основном — на самого себя. Иногда это почти невыносимо.       Хотел бы я уметь выключать хаос в своей голове, но без окклюменции это не работает. Невозможность контролировать собственные эмоции только злит меня ещё сильнее, потому что рождает чувство перегруженности и бессилия — то самое, которого я не испытывал уже очень давно. Это замкнутый круг, вечная спираль, которая медленно, но верно сводит меня с ума.       А ещё есть Грейнджер — вишенка на этом чёртовом тыквенном пироге. Она пробуждает во мне такое сильное, всепоглощающее чувство, что от него перехватывает дыхание. Незнакомое влечение. Неконтролируемое желание смотреть на неё каждый раз, когда она входит в комнату. Безумно колотящееся сердце, стоит вспомнить наши поцелуи. И неутолимое, почти болезненное любопытство, которое снова и снова тянет меня к ней — словно она - дельта бурлящей реки, а я – щепка в её течении.       Неделями я твердил себе, что Грейнджер — не больше чем загадка, которую я хочу разгадать. И я всё ещё хочу этого, но это не единственная причина моего влечения к ней, я это уже понял. Между нами есть искра, по крайней мере на физическом уровне, и от этого всё становится только интереснее. Когда пробуешь что-то и понимаешь, что тебе нравится, — хочется ещё и ещё. А если это ещё и запретно, если тебе велено держаться подальше — желание только усиливается.       Я не решаюсь как-либо обозначать свои чувства к Грейнджер. Вместо этого я стараюсь принять то, что есть между нами, тем, чем оно, несомненно, и является: искушением, вызовом, игрой. Пусть и не та игра, в которую стоило бы ввязываться, не тот вызов, за которым стоило бы гнаться, и уж точно не то искушение, которого я ждал. Но, по крайней мере, это объяснение, с которым я могу жить.       Пока что.

***

      Следующая эскалация в Чёрном Лагере не заставила себя ждать.       Через несколько дней после моего визита в Белый Лагерь мы атакуем одно из убежищ Пожирателей смерти, которое Поттер и я тщательно выбрали на основе информации, полученной от Дафны. К моему удивлению (и тайному раздражению) Поттер сообщает, что Грейнджер и Блейз будут работать в паре и идти в авангарде, а я должен присматривать за Криви. Я не спорю с этим решением, хотя и задаюсь вопросом, не попросила ли сама Грейнджер сделать Блейза своим напарником.       Голос в моей голове шепчет, что это может быть связано с тем, что Томас выкрикнул ей в лицо тогда, в тренировочной комнате. Возможно, после этого публичного унижения она хочет что-то доказать — себе или нам всем. А может, я ошибаюсь. Возможно, она просто жалеет о том, что случилось после дня рождения Джинни. Может, этот новый состав групп — её способ держаться от меня подальше. Но разве она не говорила, что нам стоит избегать друг друга только вне рамок работы Сопротивления?       Я ломаю над этим голову часами, но в итоге прихожу к выводу, что в этом нет смысла.       Миссия оборачивается полным провалом.       Нас восемь. Четыре команды: Грейнджер и Блейз, Томас и Смит, Уизел и его брат Джордж, а также Криви и я. Число Пожирателей смерти, которых мы встречаем в убежище, оказывается вдвое больше, чем ожидалось. И я, и Дафна предполагали, что их будет не больше восьми–десяти.       Это настоящая бойня. Полное, кровавое месиво.       Девять Пожирателей смерти убиты, семеро захвачены, хотя я не уверен, что все они переживут Выход. Чудесным образом, с нашей стороны нет потерь, что, вероятно, в основном благодаря эффекту неожиданности и потрясающему дилетантизму наших противников.       Грейнджер, Блейз, Уизел и его брат активируют портключи и отправляют оглушённых и полубессознательных Пожирателей туда, где их уже ждёт Лавгуд, чтобы провести Выход. Ей придётся поторопиться: кандидатов слишком много, и есть риск, что Тёмный Лорд узнает о нападении прежде, чем она успеет закончить.       Но то, что заставляет меня теперь яростно вышагивать по крыше Святого Мунго, уже после возвращения в штаб, — совсем другое: Пэнси была там. А Смит ударил её таким сильным заклинанием, что, когда Блейз левитировал её, чтобы активировать портключ, она была вся, с ног до головы, в собственной крови.       