Глава 24: Полуночный чёрный

      Когда я возвращаюсь в командный центр двадцать минут спустя, то обнаруживаю, что наша группа выросла. Лавгуд и Лонгботтом теперь тоже сидят за большим круглым столом для совещаний. Они, впрочем, не разговаривают с Поттером и Блейзом — оба заняты какими-то пергаментами, на которых (для меня абсолютно непостижимые) диагностические схемы. Наверное, целительская ерунда.       Мне приходится сдержаться, чтобы не пригладить волосы ещё раз, когда я небрежно подхожу к Поттеру и Блейзу, которые тут же замолкают и поворачиваются ко мне. Поттер выглядит слегка обеспокоенным, тогда как Блейз явно вот-вот лопнет от всех язвительных комментариев, которые ему приходится сдерживать. Я останавливаюсь рядом с ними и, надеюсь, изображаю полное безразличие.       — Ладно, на чём мы остановились? — спрашиваю я, скрещивая руки на груди.       На самом деле я напрочь забыл, о чём мы говорили, прежде чем я покинул командный центр. Можно подумать, мозг я оставил вместе с Грейнджер в комнате с экипировкой.       — Почему так чёртовски долго? — лаконично спрашивает Блейз, умело игнорируя мой вопрос.       В его голосе столько насмешливого удовольствия, что мне моментально хочется разбить ему нос. Я прищуриваюсь и мрачно хмурюсь, но вскоре изображаю улыбку, прежде чем снизойти до ответа.       — Ты же её знаешь, Блейз. Она прочитала мне лекцию — по её мнению, я вёл себя неподобающе на последней тренировке, — сухо отвечаю я, не придумав ничего умнее. — Когда Грейнджер начинает разглагольствовать, это всегда надолго.       При этих словах Лавгуд поднимает взгляд от своих чертовски увлекательных пергаментов. Украдкой окидывает меня взглядом — с ног до головы — и её губы растягиваются в широкой, слишком уж понимающей улыбке.       Боги, ну прям буквально луна-тик.       — Вы с Гермионой были в комнате с экипировкой? — вмешивается Поттер, явно испытывая подозрения.       Похоже, он тоже заметил эти лицевые акробатические этюды Лавгуд.       — Нет, — протягиваю я. — А что?       — Комната была заперта.       — Ну, уж точно не из-за нас.       — Вас не было и в столовой. И в тренировочной комнате я тоже проверял.       — Это… весьма странно, Поттер. Даже для тебя.       — Тогда где вы были?       — Где мы?.. Чёрт меня побери! Что за идиотский допрос?! — срываюсь я на Поттера. Перевожу взгляд с него на Блейза и обратно, приподнимаю брови. — Мы уладили конфликт и, заметь, не убили друг друга в процессе. Разве этого недостаточно? Так что вытащи голову из собственной задницы, Поттер, и перестань быть такой сраной занозой в шее.       По сути, я ведь даже не вру, но уголки губ Блейза всё равно предательски дёргаются. Настоящий придурок.       — А где сейчас Гермиона? — безжалостно уточняет он, в то время как Поттер, надувшись, ещё и скрещивает руки на груди. — Я думал, она собиралась выйти из штаба на пробежку.       — С чего бы мне знать? — огрызаюсь я, бросая в сторону Блейза ядовитый взгляд. Тот отвечает мне выражением лица, от которого хочется его придушить. — Веришь или нет, но Грейнджер не ставит меня в известность о спонтанных изменениях своего расписания.       Я закатываю глаза и, резко развернувшись на каблуках, направляюсь к стене, увешанной заметками о логовах Пожирателей смерти и соответствующими чертежами. Щёки горят. Только бы это не было заметно.       — Да ладно, — проворчал Поттер себе под нос. — Ты говорил, что остался кто-то, о ком мы ещё не упомянули. Кто-то, у кого, по твоему мнению, может быть информация? Важная информация?       — Верно, Поттер, — вздыхаю я и киваю.       Пару секунд собираюсь с мыслями, затем поворачиваюсь обратно, засовываю руки в карманы своих карго и фиксирую взгляд на нём.       — Человек, пришедший мне на ум, пожалуй, действительно отличный кандидат на Выход — начинаю я. Поттер и Блейз слушают внимательно; слава Мерлину, из подозрительности первого и насмешки второго не осталось и следа. — Насколько мне известно, он принял Тёмную метку не по своей воле, что пока служит хорошим показателем того, действительно ли данный Пожиратель смерти предан Тёмному Лорду. Однако есть одна немалая загвоздка, которая отнимет у нас много времени на подготовку.       — И в чём же загвоздка? — спрашивает Поттер, перенося вес на другую ногу.       — Пожиратель, о котором я говорю, не принимает активного участия в боях. Соответственно, случайно захватить его на поле сражения вряд ли получится. Кроме того, он никогда не пользуется обычными убежищами или безопасными домами. Место, где, как я думаю, он сейчас находится, куда лучше охраняется — и именно это может стать проблемой.       — Загадочно, Драко, — замечает Блейз, слегка фыркая.       — Ах, всегда такой нетерпеливый, — усмехаюсь я, бросив на него короткий взгляд. Он отвечает приподнятой бровью. — Я просто пытаюсь добавить немного интриги. Давай хоть раз повеселимся, а?       На этот вопрос я не получаю ответа.       — И откуда такому, предположительно, хорошему кандидату на Выход, знать, где мы можем найти Тома? — спрашивает Поттер. — Даже ты ничего не знал о его местонахождении, хотя сам говорил, что был чем-то вроде его правой руки.       — Верно подмечено, Поттер, — признаю я, задумчиво постукивая пальцем по подбородку. — Не знаю, почему Тёмный лорд не доверял мне в этом вопросе. Может, он собирался посвятить меня позже, но я всё испортил, сбежав раньше времени? В конце концов, он ведь тоже ждал несколько лет, прежде чем рассказать мне о крестражах. Возможно, эта скрытность была ещё одной мерой предосторожности после того, как он сказал, что однажды я должен буду пожертвовать собой. А может, просто решил, что мне незачем знать, где он находится, ведь через Метку я всегда был ему доступен. Кто знает. Но, возвращаясь к сути, человек, о котором я говорю, официально тоже ничего не знает.       — А неофициально? — внезапно раздаётся голос Лонгботтома.       Я даже не заметил, что они слушали, но, обернувшись, вижу, что и он, и Лавгуд смотрят прямо на меня.       — Если повезёт, — подтверждаю я, слегка кивая Лонгботтому.       — У этого человека есть связи? — догадывается Блейз, прикусывая нижнюю губу.       — Ага. И даже крайне эксклюзивные, — отвечаю с лёгкой улыбкой, прежде чем пояснить: — в ближайшем окружении Тёмного лорда.       — В его ближайшем круге, — бормочет Поттер. — Там ведь такие, как Лестрейнджи. Волшебники и ведьмы, которые служили Тому ещё до моего рождения. Первые настоящие Пожиратели смерти, если можно так сказать. Костяк.       — Можно сказать и так.       — Почему же он не выбрал кого-то из них своим самым преданным слугой? — спрашивает Поттер, словно мысль пришла ему только сейчас. — Для ритуала, я имею в виду. Беллатриса ведь тоже отличная кандидатура, если уж на то пошло. Почему именно ты?       — А, вот теперь мы приближаемся к сути, — говорю я с притворным энтузиазмом и хлопаю в ладони. — Боюсь, он слишком дорожил Беллатрисой, чтобы принести её в жертву. Можно сказать, у него к ней слабость.       Все присутствующие синхронно морщатся с отвращением, но я лишь отмахиваюсь и продолжаю говорить.       — Остальные же либо уже проявили склонность сдаваться, когда пахнет жареным, либо дали достаточно поводов полагать, что именно так и поступят, если дойдёт до крайности. Почему, думаете, он впервые использовал Петтигрю? По тем же самым причинам, разумеется. К тому же, кроме Беллатрисы, лишь немногие Пожиратели владеют окклюменцией — это довольно редкий навык. Так что вполне можно предположить, что перед выбором он заглянул кое-кому в голову. Со мной, правда, этот фокус не сработал: я всегда был слишком хорошо защищён, и он даже не подозревал, что я способен на такое. У него просто не было причин сомневаться во мне. Я последовательно продвигался вверх и выполнял всё, что он велел. И вуаля — верный слуга.       — Звучит логично. Значит, ты думаешь, что члены этого самого внутреннего круга действительно знают, где находится Том. Хотя он и не рассчитывает на их верность, когда на кону их собственные жизни, но всё же доверяет им достаточно, чтобы сообщить о своём местонахождении, — подытоживает Поттер. — И ты уверен, что твой человек достаточно близок хотя бы с одним из членов круга, чтобы быть в курсе, даже если официально не имеет допуска к этой информации?       Я медленно киваю.       — Именно.       — Охренеть, — внезапно выдыхает Блейз.       Его глаза расширяются, и я думаю, он наконец-то догадался, о ком я говорю. Ему потребовалось достаточно времени.       Поттер переводит взгляд с него на меня, растерянный и раздражённый, потому что до него всё ещё не дошло. Но Блейз, похоже, всё же разгадал загадку: он наклонился вперёд, уперся руками в бёдра и тихо свистит сквозь зубы.       — Это, чёртовски смелая теория, Драко, — произносит он серьёзно.       Я просто пожимаю плечами.       — Ты же знаешь, какой он. Любопытный, глаза и уши повсюду. Хитрый и умный, но при этом осторожный. Настоящий слизеринец. Думаю, стоит попробовать.       — Минутку. О ком вы вообще говорите? — спрашивает Лонгботтом, который, кажется, так же ничего не понимает, как и Поттер.       Он поднимается со стула, обходит стол и повторяет вслух все качества, что я только что перечислил, загибая пальцы:       — Не участвует в боях, не живёт в убежищах, не принял Тёмную метку по собственной воле, поэтому подходит как кандидат на Выход, но при этом имеет тесные связи с первыми Пожирателями смерти?       Я снова киваю и ухмыляюсь, хоть понимаю, что в данной ситуации это, пожалуй, неуместно.       — Именно, Лонгботтом. Семейные связи, если точнее.       В конечном итоге Блейз больше не может выносить напряжение.       — Тео, — выпаливает он.       — Тео кто? — хором повторяют Поттер и Лонгботтом, в то время как Лавгуд ахает и тоже вскакивает с места.       Ее рот открывается в молчаливом понимании.       Я оборачиваюсь к Поттеру и, наконец, решаю просветить его.       — Нотт, Поттер. Теодор Нотт.

