Глава 21: Глубокий чёрный

      Четыре дня спустя, стоя в тренировочном зале и дожидаясь, пока Блейз начнёт давать указания, я понимаю, что всё ещё злюсь. Похоже, это постепенно становится моим хроническим состоянием.       Гнев. Гнев. Гнев.       Так что сегодняшняя тренировка по рукопашному бою весьма кстати. К несчастью для Криви, именно ему предстоит принять на себя удар этой эмоции, с которой я так хреново умею справляться. Он ещё не знает, что его ждёт, и радостно ёрзает рядом со мной.       Почему я злюсь? Хотя вернее спросить — на кого я злюсь? И, разумеется, ответ очевиден: на Грейнджер.       Я зол, потому что в наш последний разговор она была со мной не честна.       Взбешён — потому что она определённо что-то от меня скрывает.       В ярости — потому что подозреваю: из-за моих расспросов она теперь, из одного упрямства, снова не выберет меня в напарники для следующей миссии.       Раздражён до предела — потому что, в довершение всего, она довольно успешно избегает меня с тех пор, как мы поговорили в командном центре, и впервые действительно держится от меня подальше.       Но всё это меркнет по сравнению с тем, что я каждую грёбаную ночь вижу её во сне.       Так отчётливо, так наглядно, так ярко, что мне обычно нужно несколько минут после пробуждения, чтобы стряхнуть эти нежелательные образы.       Это настолько жалко, что меня тошнит.       Однако маленький голос в моей голове продолжает шептать, что злиться я имею право только на себя. В конце концов, не Грейнджер внедрила мне в голову эти навязчивые образы и мысли. За их появление отвечаю исключительно я. И если бы я прислушался к предупреждениям Блейза в первые недели в Чёрном Лагере, сейчас не пришлось бы с этим разбираться, верно? Или метафорическая река Грейнджер всё равно бы меня унесла? Я её бревно, хочу я этого или нет?       Мои мучительные размышления резко обрываются, когда источник всего моего ментального хаоса входит в зал. Я знал, что она сегодня будет здесь, потому что проверил её расписание. Конечно, проверил. Жалко, как я и говорил.       И снова я не могу оторвать от нее взгляда.       Грейнджер быстрым шагом пересекает тренировочный зал. Её взгляд скользит по комнате, случайно цепляется за меня — и тут же уходит дальше, будто она меня вовсе не заметила. А затем она резко меняет направление и уходит в дальний угол зала для разминки. Мои руки сами сжимаются в кулаки. Она явно убегает. От меня.       Гнев. Я чувствую только его.       Я уже на полпути к ней, собираясь спросить, в чём, чёрт побери, её проблема, когда срабатывает тревога. Завывает сирена — оглушительно громкая, режущая слух, так что несколько повстанцев инстинктивно хватаются за уши. Я едва удерживаюсь, чтобы не сделать то же самое — руки дёргаются по бокам.       Мой взгляд тут же возвращается к Грейнджер, которая замирает всего на миг, а затем мгновенно переходит в боевой режим. Её лицо становится бесстрастным, взгляд — острым и сосредоточенным. В одно мгновение палочка оказывается у неё в руке, и я даже не успеваю удивиться, как она каждый раз ухитряется вытащить её из этого крошечного кармана своих обтягивающих тренировочных брюк.       Подойдя к двери, через которую вошла, она прижимает кончик палочки к горлу и произносит Сонорус. А затем начинает раздавать приказы.       Большинство бойцов, включая Блейза и Криви, даже не колеблются — сразу же бросаются выполнять распоряжения, и тогда до меня наконец доходит, что происходит.       Сопротивление под атакой.       — Хочу видеть всех бойцов, находящихся в резерве, полностью экипированными в комнате для брифинга через пять минут, не позже, — голос Грейнджер, усиленный заклинанием, гулко разносится по помещению. — Каждый находит себе напарника. Сегодня никаких одиночных вылазок. Блейз, мне нужен ты в роли стратега. Рон на дозоре — выясни, какое это поселение, и предоставь мне полную сводку по ситуации. У тебя две минуты.       Блейз лишь кивает, затем срывается с места и исчезает, пробегая через тренировочный зал к атриуму, а оттуда — в командный центр.       Я смотрю на Грейнджер. Не только потому, что она взяла командование на себя, но и потому, что её нынешний облик вызывает благоговейный трепет. Ещё одно видение, которое, я уверен, непременно проберётся в мои сны. Я уже видел, как она сражается, бывал на её тренировках, слышал, как она говорит с повстанцами, но ничто из этого не сравнится с той властью, с которой она сейчас управляет целым отрядом бойцов.       