Я настолько взбешён, что даже не думаю о том, чтобы спуститься в травмпункт и позволить Лонгботтому меня подлатать, хотя сам прилично истекаю кровью. Рикошет от Конфринго разнёс в щепки балку, и один из огромных обломков вонзился мне в живот под довольно неудобным углом. Я чувствую, как из глубокой раны вытекает горячая влага, но игнорирую это.       — Тебе определённо нужно в травмпункт, — настаивает Криви, вваливаясь в лифт сразу за мной и, тяжело дыша, опираясь на стену.       Мы остались последними в убежище и занялись тем, чтобы замести следы — то есть, конечно же, расчистить тела убитых Пожирателей. Томас и Смит свалили сразу после того, как остальные ушли с кандидатами на Выход. Насколько я знаю, они не ранены, так что, наверное, им просто не захотелось возиться с грязной работой. Вот же чёртовы ублюдки.       Криви, напротив, мужественно выдержал испытание, хотя и довольно сильно потрепан. У него огромная рваная рана чуть ниже линии роста волос. Кровь стекает по лбу и бровям, капая на наплечную кобуру.       — Позже, — хрипло говорю я, пренебрежительно махая рукой, прежде чем сердито нажимать кнопку лифта, чтобы заставить эту чертову штуковину сдвинуться с места.       Не-е-ет, прежде чем я дам кому-нибудь меня исцелить, я должен убить Смита. И если я за это время истеку кровью, так тому и быть.       Криви, похоже, понимает, что со мной спорить бесполезно — на этот раз он молчит и только откидывает голову от усталости, пока лифт дергается вниз. Через несколько секунд решётки распахиваются, открывая командный центр.       Мы выходим.       Ну, Криви выходит и идёт в травмпункт. Я же практически пулей выбегаю из лифта и хватаю Смита за шиворот, прежде чем кто-либо в палате успевает понять, что происходит.       — Что с тобой, чёрт возьми, не так? — рычу я, энергично толкая его. Он натыкается на флипчарт, и целая гора пергаментов развевается по полу.       Я киплю от ярости. И дело не только в том, что Пэнси оказалась так тяжело ранена. Я могу считать себя счастливчиком, если она выживет — в конце концов, предложив её в качестве кандидата, я сознательно взял на себя риск, что с ней что-то случится и это будет моя вина. Главное же, что меня бесит сильнее всего: Поттер дал чёткие инструкции перед нашим уходом, а Смит их не выполнил. А именно — проявлять осторожность с Пожирателями, которых мы считаем хорошими кандидатами на Выход, особенно если они не оказывают сопротивления.       Пэнси попадала под обе категории. Несмотря на хаос, я заметил, что она только защищалась и никогда не нападала. Она не боец и никогда им не была, а Смит всё равно наслал на неё проклятье, этот вспыльчивый ублюдок. В результате он спровоцировал смерть человека, который мог бы выжить после Выхода и стать полезным для Сопротивления. Его поведение было исключительно глупым. Я думал, что приказы Поттера для повстанцев священны, но, видимо, идиоты есть везде.       — Чёрт побери, — фыркнул Смит, стараясь удержать равновесие. — Всё прошло хорошо, и никто из нас не помер, так что не закатывай истерику, Малфой.       — Ты наложил проклятье на Пэнси, хотя она лишь оборонялась, — рявкнул я в раздражении, облизывая потрескавшиеся губы. — Ты что, думаешь, я тупой? Или слепой?       — Она жива, чего тебе ещё нужно? Не строй из себя святого. Ты же её пару раз трахал, вот в чём дело, да? Всё, о чём ты думаешь, — это как спасти свою маленькую шлюшку. Ты такой лицемер, Малфой, это…       Я бросаюсь на него. В ярости — мне даже в голову не приходит достать палочку.       Кто-то схватил мою нагрудную кобуру сзади и оттащил назад. Это Блейз — появился из ниоткуда и теперь удерживает меня подальше от Смита; чьё лицо становится огненно-красным.       — Это не про отношения и не про дружбу, — довольно дипломатично говорит Блейз. — Пэнси — хороший кандидат на Выход, она может иметь важную информацию для Сопротивления, и ты это знал. Мы подробно это обсуждали перед миссией.       Я рад, что он формулирует то, что я не в силах сказать сквозь сжатые зубы. Мышцы челюсти подёргиваются, я вырываюсь из крепкого захвата Блейза и, тяжело дыша, одной рукой отбрасываю чуть влажные волосы со лба.       — Всё равно нет повода так сходить с ума, — говорит Томас, стоя теперь рядом со Смитом, как отвратительно самодовольная версия телохранителя. — Давай подождём — если Выход не убьёт её, тогда и поговорим.       Неосознанно он попал в самую суть моего беспокойства о Пэнси. Это моя больная точка. Чёрт побери, как же мне хочется наслать на него проклятье.       — Ты тоже можешь заткнуться, Томас, — шиплю я, угрожающе вытягивая указательный палец.       Блейз утешающе кладёт руку мне на плечо, затем появляется Поттер и что-то говорит Томасу и Смиту — я не понимаю слов, потому что они вдруг звучат в моих ушах неестественно громко. Не знаю, из-за злости ли это, или из-за непрекращающейся кровопотери.       Снова стряхнув руку Блейза, я разворачиваюсь и снимаю нагрудник. Несмотря на ранение, пальцы держат уверенно — и я этому рад, потому что не хочу выглядеть идиотом перед этими двумя ублюдками. Раздражённо отбрасываю кожаную броню, затем расстёгиваю наплечную кобуру, которая держала экипировку. Сбросив её, небрежно роняю на пол. Одной рукой засовываю палочку за пояс в брюк-карго, а зубами одновременно расстёгиваю ремни на предплечье кобуры. Через несколько секунд и она с глухим звуком оказывается по ту сторону комнаты.       Ах, мне нужно успокоиться, черт возьми.       Я глубоко вздыхаю и сдерживаю себя, прежде чем снять через голову пропитанный кровью лонгслив — в месте, где дерево вонзилось в ткань, он почернел, как алмаз. Я осматриваю рану: она глубокая, но не смертельная, и довольствуюсь тем, что прижимаю к ней руку, чтобы остановить кровь. Только после этого поворачиваюсь обратно.       Поттер всё ещё спорит со Смитом и Томасом. Блейз наблюдает за мной с тревогой. И прямо за ним, за большим круглым столом для переговоров, сидит она — как обычно, с ногами на столе, скрестив руки и нахмурив брови.       Интересно, была ли она здесь всё это время. Вероятно — в конце концов, Блейз был её напарником, и они, должно быть, вернулись в штаб вместе после того, как отвезли пойманных Пожирателей к Лавгуд. Всё же не верится, что я в гневе прошёл мимо неё, не замечая.       Грейнджер пристально смотрит на меня. Её тёмные глаза скользят по моему обнажённому, измазанному кровью торсу, по ещё дрожащим мышцам, искажённому гневом лицу, взъерошенным волосам. Я с трудом сглатываю. Её взгляд невозможно определить. Если бы я не знал лучше, сказал бы, что в нём есть что-то вроде одобрения — но с чего бы ей меня одобрять?       — Тебе нужно в травмпункт, — говорит она серьёзно, звуча куда авторитетнее, чем Криви.       — Мне ничего не нужно, — отвечаю я чуть резче, чем следовало бы. — Я могу исцелить себя лучше, чем Лонгботтом когда-либо смог бы.       — Это серьёзное ранение, — спокойно возражает она.       — Ценю твою заботу, Грейнджер, — усмехаюсь я, чувствуя, как дёргается уголок губ. — Но, поверь, бывало и похуже.       Я комкаю лонгслив в свободной руке, затем отвожу взгляд и прохожу мимо Блейза. В приступе детского гнева, смешанного с привычной безнравственностью, показываю Томасу и Смиту средний палец прежде чем выбить дверь ногой.       — Поттер, дай мне знать, если Пэнси выжила, — бросаю через плечо.       А потом решительно направляюсь в оружейную, чтобы заняться своей раной.       О травмпункте я даже не думаю — то, что я сказал Грейнджер, чистая правда. Мне довелось пережить и гораздо худшее. Эта рана — ерунда по сравнению с тем, что со мной творилось во времена Пожирателей смерти. Не вижу смысла тратить чью-то магию и время. Всё, чего я хочу, — это тишины. И хоть немного покоя. Всего на один чёртов момент. Мои запасы самообладания и терпения определённо исчерпаны.       Мне удаётся только вытащить несколько мелких щепок и продезинфицировать рану заклинанием, как вдруг скрип петель двери объявляет об окончании моего короткого затишья.       Внутренне я готовлюсь к неизбежной лекции Блейза о моём хамском поведении.       — Не трать зря слова, — раздражённо бормочу я, прижимая полотенце к животу, чтобы впитать большую часть крови, прежде чем начну заживлять рану.       — Думаю, я сама решу, пустая ли это трата времени, — раздаётся гораздо более высокий и даже чуть насмешливый голос.       О. Это не Блейз.       Я резко оборачиваюсь — и вижу Грейнджер. Она медленно приближается, не сводя взгляда с моей раны. Остановившись прямо передо мной, взмахивает запястьем — и палочка послушно скользит из кобуры ей в ладонь.       — Позволь, я сама, — требует она, кивая на полотенце, всё ещё прижатое к животу.       — Я прекрасно справлюсь сам, — протягиваю я, закатывая глаза.       — В этом я не сомневаюсь, — отвечает она, — но шрам будет красивее, если я сделаю это сама.       Она вопросительно поднимает бровь.       Я смиренно бросаю полотенце на пол и, вздохнув, упираю руки в бёдра, сдувая прядь волос с лица. Инстинктивно понимаю — спорить с ней бессмысленно, и даже не пытаюсь.       Грейнджер подходит ближе, прищурившись на рану, и поднимает палочку. Затем начинает произносить целительные заклинания, аккуратно соединяя повреждённые ткани слой за слоем. Мышцы, сосуды, фасции, кожу. Работает медленно, сосредоточенно, без лишних движений. На лице — полное спокойствие, но в каждом жесте чувствуется точность. Пока она почти беззвучно шепчет заклинания, мой взгляд невольно задерживается на её губах.       Через несколько минут рана полностью затягивается. Закончив, она накладывает пару простых безмолвных чар, чтобы свести рубец к минимуму. Я переношу процедуру молча.       В конце концов Грейнджер делает шаг назад и внимательно оценивает свою работу. Похоже, она довольна результатом — она чуть кивает и поднимает на меня взгляд.       — Тебе всё равно нужно взять у Невилла крововосполняющее зелье, — советует она. — Ты прилично потерял крови.       Ещё одним взмахом палочки и при помощи Тергео она убирает ту же самую кровь с полотенца, с пола, с моего живота и с моей руки.       — Все еще так волнуешься за меня, — дразню я её, слегка качая головой.       Грейнджер никак не реагирует на мою провокацию, молча заканчивает работу. Затем убирает палочку в кобуру и склоняет голову набок.       — Это был просто добрый совет, — спокойно отвечает она. — Ты большой мальчик, можешь сам решать, что тебе нужно. Кстати, ты прав. Смит явно хотел навредить Паркинсон, я это тоже заметила. Он проигнорировал приказы Гарри, так что будут последствия.       — Хорошо, — говорю я с показным равнодушием, хотя внутри чувствую нотку торжества.       В сущности, это полная чушь — ведь её объективное признание вовсе не означает, что она на моей стороне. Но, чёрт побери, это всё равно приятно.       — Вы хорошие друзья? — вдруг спрашивает Грейнджер. — Я имею в виду, ты и Паркинсон.       Я поднимаю взгляд, удивлённо.       Она никогда прежде не задавала мне столь личные вопросы. Хотя я до сих пор помню то собрание в командном центре, где она обвинила меня в том, что я просто пытаюсь вытащить свою девушку. Но сегодня в её глазах нет ни недоверия, ни насмешки. Вместо этого я улавливаю в них проблеск искреннего любопытства — может быть, даже каплю сочувствия.       — Так и есть, — просто отвечаю я. — Многие дружеские отношения распались после того, как к власти пришёл Тёмный Лорд. В кругах Пожирателей смерти никогда нельзя быть уверенным, кому можно доверять, но мы с Пэнси прошли через столько всего, что в этом плане у нас не было сомнений друг в друге. Конечно, я не мог говорить с ней обо всём. Она не окклюмент, так что было бы слишком опасно посвящать её в мои планы. Но мы просто… просто были рядом друг с другом, наверное. Безоговорочно. На самом деле, она, пожалуй, мой лучший друг — учитывая, сколько лет я не видел Блейза.       Если Грейнджер и удивлена моей откровенностью или тем, насколько подробно я ответил, то вида она не подаёт. Вместо этого смотрит на меня задумчиво. Одна её рука небрежно зацеплена за кобуру на плече, другая покоится на подбородке. Безымянный палец скользит по линии нижней губы. Вперёд, назад. Вперёд, назад.       