***

      Когда я поднимаюсь на плоскую крышу, уже далеко за полночь. Тем не менее, как я понимаю через несколько секунд, я здесь не один, потому что она тоже здесь.       Я не видел её два дня, но немало времени потратил на то, чтобы думать о ней. Например, появится ли она в моих покоях или вызовет меня в комнату экипировки. Или насколько сильно мне придётся её спровоцировать, чтобы она снова привязала меня к стулу. В целом — мысли не из самых приличных.       — Ты ведь не окажешь мне любезность и не спрыгнешь, да, Грейнджер? — повторяю я слова, которые она сказала мне будто целую вечность назад.       Грейнджер, вероятно, услышала лифт или хотя бы мои шаги, потому что не вздрагивает и не оборачивается. Моё сердце невольно бьётся чуть быстрее при мысли, что, возможно, именно я причина, по которой она здесь — на крыше, посреди ночи, несмотря на мерзкую погоду. Может, она ждала, что я появлюсь. Что я говорил Блейзу? Ах да — ничего, что делает Грейнджер, не бывает случайным.       Гравий хрустит под моими ботинками, когда я приближаюсь. Я изучаю её спину, пока ледяной ветер треплет мне волосы и дёргает подол мантии. Сегодня ночью пронизывающий холод; боюсь, зима вот-вот обрушится на Лондон, погрузив улицы в маггловский транспортный хаос и укрыв крышу Святого Мунго типичной британской снежной жижей. Воздух уже пахнет ею.       Грейнджер стоит очень близко к краю крыши, носки её ботинок нависают над чёрной пустотой, мантия зловеще колышется, но, несмотря на пронизывающий ветер, она не дрожит и не шатается.       — А что, если я и правда собиралась? — раздается её твёрдый голос.       Она медленно поднимает руки, пока не оказывается стоящей с раскинутыми в стороны руками. Как архангел — вся в чёрном, с крыльями из ткани и драматично развевающимися кудрями.       — Ты бы горько об этом пожалела, полагаю, потому что я бы непременно потянулся к тебе, — отвечаю я.       В моих словах больше серьёзности, чем мне хотелось бы признавать. По команде пальцы начинают судорожно шевелиться — зрелище, что предстало передо мной, тревожит сильнее, чем я ожидал. Оно внушает и восхищение, и беспокойство. Я ведь не боюсь высоты и не раз сам свешивал ноги с этого края, но вот видеть, как Грейнджер оступится или (что ещё хуже) действительно прыгнет, мне совсем не хочется.       Она опускает руки, поворачивается ко мне и делает большой шаг от края, ступая на гравий — покидая, наконец, зону опасности.       Чуть успокоившись, я засовываю руки в карманы своих брюк и смотрю на неё с ожиданием.       — Ты бы потянулся ко мне, Малфой? — повторяет она, и в тёмных глазах загорается игривый блеск.       — Ещё бы. Я бы спас тебя, — уточняю я, и это стирает с ее лица намек на лукавую ухмылку.       Она смотрит на меня задумчиво, пока ветер воет всё громче и швыряет в лицо тяжёлые капли дождя. Я выбираю момент этой взаимной тишины и делаю ещё один шаг вперёд, и ещё, пока между нами не остаётся всего несколько дюймов, и ей приходится запрокинуть голову, чтобы продолжать смотреть на меня. Ммм, должен признать — эта разница в росте мне начинает нравиться.       — Так что, дашь мне сегодня хоть какие-то ответы? — вызывающе спрашиваю я, пристально вглядываясь в её лицо.       — Ответы на что?       — На вопросы, которые я задавал тебе в спортзале после атаки на Хогсмид.       Она хмурится и поджимает губы — ясно, что она прекрасно понимает, к чему я клоню. Но я всё равно повторяю вопрос:       — Ты боялась, что начнёшь волноваться за меня? Что захочешь спасти меня, если всё пойдёт по пизде? Поэтому ты не хотела, чтобы я оставался твоим напарником? Поэтому настояла, чтобы я сидел в штабе?       