Она — великолепна.       Грейнджер выкрикивает имена, решает, кто остаётся и кто должен мчаться в оружейную, а её взгляд спокойно, сосредоточенно скользит по повстанцам, спешащим через дверь выполнять приказы.       Растерянный и ошеломлённый происходящим — таким я ещё никогда не видел штаб, — я оказываюсь одним из последних, кто остаётся в тренировочном зале. Кроме меня тут всего несколько молодых повстанцев. И Аббот. Конечно же.       Когда Грейнджер уже собирается развернуться и уйти в соседнюю комнату, её взгляд в последний раз задерживается на мне. Я жду приказа, указания, чего угодно — и потому не могу поверить в то, что она делает вместо этого. Её взгляд проходит по моему лицу — от виска, по линии скулы, к губам, — и только после этого она резко отворачивается и уходит быстрым, решительным шагом.       Она оставляет меня. Дверь захлопывается.       Гнев. Гнев. Гнев.       Мои руки снова сжимаются в кулаки. Сирена воет оглушительно, но я её больше не слышу. Не успеваю даже осознать, что делаю, — уже двигаюсь. Пересекаю зал для дуэлей, затем атриум и вхожу в оружейную.       Большинство повстанцев уже облачены в снаряжение и заняты тем, что затягивают ремни кобур и шнуруют боевые ботинки. За это время прибыло ещё больше людей — тревога, должно быть, застала их за завтраком или разбудила прямо в койках. Атмосфера напряжённая, но без паники: каждый знает, что делать. Я невольно впечатлён тем, насколько всё организованно и чётко, несмотря на вой сирены, до сих пор отражающийся от голых бетонных стен.       Резко стянув с себя футболку, я хватаю лежащий рядом чёрный лонгслив и натягиваю его. Следом — плечевую кобуру, пару быстрых отработанных движений — и она сидит как влитая. После — стандартный нагрудник боевого снаряжения Сопротивления.       — Что, по-твоему, ты делаешь? — шипит голос слева.       Грейнджер как раз застёгивает кобуру для палочки. Она уставилась на меня с одинаковой долей недоверия и возмущения; тёмные глаза опасно вспыхивают.       Я лишь на секунду встречаю её взгляд, затем отворачиваюсь и меняю спортивные штаны на первые попавшиеся карго, которые выглядят так, будто подойдут по размеру. Я чувствую, как Грейнджер смотрит на мои обнажённые ноги, пока я это делаю, но мне всё равно. Она уже видела меня в одних боксерах, и сейчас точно не время задумываться о том, странно ли переодеваться при ней.       — Я иду с тобой, — говорю я тоном, не оставляющим сомнений в серьёзности моих намерений.       Она громко фыркает.       — Нет.       — Нет?       Нас прерывает Блейз, который врывается в комнату и сообщает, что на Хогсмид совершено нападение.       До моих ушей доносятся громогласные цифры и факты.       Шестьдесят Пожирателей смерти, примерно. Более чем троекратное численное превосходство над бойцами Сопротивления на постах. Рональд Уизли — командующий в поле. Бардак. Бойня. Две минуты. Временное снятие антиаппарационных барьеров на крыше.       Я снова сосредотачиваюсь на Грейнджер и замечаю, что она слушает так же внимательно, как и я, но как только Блейз выкрикивает последние слова, всё её внимание возвращается ко мне.       — Ты не идёшь с нами, — повторяет она резко.       Я натягиваю на себя пару брошенных боевых ботинок и ставлю ногу на лавку, затягивая шнурки.       — И почему? — огрызаюсь, бросая на неё злобный взгляд. — Вам там нужен каждый человек, если я правильно понял Блейза. Так в чём твоя, блядь, проблема, Грейнджер? Прибереги свою месть на другой день.       Должно быть, в моём голосе прозвучала горечь, потому что она в замешательстве нахмурила брови. Или, может быть, она просто недоумевает, какого чёрта я обвиняю её в жажде мести. Из-за наших поцелуев, конечно же, глупая ты девчонка. Из-за того, что я не держался от тебя подальше, как ты просила. Ведь в этом-то всё и дело, не так ли?       Я, разумеется, ничего из этого не произношу вслух.       — Малфой, участие в бою может означать твою верную смерть. Мы ещё не знаем, с чем столкнёмся, но я уверена, ты понимаешь, что...       — Значит, ты больше не считаешь, что я должен спрыгнуть с крыши? — спрашиваю я как можно непринуждённее. Я заканчиваю со вторым ботинком, отталкиваюсь от скамьи и делаю к ней два быстрых шага. Затем смотрю на неё сверху вниз и, не моргнув, отвечаю ей пылким взглядом. — Лестно! Но разве не ты мне сказала, что меня здесь никто не ждёт? Не говоря уже о том, что кто-то будет скучать по мне, если я не вернусь? Что от меня в Сопротивлении мало толку, если дойдёт до реального дела? Помнишь? Отлично. Тогда ты знаешь, почему я точно пойду с вами. Но вот чего я точно не буду делать, так это сидеть сложа руки и ждать твоего возвращения.       Последняя фраза — непредусмотренный выплеск, но всё равно чистая правда. Мысль о том, что Грейнджер будет там, в бою, а я — здесь, в безопасности, хотя эта атака, скорее всего, во многом из-за меня, вызывает у меня тошноту.       Я тут же сожалею о своей оплошности, но не успеваю разрядить обстановку язвительным замечанием или уместным цинизмом. Я сказал это, и мерцающий взгляд Грейнджер говорит мне, что она поняла меня именно так, как я и хотел. Она, очевидно, помнит наш разговор перед разведкой в ​​поместье.       Её губы сжимаются в тонкую линию, будто она не может подобрать подходящий ответ. Честно говоря, я её понимаю.       — Что ж, ладно, — наконец выдавливает она. — Тогда найди себе напарника!       С этими словами — и напоследок бросив на меня полный раздражения взгляд — она разворачивается, хватает свою чёрную мантию и почти вылетает из оружейной, чтобы догнать остальных повстанцев, направляющихся в командный центр.

***

      Всё гораздо хуже, чем я себе представлял.       После того как я вошёл в командный центр, мы получили от Блейза последние сведения и инструкции. Тем временем Грейнджер пересчитала бойцов и, наконец, приказала Джинни работать со мной, а сама встала рядом с Оливером Вудом. Затем, группами по восемь человек, мы поднялись на лифте на крышу Святого Мунго и сразу же Аппарировали в Хогсмид. Надо отдать должное — повстанцы быстро сняли Антидезаппарационные Периметры.       И вот теперь я в самом разгаре дуэли с кучей Пожирателей Смерти в масках. Прямо у меня под боком Джинни вихрем носится по булыжникам обветшалой главной улицы Хогсмида, будто пытаясь одним только движением создать ураган. В периферии её волосы — сплошное огненно-рыжее размазанное пятно.       Я с невероятным облегчением отмечаю, что её заклинания точны и интуитивны. У нас ещё не было возможности проверить совместимость в бою, и отправить нас в пару без подготовки могло бы обернуться катастрофой. Могло бы.       Остальные повстанцы бросились в бой со стратегической проницательностью, которой я могу только восхищаться. Мне и самому не раз приходилось сражаться с ними или, по крайней мере, читать соответствующие боевые отчёты, так что я знаю, что за эти годы они изменились, но сражаться бок о бок с ними – это совсем другое. Я понимаю, что всё, что вижу сейчас, — результат работы Грейнджер. Боевые тренировки, упражнения, симуляционный зал — всё это позволило нам вернуть контроль над ситуацией уже через несколько минут, несмотря на численное превосходство противника.       — Депульсо! — кричу я, с силой отбрасывая нескольких Пожирателей Смерти.       Джинни пользуется моментом, пока они пошатываются, теряют равновесие и пытаются удержаться на ногах, чтобы бросить свои, куда более опасные, проклятия.       — Сектумсемпра! Конфринго! — шипит она, и каждое её заклинание находит цель.       Одновременно мы разворачиваемся к двум другим приближающимся противникам и сбиваем их с ног общей Бомбардой.       Позади вдруг раздаётся громкий крик, и я резко оборачиваюсь — Алисия Спиннет падает на землю. Жалящее заклятие угодило ей прямо в бедро. Она содрогается от боли, пытаясь сотворить экстренное исцеляющее заклинание, но тут из ниоткуда появляется Криви и делает это за неё. Я отворачиваюсь, глубоко вдыхаю и оглушаю фигуру в маске прямо перед собой.       Маски — единственная зацепка, позволяющая отличить врага от союзника. Пожиратели Смерти носят чёрное. Мы — тоже. Что, в общем-то, разумный ход со стороны Сопротивления, но требующий вдвое большей осторожности. Если бы не маски, риск поразить или даже убить кого-то из своих был бы огромен. И я невольно задаюсь вопросом, почему Пожиратели до сих пор не додумались избавиться от этой выдающей их детали. Но времени размышлять нет.       Нас прижимают к витрине лавки пятеро Пожирателей. И только когда один из них срывает с себя маску и швыряет её прочь, я понимаю, почему они так настойчиво пытались загнать нас в угол.       