Глава 22: Лаковый чёрный

      На самом деле я переживаю это без окклюменции.       Грейнджер без сознания почти сорок восемь часов, и я держу её в своих объятиях ровно сорок шесть часов и тридцать минут. Впервые покидаю её больничную койку лишь затем, чтобы быстро принять душ и сменить пропитанное кровью боевое снаряжение на чистую тренировочную одежду. После этого я почти не отхожу от неё (если не считать редких, неизбежных визитов в туалет), в то время как за дверью её палаты постепенно стихает суета. Штаб Сопротивления понемногу погружается в тишину и покой.       Лавгуд время от времени заглядывает — проверяет жизненные показатели Грейнджер, проводит диагностические чары, как и обещала. Блейз приходит один раз и приносит мне книгу, на которую я даже не смотрю. Пять повстанцев мертвы, — сообщает он. Среди них Падма Патил и Анджелина Джонсон, двое из тех, кого я знал лично. Знал. Похороны пройдут через несколько дней.       Изложив эти ужасающие новости, Блейз остаётся ещё немного, в основном молча. Тот факт, что он не комментирует моё положение в одной постели с Грейнджер, говорит сам за себя — он действительно убит. Через час он сжимает моё плечо и уходит, не произнеся больше ни слова.       Блейз и Лавгуд — не единственные наши гости. Джинни регулярно приносит мне еду и с каждым разом смотрит чуть менее настороженно. И в конце концов появляется даже Поттер. Однако он ограничивается тем, что стоит в углу комнаты, скрестив руки, и смотрит на Грейнджер с тревогой. Уизел не приходит. Я не задаюсь вопросом, это ли его собственное решение или остальные просто не позволяют ему войти.       Со своей стороны я почти всё время смотрю в потолок, лишь изредка переворачиваюсь с боку на бок, чтобы хоть немного успокоить спину, и погружаюсь в мрачные мысли.       Грейнджер, чёрт возьми, была права. В своей ярости из-за нашего — точнее, моего — предательства Тёмный Лорд становится непредсказуемым. Нам срочно нужно действовать, чтобы предотвратить гибель ещё большего количества людей. Я чувствую ответственность сильнее, чем когда-либо, и это ощущение медленно, но верно становится невыносимым.       Когда Грейнджер впервые шевелится, мы лежим на боку, её спина прижата к моей груди. Одна моя рука под её головой, другая обнимает её, но, к счастью, обе ладони лежат на матрасе перед ней — на виду. Тем не менее, я мгновенно закрываю глаза и делаю то, что, похоже, у меня теперь получается лучше всего: притворяюсь спящим.       Это совсем не похоже на то утро в домике на дереве. Сегодня я намеренно даю ей больше времени. Без притворного кашля, без зевков. Я чувствую, как её тело напрягается, когда она осознаёт, в какой ситуации оказалась. Всё ещё находясь в моих более или менее объятиях, она медленно поворачивается ко мне лицом. И вдруг до меня доходит: она же совершенно не знает, чьё лицо увидит, — и сердце начинает биться чуть быстрее. Но я остаюсь совершенно неподвижен, держу глаза закрытыми и мысленно готовлюсь к удару (или хотя бы пощёчине), который, вероятно, последует.       А происходит... ничего.       Проходит, должно быть, несколько минут, пока она просто лежит и молча смотрит на меня. Я вполне могу представить её выражение — нахмуренные брови, раздувающиеся ноздри, подрагивающие губы, — но не решаюсь моргнуть и взглянуть на неё, чтобы проверить, прав ли я, хотя желание сделать это почти невыносимо.       А потом Грейнджер делает нечто, чего я точно не ожидал. Что-то, от чего моё тщательно выстроенное за последние два дня показное безразличие рушится, как карточный домик.       Она придвигается ближе и прижимается к теплу моего тела.       Мне требуется немало самообладания, чтобы не ахнуть от удивления.       Она не совсем прижимается, не обнимает меня по-настоящему, но я чувствую, как её щёка касается моей груди, как она делает несколько глубоких, долгих вдохов. В этом положении она остаётся несколько минут — хотя для меня они тянутся вечностью. Потом отстраняется, поднимает одеяло.       Затем она медленно и осторожно встаёт, вероятно, чтобы проверить, слушаются ли её ноги. Слышны её неуверенные шаги по стерильному линолеуму, покрывающему весь пол травмпункта.       И только когда за ней щёлкает дверь, я открываю глаза.