Я шумно сглатываю. Разговор о Пэнси неизбежно напоминает о том, что прямо сейчас она, возможно, проходит через Выход — и может его не пережить. А значит, в конечном итоге вина будет на мне, а не на Смите. Несмотря на мою решимость не паниковать, пока не узнаю наверняка, удалось ли Лавгуд удалить её Метку, сердце сжимается.       — Что ты имел в виду, когда сказал, что «пережил куда худшее»? — спрашивает Грейнджер, вырывая меня из мыслей.       Я издаю короткий, глухой смешок.       — А ты как думаешь, что я имел в виду?       — Ты часто получал ранения в бою и потом лечил себя сам? — уточняет она, подходя ближе, и её взгляд скользит по моему телу.       Кроме заметного шрама от Сектумсемпры Поттера, полученного на шестом курсе, есть ещё несколько новых. Но их немного, и на моей светлой коже они почти незаметны.       Пальцы Грейнджер едва заметно шевелятся, но она не тянется ко мне. Мне чертовски любопытно, о чём она сейчас думает, но выражение её лица совершенно невозможно прочесть.       — На поле боя я причинил больше вреда, чем получил сам, Грейнджер, — говорю я, тяжело выдыхая. — Я имел в виду не это.       — Значит, тебя пытали.       Это не вопрос. Это констатация.       Я хмурюсь и пожимаю плечами. Обрывки воспоминаний, раздробленные мысли, тщательно запертые чувства с силой ударяют в барьеры окклюменции, но я не позволяю им прорваться.       — Потребовалось время, чтобы стать тем, кем они хотели меня видеть, — уклончиво отвечаю я, проводя рукой по щетине на подбородке. — В начале… от меня было мало толку.       Грейнджер всё так же смотрит на меня — чёрные, как смоль, глаза, нахмуренные брови, вздёрнутые ноздри. Она лихорадочно ищет что-то в моём лице. Наверное, я бы попытался дать ей это, если бы только понимал, что именно она ищет.       Она делает ещё шаг вперёд. Теперь между нами всего несколько дюймов, и ей приходится чуть запрокинуть голову, чтобы продолжать смотреть мне в глаза.       — Отсюда и окклюменция, — шепчет она, прикусывая нижнюю губу. Она выглядит чуть отстранённой, словно потерялась в собственных видениях и воспоминаниях. — Беллатриса?       — В основном. Её методы сомнительны, но эффективны.       — И ты проходил через это семь лет?       — В конце уже не так плохо, как в начале.       — Ты выжил.       — Да.       — Семь лет.       — Да.       Разговор странный, и я не совсем понимаю, что из него вынести. Кажется, будто Грейнджер извлекает из этого что-то важное — как будто моё признание действительно что-то для неё значит. Ну что ж, я не собираюсь спрашивать, почему. Этот обмен словами не похож ни на один из наших прежних разговоров, и я не хочу разрушить момент. Не сейчас, когда она, кажется, впервые действительно пытается понять меня.       Когда её рука вдруг касается моей обнажённой груди, я едва заметно дёргаюсь. Её пальцы проходят по шраму от Сектумсемпры, тянущемуся от основания шеи вниз по грудным мышцам и вдоль рёбер.       — Тебе не следует этого делать, — хрипло шепчу я.       Хотя я, очевидно, не очень хочу, чтобы она останавливалась, это всё же было серьёзное предупреждение. Моё первоначальное желание покоя полностью превратилось в то томление, которое я всегда чувствую рядом с ней. Я так близок к тому, чтобы снова поцеловать её — и не уверен, что в этот раз смог бы остановиться. Боги, даже руки подёргиваются у боков, но, боюсь, мы ещё не готовы к такому развитию.       — Я не должна этого делать, — произносит она так же тихо.       Она отдёргивает руку, и я мгновенно тоскую по этому прикосновению. Там, где были её пальцы, становится холодно.       Держись от меня подальше.       Когда наши взгляды встречаются в последний раз, мне кажется, она хотела бы взять свои слова обратно. Но она — Гермиона Грейнджер. Бунтарка, боец, самая опасная ведьма своего поколения. А я — Драко Малфой. Пожиратель смерти, предатель, отвратительный враг. Так ведь? Разве этого недостаточно, чтобы держаться подальше?       Мы об этом не говорим.       Она медленно отворачивается. Её шаги нерешительные, короткие и совсем не такие уверенные, как обычно. Я ловлю себя на мысли: а не хочет ли она, чтобы я попросил её остаться? Кажется, да.       Я не пользуюсь этим шансом. Ради неё. Ради себя.       Дверь за ней захлопывается.