Это Роули. И его полный ненависти взгляд намертво прикован к моему лицу.       — Авада Кедавра! — ревёт он, и я стремительно воздвигаю Протего.       Мы с Джинни отвечаем огнём. Мы быстрые. И куда лучше сработались, чем я мог себе представить. Я никогда не думал, что буду сражаться бок о бок с кем-то из семьи Уизли, но, как ни странно, мы — потрясающая команда. Наша атака не уступает по агрессии выпадам противников.       Я даже не удивляюсь, когда Джинни выплёвывает свою первую Аваду после нескольких проклятий подряд. То, что она способна на то, чего не могу я, пусть и на мгновение, колет внутри, но я отбрасываю это чувство и сосредотачиваюсь на защите.       Это череда неудачных событий, из-за которых я в конце концов теряю бдительность. Сначала проклятие, ломающее кости, попадает в правое плечо Джинни, и она отшатывается, врезаясь в витрину заброшенной лавки. Затем раздаётся новый, пронзительный крик. На этот раз — Криви: он падает на колени и прижимает руку к груди, где угольно-серый цвет его лонгслива мгновенно темнеет — значит, рана серьёзная, и очень.       Я выпускаю залп Ступефай и Петрификус Тоталус по Пожирателям, которые всё ещё прут на нас, и лихорадочно пытаюсь решить, кому помочь первым. Но, к счастью, замечаю, как Блейз уже опускается рядом с Криви и принимает решение за меня. Я разворачиваюсь к Джинни.       Одним большим прыжком я оказываюсь рядом с ней. Возвожу защитный щит и прикрываю нас обоих, наклоняясь над ней. Вражеские заклятия с треском ударяются в моё Протего, пока Пожиратели смерти приближаются.       — Насколько всё плохо?! — перекрикиваю я шум битвы.       — Это моя рабочая рука, — кричит Джинни в ответ. — Этот грёбаный ублюдок сломал мне плечевую кость, я уверена. Мне нужно вернуться в лагерь.       Голос Джинни чёткий и твёрдый. Она не боится, не паникует, даже близко не готова расплакаться, хотя боль, должно быть, невыносимая. Она просто следует инструкциям, которые ей вдалбливали (предположительно, Грейнджер) годами: если поранишься, иди в травмпункт, подлатай рану и возвращайся как можно скорее.       Её храбрость впечатляет меня настолько, что я невольно киваю в восхищении.       — Я вытащу тебя отсюда, — отвечаю я, обхватывая её за неповреждённый локоть и осторожно поднимая на ноги.       Несмотря на мои слова, я невольно бросаю взгляд в сторону, где только что сидели Криви и Блейз. И это ставит точку в моей вышеупомянутой невнимательности.       Я не привык заботиться о ком-то на поле боя — тем более волноваться за кого-то. На протяжении семи лет бой и эмоции были для меня двумя абсолютно несвязанными вещами. В те крайне редкие моменты, когда сентиментальность пыталась пробиться наружу, я всегда мог рассчитывать на свою окклюменцию, чтобы держать себя в узде.       Острые чувства. Жёсткость. Эффективность. Закрытость.       Но теперь я больше не закрываю свой разум.       В итоге я не замечаю, как растворяется моё Протего , пока в панике осматриваю ближайших бойцов в поисках Криви и Блейза, и не чувствую приближающегося Смертельного Проклятия. Единственное, что предупреждает меня за миллисекунду до удара, — это смертоносный свист проклятия в воздухе, наполненном пылью и магией.       Я поворачиваю голову вправо. Успеваю увидеть лишь вспышку зелёного света, торжествующее лицо Роули — и крик ужаса Джинни.       И тут возникает щит.       Он такой огромный, такой мощный, что у меня буквально встают дыбом волосы.       Авада врезается в него с оглушительным, взрывообразным всплеском зелёных искр, её тёмная магия стекает по бокам, всего в нескольких дюймах от моего лица.       Роули целился мне в голову. Высокомерный ублюдок.       Я твёрдо стою на ногах, обновляю свой Протего и позволяю взгляду блуждать в поисках того, кто меня спас. Вскоре я обнаруживаю своего ангела-хранителя.       Грейнджер стоит неподвижно посреди толпы — с дикими, глубокими черными глазами; её рука с палочкой всё ещё вытянута, удерживая мощнейший щит, который защищает меня и Джинни словно непроницаемая, несокрушимая стена; она стоит спиной к той дуэли, в которой, судя по всему, была всего несколько секунд назад.       И именно в этот миг — в этом нелепом пересечении наших взглядов, в этой абсурдной, растянутой секунде — проклятие Долохова врезается ей в спину.