***

      На следующий день меня поджидает несколько сюрпризов. Первый из них принимает форму неожиданно подслушанного разговора между Лавгуд и Лонгботтомом, когда я иду к своим спальным покоям после обеда.       — …правда не злилась на тебя? — доносится до меня недоверчивый голос Лонгботтома, когда я прохожу мимо матового стекла двери в травмпункт.       Хотя я сразу понимаю, что этот разговор точно не предназначен для моих ушей, я замираю посреди коридора и напрягаю слух.       — Нет, я показала ей результаты своих диагностических чар, — отвечает Лавгуд своим характерным, звенящим голосом. — Думаю, это успокоило волну.       — Как так?       — Помимо последствий проклятия, это были её лучшие показатели за многие годы. Никогда прежде её результаты на ежеквартальных осмотрах не были настолько хороши.       — Ну, она ведь была без сознания, правда? — осторожно вставляет Лонгботтом.       — О, я говорю не только о пульсе и частоте дыхания, — звенит Лавгуд, — но и обо всех остальных жизненных показателях. Например, о гормональном фоне.       — Зачем ты вообще это проверяла? — озадаченно спрашивает он.       — Хотела убедиться, что не ошиблась, наверное, — тихо произносит Лавгуд и мягко откашливается. Когда она говорит снова, её голос звучит куда ближе к двери, отчего я невольно делаю шаг назад. — Я подумала, что её тело будет чувствовать себя спокойно рядом с Драко, и рада, что он согласился остаться с ней. Она ведь никогда не подпускает никого близко — и это, чёрт возьми, совсем нездорово. Всем нужен кто-то рядом, понимаешь.       — Хотя я сильно сомневаюсь, что присутствие Малфоя может быть полезно кому бы то ни было, дорогая, всё же мне любопытно: что заставило тебя подумать, что ей комфортно рядом с ним?       Лавгуд издает тихий, довольный смешок.       — Честно, Невилл! Их язык тела настолько очевиден, что остаётся только удивляться, как до сих пор почти никто этого не заметил. Это же до нелепого явно. Я спрашивала у Блейза — он со мной согласился. И вообще, почему, по-твоему, она тогда вызвала щит именно перед ним? Ты вообще слушал Рона, когда он рассказывал, что там произошло?       Некоторое время стоит тишина, и я невольно сжимаю кулаки.       — Так ты серьёзно пытаешься сказать, что Гермиона-прикоснись-ко-мне-и-я-тебя-убью-Грейнджер вдруг воспылала симпатией к Драко-эталонному-Пожирателю-Малфою? — фыркает Лонгботтом, сбитый с толку.       — Не называй его так, — мягко произносит Лавгуд. Раздаётся звук, по которому я догадываюсь, что она его поцеловала, а потом слышу её шаги — теперь громче, ближе к двери. — Можешь убедиться сам. Увидимся позже?       Я сразу же прихожу в движение и сворачиваю за ближайший угол, где в итоге опираюсь о голую бетонную стену — с бешено колотящимся сердцем и спутанными мыслями.       Теперь это можно считать почти официальным: это странное напряжение, это притяжение между мной и Грейнджер — вовсе не плод моего воображения.

***

      Второй сюрприз поджидает меня спустя три часа — на дневной тренировке по боевой подготовке, которую, я был уверен, сегодня будут вести либо Рон Уизли, либо Блейз. Именно поэтому я застываю на месте, едва замечаю Грейнджер в переполненном зале для дуэлей.       Она стоит в центре комнаты с той же непринуждённостью, к которой я уже привык, хотя всё ещё бледна, а пальцы, зацепившиеся за ремень наплечной кобуры, всё ещё немного синеватые. Мерлин, неужели эта ведьма не может дать себе хотя бы пару дней отдыха после того, как на неё едва не наложили проклятие? Похоже, нет — потому что, как только последние бойцы входят в зал, она начинает раздавать команды и формировать группы. По крайней мере, к моему облегчению, видно, что сама она принимать участие в дуэлях не собирается.       — Малфой, — вдруг резко зовёт она, и я вздрагиваю. — На пару слов.       Я вздыхаю, но всё же медленно следую за ней в зал для тренировок, куда она идёт с привычной решимостью. В голову тут же приходят несколько возможных сценариев, и в большинстве из них она прижимает свои соблазнительные (пусть и посиневшие) губы к моим. Я решительно отгоняю эти образы. Определённо неподходящий момент.       Я вхожу в зал, дверь за мной щёлкает — мы остаёмся наедине.       Грейнджер поворачивается и смотрит на меня с совершенно непроницаемым выражением. Я медленно приподнимаю бровь, но реакции не следует.       — Ну, как ты себя чувствуешь? — наконец спрашиваю я, чтобы разрядить гнетущее молчание.       — Достаточно хорошо, — отвечает она рассеянно. Прочищает горло, прежде чем добавить: — Тебе не следовало этого делать.       Я несколько секунд смотрю на нее с недоверием, потому что это совсем не то, чего я ожидал.       — Прошу прощения? — спрашиваю я, совершенно сбитый с толку.       Я буквально вижу, как она закрывается. Плечи напрягаются, взгляд темнеет, а поза становится пренебрежительной. Она даже скрещивает руки на груди и чуть приподнимает подбородок. Выглядит почти вызывающе. И вдруг я понимаю: хоть Грейнджер и не владеет окклюменцией, по сути она делает то же самое — только без магии.       — Ну если я правильно помню, ты говорил, что не станешь меня трогать. Что заставило тебя отступить от этого принципа?       Гнев. О, она настоящий мастер вызывать во мне эту эмоцию.       Я сжимаю челюсти, чувствуя, как дёргается мышца на щеке.       — Я тебя не трогал.       — Ах да? А как бы ты тогда назвал то, что...       Я делаю два широких шага вперёд и встаю прямо перед ней, угрожающе, и это успешно заставляет её замолчать. Хотя она и не отступает (те времена, когда Грейнджер меня запугивала, определённо прошли), ей приходится задрать голову, чтобы продолжать смотреть мне в лицо, что приносит мне небольшое удовлетворение.       — О нет, Грейнджер, ты этого со мной не провернёшь. Абсолютно нет. Я отказываюсь! — зло шиплю я ей в лицо. Если бы я не знал, что мне ни в коем случае нельзя этого делать, я бы, наверное, схватил её за предплечья и потряс. Но я сдерживаюсь, хотя буквально дрожу от раздражения. — Даже не вздумай перекручивать правду только для того, чтобы тебе стало легче.       — Я ничего не перек...       — Заткнись, — перебиваю я её снова. Я немного опешил, когда она закрыла рот и сжала губы в тонкую линию, но я скрыл своё удивление и просто продолжал говорить. — Ты спасла мне чёртову жизнь. Один Мерлин знает, что творилось у тебя в голове, когда ты решила пожертвовать своей защитой ради меня, из всех людей. И клянусь тебе: если ты когда-нибудь окажешься настолько тупой, чтобы сделать это снова, я сам тебя прикончу!       Сердце бешено колотится, язык несётся вперёд быстрее мыслей. Я выплёвываю слова, даже не успевая задуматься, стоит ли их вообще произносить. Но я просто не могу иначе. Грейнджер сводит меня с ума.       — Несколько часов я даже не знал, умерла ты там, на этой чёртовой улице, или нет. Ты знаешь, каково это, Грейнджер? Ты вообще представляешь? — рычу я. Пальцы на руках непроизвольно сжимаются: мне не терпится оттолкнуть её или притянуть к себе. Чтобы вбить ей в голову свою мысль. Чтобы показать, насколько я взбешён. — Как я вообще должен был бы жить, если бы ты умерла? Я всего лишь пытался компенсировать то, что ты рисковала собой ради меня. Так что не смей — не смей, чёрт возьми, — использовать это, чтобы наказать меня. Или, может, лучше сказать — чтобы обманывать саму себя?       Она смотрит на меня, заметно потрясённая, и издаёт тихий, прерывистый выдох, который, вероятно, должен звучать насмешливо, но полностью лишён нужного эффекта. Её тёмные глаза напряжённо мечутся между моими.       Я позволяю себе глубоко вздохнуть, прежде чем продолжить свою тираду.       — И ты ведь знала, что что-то подобное может случиться, правда? — выплёвываю я, поднимая руку и поочерёдно указывая то на себя, то на неё. Голос предательски дрожит. — Знала. Или хотя бы догадывалась. Именно поэтому не хотела брать меня в напарники. Поэтому заставляла меня оставаться в штабе. Ты боялась, что начнёшь волноваться. Что потеряешь контроль. А ведь ты всегда всё контролируешь, не так ли? Не привыкла отпускать, не привыкла смотреть по сторонам. Уже много лет не привыкла. И теперь не знаешь, как с этим справиться. Скажи, Грейнджер, я прав? В этом всё дело?       — Нет, — отвечает она слабо, но отводит взгляд и позволяет ему блуждать по комнате, не фокусируясь ни на чём. Этого достаточно, чтобы я понял всё без слов.       — Тогда позволь мне сказать тебе вот что: к сожалению, я чувствую то же самое — и, поверь, мне это нравится не больше, чем тебе. — Она вздрагивает. Впервые, чёрт побери, я вижу, чтобы эта ведьма вздрагивала. — Но делать вид, что ничего нет, и искажать правду за счёт другого, лишь бы самому стало легче — это, мягко говоря, херовое решение. Так что даже не вздумай!       И с этим последним резким предложением я разворачиваюсь, выхожу из тренировочного зала и широким шагом пересекаю дуэльный зал. Я пропускаю всю боевую тренировку.       Я не ждал «спасибо» от Грейнджер. Скорее, я намеревался поблагодарить её или хотя бы сказать что-то в этом роде. Но её защитная реакция настолько выбила меня из колеи, что для благодарности просто нет места. То, что я чувствую , настолько мне чуждо, что мне приходится идти аж до своей спальни, чтобы разобраться в этом.       Это разочарование.       Ее поведение ранило меня.