Какое-то время всё тихо, но я терпеливо жду, потому что мне не терпится узнать. С тех пор, как эта мысль впервые пришла мне в голову, я не могу выбросить её из головы. Когда я спросил её об этом в тренировочном зале, она всё отрицала, но я не поверил её слабому «нет». И хотя я не знаю, изменит ли что-то правда, это не мешает мне копать дальше.       — Да, — просто отвечает она.       Я тихо вздыхаю, и моё сердце начинает сильно и хаотично колотиться о рёбра. Я не представлял, что всё будет так просто. Грейнджер всегда умеет преподносить сюрпризы.       — И почему? — осторожно спрашиваю я, как только ко мне вернулось самообладание.       Вот он, момент. Наконец я получаю ответы.       Грейнджер запрокидывает голову и закатывает глаза к ночному небу. Несколько капель дождя цепляются за её ресницы и брови, оставляя блестящие дорожки на коже, всё ещё чуть покрытой веснушками. Она смахивает влажную прядь со лба, закрывает глаза — будто смиряясь — и на мгновение задерживает дыхание, прежде чем снова посмотреть на меня.       — Полагаю, тебя не устроит объяснение, что Сопротивление зависит от тебя и твоей разведки? — произносит она.       Я тут же качаю головой.       — Это было бы более чем противоречиво. Перед первой разведкой в Мэноре ты сказала мне, что, несмотря на мои внутренние сведения, я расходный материал. Тогда тебе было абсолютно плевать, что я могу сдохнуть на одной из миссий. «Лучше я, чем Блейз или Уизли, или Смит». Это были твои слова       Её глаза сверкают, глядя на меня. И снова я не понимаю, что это: веселье, нетерпение, гнев или какая-то другая неизвестная эмоция.       — Да, я сказала это. И тогда я действительно так думала. Но потом… — она запинается, будто следующие слова даются ей с трудом. — Суонси стал поворотным моментом, если можно так выразиться.       — Сивый? — подсказываю я, и она кивает.       — Разговор, который мы с тобой тогда вели перед вылазкой, не выходил у меня из головы. Я никому не сказала, что хочу найти Сивого, потому что знала — остальные не одобрят, уж тем более не дадут разрешения. И, оглядываясь назад, должна признать — они были бы правы. Это была чисто эгоистичная затея. Этим я фактически послала к чёрту все протоколы безопасности Сопротивления — между прочим, большую часть из них я сама же и писала. И, зная о рисках, я всё равно приняла твоё предложение и взяла тебя с собой. Без тени сомнения. Просто втянула тебя в свою личную вендетту.       Грейнджер тихо смеётся — будто в этом слове скрыта какая-то личная шутка между нами, но смех выходит безрадостным.       Она отводит взгляд, смотрит куда-то за моё плечо — в густую, чёрную как полночь даль, — и обхватывает себя руками. Может, ей холодно. Меня внезапно накрывает почти невыносимое желание просто положить руки ей на бёдра и притянуть к себе. Но мне нельзя этого делать, поэтому я беру себя в руки.       — Просто… я больше не могла рисковать твоей жизнью, — говорит она тихо. — После всего, что ты уже сделал, я поняла, что ты этого не заслуживаешь. — Она шумно прочищает горло. — Когда мы наконец нашли Сивого, я осознала, что в итоге вернуть тебя в штаб целым и невредимым для меня важнее, чем убить его, поэтому я не спускала с тебя глаз.       И вдруг часть огромной загадки по имени Грейнджер встаёт на место. С глубоким вздохом я закрываю глаза — потому что теперь вспоминаю наш разговор на следующий день после Суонси, тоже здесь, на этой самой крыше.       — Ты тогда сказала, что он смог обезоружить тебя, потому что ты отвлеклась, — бормочу я, устало протирая лицо ладонью. — Отвлеклась из-за меня?       Грейнджер медленно кивает, и я с трудом сдерживаю ругательство. Значит, чёрт возьми, я был прав. Моё тайное подозрение совпало с правдой почти идеально, как по шаблону.       Она всё ещё не смотрит на меня, её взгляд прикован к какому-то случайному месту за моей спиной.       — Вся эта вылазка с самого начала была ошибкой, — говорит она, и в её голосе слышится дрожь. Я не понимаю, от холода ли это, или от тяжести слов, которые ей так трудно произнести. — А потом ты бросился на Сивого. Без раздумий. Без палочки. Оттолкнул его от меня. Почти позволил ему задушить тебя. А потом сказал, что он больше никогда ко мне не прикоснётся. Как будто ты это решил. Как будто ты позаботишься об этом, словно пообещав…       Под новый вой ветра её голос дрогнул, и она снова взглянула на меня. Теперь я избегаю её взгляда, что, похоже, побуждает её продолжать. Она начинает бормотать, словно желая поскорее закончить.       — Когда речь зашла о том, чтобы защитить меня, ты не колебался ни секунды, — продолжает она. — И в тот момент я поняла, что если бы всё было наоборот, я бы поступила точно так же. Более того, я уже поступила так же — именно поэтому Сивый смог меня обезоружить. Но подобное не должно происходить в бою. Никогда. Нужно сохранять контроль. Конечно, ты следишь за своим напарником, но прежде всего должен думать о собственной жизни. Это даже необходимо. Если твой напарник серьёзно ранен, ты всё равно должен быть в состоянии вернуть его в лагерь. Потерять голову, отвлечься, слишком сильно волноваться — в экстренной ситуации нет места таким сантиментам. Меня до ужаса напугало, насколько мы были безголовыми в ту ночь. Мы оба. На мой взгляд, продолжать брать тебя с собой на миссии в качестве напарника, было слишком большим риском. Риском, который я хотела устранить. Всё просто.       Абсолютно ничего простого во всём этом нет, чёрт возьми.       — Грейнджер, — простонал я, медленно качая головой. — Тебе не следовало опускать защиту, чтобы защитить меня из всех людей. Ни в Суонси, ни, тем более, в Хогсмиде. Мы ведь тогда даже не были напарниками.       Что касается последнего, то ее логика совершенно бессмысленна, и я удивлен, что она сама этого не замечает.       — Это правда, но я была тебе должна...       — Прекрати, — резко обрываю я. — Ты мне ничем не обязана, слышишь? Ни тогда, ни сейчас. Это я тот, кто должен был вернуть долг.       — Да, ты уже говорил это раньше, — фыркнула она, и в её голосе теперь слышалась злость. — Хотя я всё ещё не понимаю, о чём ты, чёрт возьми, говоришь. Про тот день в поместье? Если ты об этом, то уверяю тебя...       — Дело не в том чёртовом дне в поместье, — прошипел я.       — Тогда о чём мы вообще говорим? О твоих оскорблениях во времена Хогвартса? Это было бы просто нелепо. Мне плевать на...       — Я был там, — выпалил я, перебивая её в третий раз.       Она не привыкла к тому, что не может закончить предложение, поэтому хмурится от крайнего раздражения. Я лихорадочно вдыхаю ледяной воздух, прежде чем продолжить.       — Во время Битвы за Хогвартс я спрятался за доспехами в одном из нижних коридоров, потому что просто не знал, что делать. Сивый и Струпьяр только что прошли мимо, когда появилась ты. Я ничего не подумал, и поэтому ничего не сделал. Я тебя не остановил, не предупредил. Это моя вина, что с тобой случилось всё это дерьмо, Грейнджер. — Я в отчаянии рву себя за волосы. — Блядь. Когда мы там, вместе, я не хочу ни твоего сочувствия, ни тем более защиты, потому что, Мерлин свидетель, я ничего из этого не заслуживаю.       Блядство. Я вовсе не собирался рассказывать ей всё это, но слова вырвались быстрее, чем я успел их осознать. Теперь уже поздно — ущерб нанесён.       Я стою перед ней, сжав кулаки и тяжело дыша, а она смотрит на меня в недоумении.       — Ты был там? — наконец произносит она. Её брови разглаживаются от неверия, взгляд мечется между моими глазами, выискивая правду. — Ты знал? Они сказали тебе, что держат меня в плену?       — Нет, — умоляю я. — Я не знал, клянусь. Узнал только тогда, когда Поттер рассказал мне. Только тогда вспомнил. Только тогда связал всё воедино.       Это правда — и всё же звучит, как жалкая отговорка.       