***

      Во второй раз я мчусь по длинным подземным коридорам Чёрного Лагеря.       После того как я доставил Джинни и Криви в лечебное крыло, я сразу же аппарировал обратно в Хогсмид и снова влился в ряды сражающихся, хотя сердце весь этот час билось с неровными, болезненными перебоями.       Теперь бой окончен — на удивление с большим числом убитых и раненых со стороны противника, но и Сопротивление понесло тяжёлые потери. В прошлый раз, когда я оказался здесь, травмпункт был уже переполнен, но теперь даже те повстанцы, которые ещё могли стоять, разбрелись по коридору, терпеливо ожидая, когда им окажут помощь целители.       То, что я чувствую, пробираясь сквозь ряды раненых, — чистая паника.       Когда проклятие Долохова попало в неё, Грейнджер рухнула на месте, и я тут же потерял её из виду из-за хаоса на улице. Единственным, что вырвало меня из ступора и побудило увести Джинни и Криви — которых Блейз буквально через несколько секунд подтолкнул ко мне — в безопасную зону, стало внезапное появление Рональда Уизли. И тот, в свою очередь, ударил Долохова таким непонятным проклятием, что я всерьёз задумался, не станет ли он сегодня одним из трупов со стороны Пожирателей.       Ну, я надеюсь, что станет, потому что то, что я сделаю с ним, если он ещё раз окажется у меня на пути, будет намного хуже простой Авады. Или любого другого смертельного проклятия.       В итоге мне пришлось полагаться на Уизли, чтобы он помог Грейнджер. Не в последнюю очередь потому, что я был уверен: будь я рядом, она бы лично прокляла меня за то, что я бросил раненого напарника ради неё. Но теперь, когда бой окончен, адреналин ушёл, и в моей помощи больше нет необходимости, я думаю только о ней. И не без причины.       Когда до цели остаётся всего несколько метров, чья-то сильная рука хватает меня и с силой прижимает к бетонной стене.       — Куда ты собрался? — рычит Уизли, вцепившись в мой ворот.       С раздражённым фырканьем я стряхиваю его руку и встречаю его злой взгляд. Он вышел именно оттуда, куда я пытаюсь пройти: по коридору к матовой двери, которая, возможно, отделяет меня от Грейнджер — и, надеюсь, её всё ещё дышащего тела.       — Где она? — только и спрашиваю я.       Мой взгляд снова тянется к входу в травмпункт. Мне нужна уверенность.       — Она жива, и это всё, что тебе нужно знать, — шипит он.       Я даже не удивляюсь, откуда он сразу понял, о ком речь, — настолько меня захлёстывает облегчение. Плечи опускаются, я моргаю несколько раз, пытаясь выровнять дыхание.       — Позволь мне увидеть её, — требую я.       Ну, это звучит довольно умоляюще. Неловко.       — Ещё чего, — выплёвывает Уизли, снова прижимая меня к стене, когда я пытаюсь пройти мимо. — Ты вообще-то причина, по которой она там, Малфой. Долохов смог попасть в неё только потому, что она была занята тем, что спасала твою никчёмную жизнь. Неважно почему, но я не позволю тебе...       — Думаешь, я этого не знаю?! — ору я на него, наконец заставляя замолчать. — Я там был, Уизли. У меня есть глаза, чёрт возьми, я видел, что она сделала! Дай. Мне. Её. Увидеть.       Из-за нашего крика весь коридор внезапно стихает. Я быстро оглядываюсь и замечаю несколько растерянных лиц, но, честно говоря, мне плевать.       Грейнджер спасла мне жизнь. Мою (цитата Уизли) никчёмную жизнь. Жизнь Пожирателя смерти, предателя, бывшего врага, чьё возвращение никто не ждёт. Я даже не был её напарником сегодня, но она всё равно это сделала. Она опустила свою защиту, чтобы поставить между мной и Смертельным проклятием свои мощнейшие Защитные Чары; полностью пожертвовала собственной безопасностью. Ради меня. Блядь.       