***

      Было уже поздно, когда в мою дверь постучали. Я всё ещё не сплю, лежу на кровати в одних боксерах и носках изучая записи с информацией Дафны и Пэнси, любезно предоставленные мне Поттером.       — Да? — протянул я, хмурясь и щурясь сквозь тусклый свет лампы на тумбочке в сторону двери.       Я ожидаю Блейза, Криви или даже самого Поттера, поэтому я более чем удивлён, увидев Грейнджер в комнате. Сказать, что это удивление связано главным образом с тем, что я меньше всего ожидал, что она постучится, было бы откровенной ложью. Я просто совершенно не ожидал увидеть её сегодня снова — и уж точно не в своей спальне.       Я откладываю пергаменты и приподнимаюсь на локтях, её взгляд на мгновение скользит по моей обнажённой груди. Я настороженно наблюдаю, как она медленно, молча проходит в комнату. Её пальцы скользят по стене, и она останавливается возле угла стола.       Она всё ещё бледная. Чертовски бледная.       — Зачем ты здесь, Грейнджер? — спрашиваю прямо.       Даже для самого себя я звучy немного устало — и это заставляет понять, что спорить с ней сегодня у меня просто нет сил. Странно. Почему-то именно такие вечера она выбирает, чтобы заявиться.       — Давненько меня никто так не отчитывал, как ты сегодня, если хочешь знать, — спокойно сообщает она, не отвечая на вопрос.       Не похоже, что в её голосе есть упрёк — и уж точно не ожидание извинений (которых она всё равно не дождалась бы). Просто констатация факта.       Я всматриваюсь в её лицо, слегка растерянный. Если бы я не знал её лучше, то поклялся бы, что вижу в нём лёгкую неуверенность, но в остальном выражение совершенно пустое. Она встречает мой взгляд своими тёмными глазами — вероятно, потому, что стоит так далеко от лампы, как только можно. В них нет блеска, ни отражения, ни искры. Почему-то от этого мне становится не по себе.       — Думаю, мне стоит тебя поблагодарить, — продолжает она довольно бесцеремонно. Один палец отбивает по чёрному лакированному дереву стола нервный ритм. — Луна сказала, что мне пошло на пользу, что кто-то остался со мной.       Вот уж чего я не ожидал. Поймал себя на том, что уставился на неё с открытым ртом, и поспешно его закрыл. Она, конечно, аккуратно обошла тот факт, кто именно остался рядом, но, зная Грейнджер, это, пожалуй, максимум, на что она способна — её собственная версия «прости» и «спасибо» в одном флаконе. Однако я не намерен оставить всё так.       — Да ну? Ну и что — ты только думаешь, что должна меня поблагодарить, или всё-таки сделаешь это, пока день не закончился? — поддеваю я, медленно приподнимая бровь.       Грейнджер переносит вес на другую ногу, её тренировочная одежда тихо шелестит, и она позволяет взгляду скользить по комнате (скорее всего, чтобы избежать моего), в конце концов останавливаясь на точке чуть ниже всё ещё тщательно занавешенного окна.       — Спасибо, — говорит она спустя несколько секунд и сглатывает.       — Пожалуйста, — отвечаю без колебаний. — И тебе спасибо, что спасла мой зад.       Её взгляд метнулся ко мне, и на мгновение мы встретились взглядами. Я медленно откинулся на подушки и сцепил руки за головой. Её поза тоже заметно расслабилась. Наверное, я просто слишком часто на неё смотрю в последнее время, раз стал замечать такие мелочи.       На некоторое время воцаряется тишина.       — Почему у тебя на окне висят мантии? — внезапно спрашивает она.       От столь резкой смены темы я на секунду теряюсь, потом моргаю и собираюсь с мыслями.       — Ну, какой-то бестолковый идиот, — начинаю я, решившись на откровенную провокацию, — додумался установить в спальнях магические окна, которые круглые сутки имитируют яркий дневной свет. Как, по-твоему, вообще можно спать при таком освещении? Когда мне вернули палочку, я перепробовал все чёртовы заклинания, какие только знал, но окно оказалось упрямее, чем я думал.       