Челюсть Грейнджер напрягается, и она так сильно сжимает губы, что они белеют. Её руки тоже сжимаются в кулаки.       — Так вот почему ты предложил помочь мне найти Сивого? — спрашивает она. Голос — ледяной. Настолько холодный, что даже воздух вокруг кажется теплее. — Чтобы успокоить свою совесть? Потому что ты решил, что это будет хорошей возможностью искупить свою мнимую ошибку?       Да, так и было изначально. Но теперь, учитывая последние несколько недель и всё, что между нами произошло, я и сам нахожу это довольно глупым.       Но Грейнджер, похоже, считает моё молчание достаточным подтверждением. Взгляд, который она бросает на меня, настолько презрительный, что я автоматически начинаю защищаться.       — Что ж, теперь ты всё знаешь, — говорю я безэмоционально, пожимая плечами и встречаясь с ней взглядом. — Я был именно тем трусом, каким ты меня считала и каким до сих пор считаешь. Поздравляю, ты была права. Но теперь мы квиты, Грейнджер. Все долги закрыты. У тебя больше нет причин беспокоиться обо мне во время боя и ловить смертельные проклятия ради меня, не говоря уже о том, чтобы целовать меня из чистой благодарности или даже позволять мне трахнуть тебя только потому, что я тебя немного согрел.       Мы об этом не говорим.       Я мгновенно жалею о сказанном и прикусываю язык так сильно, что чувствую вкус крови, но уже поздно. Грейнджер отшатывается, словно я ударил её по лицу. Потом смысл моих слов доходит до неё, и выражение лица гаснет. Всего за миг она снова превращается в ту самую женщину, которая встречала меня в штабе холодным равнодушием и презрением. В её глазах вспыхивает угрожающее пламя.       — Просто к твоему сведению, — шепчет она, но голос её настолько острый и пронзительный, что от него почти физически больно, — у поцелуев и секса были и другие причины. Хотя ты этого не заслуживаешь, я всё же буду достаточно великодушной, чтобы просветить тебя. Посмотрим, получится ли у меня задействовать всю руку.       Она делает шаг ближе и поднимает ту самую руку, чтобы загибать пальцы, считая причины. Я сглатываю, вспомнив, как сам недавно делал то же самое, доказывая ей, что нравлюсь Джинни.       — Твоя дружба с Криви.       Она постукивает большим пальцем.       — И то, как серьёзно ты, в отличие от Захарии и Дина, отнёсся к миссии, когда мы вытаскивали Паркинсон.       Она касается указательного пальца.       — И помнишь, ты спросил меня, думаю ли я, что Лавгуд справится с Выходом? Тогда ты сказал это так, будто был одним из нас, а не одним из них.       Черт, значит, Пэнси была не единственной, кто это заметил.       Грейнджер поднимает средний палец. Я стискиваю зубы.       — Может быть, даже тот факт, что ты сказал, будто не прикоснёшься ко мне, пока я сама тебя об этом не попрошу.       Она шевелит безымянным пальцем.       — Ах да, и конечно же — твои слова в оружейной перед вылазкой в Хогсмид. Что ты не собирался оставаться и ждать моего возвращения       Она вздёргивает мизинец, а потом насмешливо подносит раскрытую ладонь прямо к моему лицу.       Про себя я невольно думаю, смогла бы она продолжить и на другой руке, если бы захотела. Однако внешне я остаюсь неподвижным и молчаливым.       — Но, как я теперь понимаю, — продолжает она, когда я не отвечаю, — это, пожалуй, была серьёзная ошибка с моей стороны — придавать всему этому такое значение. Не волнуйся, Малфой, больше это не повторится.       С этими словами она разворачивается и направляется к лифту, держась гордо и прямо.       Я остаюсь один на холодной и темной плоской крыше, все еще тяжело дыша, с разрывающимся сердцем и в полном недоумении, почему этот разговор принял такой неправильный оборот.       Почему я чувствую, что, несмотря на все мои признания и чувство вины, до такого бы не дошло, если бы я не повёл себя так оборонительно?       Я — первоклассный придурок.