Матовое стеклянное дверное полотно распахивается, и Джинни просовывает голову в щель. Она бледная, но правая рука у неё в перевязи — значит, Лавгуд уже извлекла кость и дала ей Косторост.       — Пропусти его, Рон, — твёрдо говорит она, бросив на брата недвусмысленный взгляд, после чего смотрит на меня и жестом подзывает к себе.       Я отталкиваю Уизли плечом, даже не удостаивая его взглядом, и прохожу мимо ожидающих повстанцев вслед за Джинни. Она проводит меня мимо ряда занятых коек, где целители лечат тяжелораненых бойцов Сопротивления.       Сначала я замечаю длинный светлый хвост Лавгуд, мелькающий от одной койки к другой. Затем мой взгляд скользит по двум другим целителям, с которыми я ещё не знаком, и останавливается на Долгопупсе, который выглядит воплощением невозмутимого спокойствия, даже когда выполняет ювелирно тонкое лечебное заклинание над без сознания лежащим, истекающим кровью телом.       Ну вот, ещё одна загадка решена. Видеть его целителем — непривычно настолько, что я на секунду замираю, но потом вспоминаю, зачем вообще сюда пришёл.       Криви сидит на одной из коек и слабо улыбается, махнув мне рукой. Я отвечаю ему с облегчением. Его брюки-карго забрызганы кровью, но рана на обнажённой груди уже виртуозно залечена, и он держит наполовину пустой пузырёк (если я не ошибаюсь) крововосполняющего зелье. В порыве мгновенной и абсолютно нелепой нежности я хлопаю его по голени, проходя мимо.       Джинни уже открыла вторую дверь, поэтому я ускоряюсь, чтобы последовать за ней в маленькую комнату дальше.       И вот она.       Грейнджер без сознания. Её лицо белое, как снег, а губы и кончики пальцев — неестественно тёмно-синего оттенка. Она лежит на боку. Несмотря на два плотных одеяла, укрывающих её тело, я понимаю, что она всё ещё в полном боевом снаряжении — носок боевого ботинка выглядывает за край матраса. Она выглядит необычно маленькой, даже хрупкой, и от этого зрелища мне становится так не по себе, что вдруг становится трудно глотать.       — Чем он её ударил? — спрашиваю я хрипло, подходя ближе.       — Дурус Ригидус, — бормочет Джинни. — Вечный лёд. Замораживает жертву до костей. Полагаем, потом он собирался взорвать её к чёртовой матери — на миллион осколков. Просто не успел, ублюдок. Мерзкая штука, если спросишь меня. Казалось бы, убить — уже достаточно, но нет, им нужно...       — Это фирменный почерк Беллатрисы, — перебиваю я. — Я видел, как она это делала. Но Долохов тоже любит извращённые игры. Видимо, перенял её приём.       Меня мгновенно подташнивает, хотя я и понятия не имею почему. Вообще-то я привык видеть тяжелораненых, даже смертельно раненных волшебников и ведьм. Иногда по моей вине, иногда нет. Это было и остаётся частью моей повседневности, так что что, чёрт возьми, со мной не так?       Дверь открывается, и в комнату проскальзывает Лавгуд.       — Почему Рон только что перекричал полтравмпункта? — без выражения спрашивает она, прежде чем броситься к Грейнджер и пробормотать несколько быстрых диагностических заклинаний. — Дерьмо, я никак не могу поднять её температуру. Я уже дала ей три разных зелья.       Впервые вижу Лавгуд такой напряжённой. И, заметьте, слышу её ругательства. Тем не менее, её движения спокойны, плавны и отточены.       — Он не хотел пускать Малфоя к Гермионе, — объясняет Джинни с едва заметным закатыванием глаз. — Где он сейчас?       — Гарри послал за ним. Повезло ему. Я уже собиралась оглушить его, потому что он пытался проскользнуть мимо меня, чтобы прорваться к тебе. Бормотал себе под нос, что ему нужно кого-то придушить, потому что в наши дни Гермиона скорее рискнёт собственной жизнью, чем сделает это сама. — Лавгуд довольно точно копирует голос Уизли, повторяя его слова. — Сначала я ничего не поняла, но теперь всё ясно.       Она бросает на меня многозначительный взгляд, и я поспешно отвожу глаза.       