Её губы складываются в маленькое «о», потом она поднимает руку и прижимает пальцы к губам.       Я не сразу понимаю, что происходит — до тех пор, пока не слышу тихий, почти беззвучный смешок. Нежный. Заразительный. Настоящий. По спине тут же пробегает дрожь. Блядь.       — Что смешного, Грейнджер? — хрипло спрашиваю я, пытаясь скрыть свою жалкую физическую реакцию.       — Я совсем забыла об этом, — выдыхает она, качая головой.       Она протягивает руку и срывает мантию с окна, заставляя меня с шипением прищуриться. Я слышу, как она бормочет непонятное заклинание, и через секунду снова становится темно. Я осторожно моргаю. Теперь сквозь стекло светит только луна, заливая комнату мягким светом, похожим на тот, которому я часто завидовал в тренировочной комнате.       Во мне зарождается слабое, негодующее подозрение.       — Пожалуйста, только не говори мне, что ты сделала это нарочно, — простонал я.       — М-м, вообще-то я собиралась снять их через пару недель, — говорит она и выглядит немного… виноватой? — Боюсь, я просто забыла.       — Грейнджер, — рычу я.       — Клянусь, я не собиралась оставлять это навсегда. — Она снова тихо смеётся, хитрая ведьма. — Если подумать, это довольно по-детски, признаю.       Нахмурившись, я провожу рукой по волосам и устало качаю головой.       — Ты ведь понимаешь, что это эффективный метод пытки, да? Постоянный свет, не дающий выстроить нормальный режим сна. Ты —жестокая ведьма.       Она снова поворачивается ко мне, и настроение тут же меняется. Воздух в комнате вдруг становится таким густым от напряжения, что его можно резать на куски. Вся лёгкость испаряется. Взгляд Грейнджер прикован ко мне, к моей обнажённой груди, и на этот раз я могу прочитать выражение её лица. Я делаю долгий, прерывистый вдох и задерживаю дыхание.       Ну и чёрт с ним.       — Зачем ты здесь, Грейнджер? — повторяю я свой вопрос, и теперь он требовательный и беспощадный, хотя подозреваю, что она всё равно не даст мне вразумительного ответа.       Она тоже глубоко вздыхает — пальцы левой руки нервно играют с краем стола, а правой она убирает с лица несуществующую прядь. Потом медленно приоткрывает рот.       — Мне всё ещё холодно, — шепчет она.       Я уставился на неё. Секунда. Две. Три. Четыре. Приходится прикусить язык, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость и не разрушить эту хрупкую, почти нереальную тишину. Мои глаза скользят между её глазами — но теперь она не отводит взгляда. Держит его, спокойно, прямо. Я выдыхаю, отбрасываю одеяло и снова закидываю руки за голову.       — Иди сюда, — говорю я.       Мой голос низкий и хриплый. Он звучит почти как приказ.       И Грейнджер подчиняется.       Её ноги начинают двигаться сразу. Приближаясь ко мне, она сбрасывает ботинки — один, потом второй. Волшебная палочка вместе с наплечной кобурой приземляется на мою тумбочку. Когда я вижу, как её руки тянутся к пуговице на штанах, мне приходится зажмуриться. О нет, нет, нет. Я открываю глаза лишь тогда, когда слышу и чувствую, как она скользит под одеяло. По крайней мере, ко всеобщему облегчению, на ней остался лонгслив.       А потом она оказывается рядом. Прижавшись. Всем своим маленьким, хрупким телом. Одна её рука ложится мне на живот; голова — наполовину на грудь, наполовину на согнутый бицепс. И, чёрт возьми, я так рад, что мои руки так надёжно сцеплены за головой, потому что я больше не могу им доверять.       Сердце колотится с бешеной силой. Но и её тоже — я чувствую это, и в этом есть хоть капля утешения. Я пристально смотрю в потолок, стараясь не обращать внимания на мягкую кожу её обнажённого бедра, прижимающегося к моей ноге, потому что это прикосновение грозит резко увеличить частоту моего дыхания.       Три сюрприза.       Один странный день — и как минимум три сбивающих с толку сюрприза.       Я больше не злюсь.