На несколько секунд повисает неловкое молчание.       — Могу ли я помочь? — спрашиваю я, когда она заканчивает диагностику.       — Мы мало что можем сделать, — бормочет она, задумчиво прикусывая нижнюю губу, — кроме как надеяться, что шок не оставит долговременных последствий. Рон сразу снял проклятие, но это было мощное заклятие заморозки. Боюсь, теперь всё зависит от неё самой. Если зелья не помогут, нам останется только лечить её вручную.       Произнося последние слова, Лавгуд бросает на меня быстрый оценивающий взгляд. И тут её глаза внезапно загораются.              Я настороженно хмурюсь.       — Тепло тела — это идея. У тебя его, похоже, более чем достаточно, и если ты хочешь помочь и не нужен где-то ещё…       Неверующий смешок Джинни обрывает её на полуслове.       — Это плохая идея. Гермиона взбесится, когда проснётся, и…       А я тем временем уже стаскиваю с себя наплечную кобуру. Швыряю её в дальний угол комнаты. Затем отстёгиваю кобуру для палочки и пинком освобождаюсь сначала от одного ботинка, потом от второго.       — Малфой! — восклицает Джинни в недоумении и делает большой шаг вперёд, на мгновение заслоняя от меня Грейнджер. — Ты же прекрасно знаешь, что она не выносит прикосновений. Она будет в ярости. Что, чёрт возьми, с тобой не так?       — Я не собираюсь её домогаться, Джинни. К тому же она всегда на меня злится — и что с того? Она спасла мне жизнь. Позволь мне сделать это для неё.       — Драко.       Хотя теперь она использует моё имя, в её глазах всё ещё тревога. Взгляд мечется между мной и безжизненным телом Грейнджер на койке.       — Позволь мне сделать это для неё.       Джинни смотрит на меня почти вечность, прежде чем наконец отойти в сторону. Моя челюсть сжимается, и я чувствую, как под глазом начинает дёргаться мышца.       Лавгуд выглядит довольной и готовится покинуть комнату.       — Я нужна снаружи. Я буду регулярно заходить и проверять её состояние. Если у тебя будет время и ты достаточно оклемалась, чтобы поработать левой рукой, ты бы пригодилась, Джинни.       Тон её голоса не оставляет сомнений: на самом деле помощь Джинни ей не требуется. Она просто хочет дать мне возможность прийти в себя. Собрать, чёрт возьми, остатки самообладания. Я не знаю, действительно ли моё лицо так многое выдаёт или Лавгуд просто очень хорошо читает людей, но я невероятно благодарен ей за то, что она понимает. В который раз. Мысленно добавляю её в список тех, кого однажды стоит поблагодарить.       Джинни нехотя разворачивается к выходу, но останавливается у двери. Я избегаю её взгляда, опускаясь на край кровати рядом с Грейнджер.       С трудом сглотнув, я приподнимаю одеяла и ложусь на спину. Затем, как можно осторожнее, притягиваю Грейнджер к себе и укладываю её наполовину на себя, после чего закрываю нас обоих одеялами — так, будто от этого зависела моя жизнь и ни единого сантиметра её тела нельзя было показывать миру.       Не так я хотел прикасаться к ней. Пока она без сознания. Пока от её тела исходит этот леденящий холод, словно он идёт изнутри. Под пристальным взглядом Джинни, которая застыла у двери, нерешительно держа руку на ручке. Нет, не так я этого хотел — особенно не в первый раз.       В завершение я осторожно укладываю голову Грейнджер на свою грудь — точно туда, где она лежала во время её короткого сна в моём старом домике на дереве. Затем крепко обнимаю её поверх одеяла, намеренно положив ладони себе на верхние части рук, и невозмутимо упираю взгляд в потолок.       Слышу, как Джинни тяжело вздыхает, а затем — мягкий щелчок закрывающейся двери.       С этого момента в моей голове снова и снова звучит одна и та же мысль.       Я не выдержу этого, если не закрою сознание.