Глава 32: Серебристый серый

      Это пиздец как больно.       Это моя единственная мысль, когда я опускаюсь на колени перед свеженасыпанной кучей земли. Как только мы вышли из тренировочной комнаты, я попросил Грейнджер привести меня сюда. Давно пора было это сделать.       Мы стоим на простой лужайке возле рощи, где обычно прячем наши возвратные портключи. Это едва ли подходящее место для могилы, но окружение — по крайней мере то, что я ещё различаю в сумерках — приятно тихое и зелёное.       Моросит лёгкий дождь. Колени моих брюк уже промокли насквозь, но я почти не чувствую. Есть кое-что, что перевешивает этот дискомфорт. Нежная рука на затылке, прямо под линией волос. Твёрдая и тёплая рука, большой палец успокаивающе поглаживает кожу круговыми движениями.       Кажется, слеза ускользает у меня из глаза, но из-за погоды трудно понять наверняка. Впрочем, я не чувствую необходимости её вытирать. Криви этого заслуживает. Он был хорошим парнем.       Через несколько минут я поднимаюсь со вздохом. Поднимаю палочку и заставляю несколько ландышей пробиться сквозь рыхлую землю. Для весенних цветов всё ещё слишком холодно, и, скорее всего, они замёрзнут в ближайшие ночи, но это не важно. Я могу вернуться и вызвать их снова, когда захочу.       — Пойдём, — тихо говорю я Грейнджер.       — Ты в порядке? — шепчет она.       Она подходит ближе и поднимает на меня взгляд, и тревога отчётливо читается на её лице.       — Я в порядке, — отвечаю я, кивая.       — Хорошо.       Её рука находит мою. Это непривычное ощущение. И тревожно приятное. Я осторожно переплетаю наши пальцы и притягиваю её ближе, прежде чем она активирует портключ.

***

      Путь с крыши до спальни Грейнджер — сплошной водоворот цвета и звука. Все повстанцы, которые встречаются нам в подземных коридорах, странно на нас смотрят — возможно, потому что мы всё ещё в боевом снаряжении и промокли до нитки, а возможно, потому что Грейнджер ни разу не выпустила мою руку с тех пор, как мы покинули поляну. Ни на крыше, ни в лифте, ни в пустом командном центре, ни в атриуме, ни в туннелях.       Она отпускает меня только когда мы достигаем её комнаты — и то лишь затем, чтобы закрыть дверь и наложить запирающее заклинание. Закончив, она аккуратно кладёт палочку на стол и медленно поворачивается ко мне.       По привычке я засовываю руки в карманы брюк — как раз в тот момент, когда она встаёт на цыпочки, чтобы поцеловать меня, обвивая руками мою шею и прижимаясь ко мне. Её губы чертовски мягкие. Понятия не имею, как я выжил две недели, не целуя её.       Когда она отстраняется через несколько секунд, я срываюсь на сердитое рычание, но она прижимает палец к моим губам, не позволяя возразить.       — Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне, — шепчет она, выглядя… почти застенчивой?       — Грейнджер, тебе не обязательно…       — Я знаю, — твёрдо отвечает она. — Но я хочу этого.       Я ищу на её лице признаки той паники, которую видел, когда она впервые схватила меня за руку в тренировочном зале, но ничего не нахожу. Только карие, доверчивые глаза. От этого осознания по груди разливается тёплое чувство.       Я медленно вытаскиваю руки из карманов. Затем нерешительно поднимаю их, чтобы обхватить ладонями её челюсть, прежде чем наклониться и поцеловать её снова.       Это нежный поцелуй. Самый медленный, мягкий и смакующий из всех, что у нас были. Я поглаживаю нежную кожу её щёк и чувствую, как она вздрагивает под моими пальцами. Когда я смотрю на неё, чтобы убедиться, что всё в порядке, она встречает мой взгляд полуприкрытыми глазами.       Она тянется ко мне и ловко расстёгивает ремни моей наплечной кобуры. Я позволяю ей снять её и бросить на пол, затем делаю то же самое, и она быстро стряхивает кожаные ремни с плеч. Нетерпеливая ведьма.       Я стягиваю через голову свой лонгслив и отбрасываю его в сторону, одновременно сбрасывая ботинки. Они падают рядом с ботинками Грейнджер перед её столом. Она делает дрожащий вдох и берётся за подол своего топа.       — Нет, — прошептал я, покачав головой. — Позволь мне это сделать. Пожалуйста.       И она кивает.       Я опускаюсь на край её кровати и жду её, позволяя ей самой решить, хочет ли она присоединиться ко мне.       Когда она садится рядом, матрас едва прогибается. Ей нужно, блядь, есть больше. Я хочу, чтобы она сидела рядом со мной за каждым приёмом пищи в столовой, и если мне придётся кормить её самому — что ж, так и будет. Ну, если подумать, я бы с удовольствием её покормил.       Эта мысль заставляет меня ухмыльнуться.       — Что случилось? — тревожно спрашивает Грейнджер.       — Я хочу тебя покормить, — сообщаю я ей, едва скрывая веселье.       — Ты хочешь… — начинает она растерянно, но я качаю головой.       — Объясню позже, — уверяю я её. — Ложись.       И снова она удивляет меня тем, что не задаёт ни одного вопроса, а просто делает то, что я сказал. Очевидно, она действительно имела в виду своё желание быть смелой. Воодушевлённый этим, я кладу руку ей на бедро и мягко провожу по нему. Затем встаю на колени и смотрю на неё сверху. На её красивое, любопытное, полное надежды лицо. Боги.       — Если я сделаю что-то, чего ты не хочешь, скажи, — настаиваю я. — Я сразу остановлюсь, обещаю.       Она снова кивает — и это для меня сигнал.       Грейнджер понятия не имеет, сколько раз я представлял себе, каково это — прикасаться к ней. И я, в свою очередь, понятия не имел, что это будет ощущаться настолько чертовски прекрасно. После дня рождения Джинни, когда я заявил, что не притронусь к ней, пока она не попросит, я был слишком самоуверен. Однако сейчас я чувствую не триумф. А смирение. Привязанность. Благодарность.       Я начинаю с её брюк-карго. Осторожно скатываю ткань вниз по её ногам, пока они не оказываются обнажёнными передо мной. Прикасаюсь к её лодыжкам. Сначала правой, затем левой. Поглаживаю её икры, колени, бёдра. Мои губы следуют за моими пальцами. Медленно, осторожно, с полной отдачей. Грейнджер проводит рукой по моим волосам, и я думаю, что это хороший знак.       Затем я поднимаю подол её топа с длинными рукавами. Обнажённая кожа получает то же внимание, что и её ноги. Я ласкаю её тазовые кости, пупок, и дрожащую точку под грудью. Мои губы осыпают живот мягкими поцелуями, пока он весь не покрывается мурашками.       Я помогаю Грейнджер снять рубашку и небрежно бросаю её в сторону. Мои пальцы обводят её ключицы, скользят по плечам, проходят вниз по рукам. Когда наши пальцы переплетаются на короткий миг, я наклоняюсь и без стеснения впиваюсь в её шею лёгким укусом.       Мое дыхание резко участилось, и я так возбужден, что это почти причиняет боль, но сегодня не об этом.       — Ты чертовски идеальна на ощупь, — бормочу я у её челюсти. — Я хочу, чтобы тебе было так же хорошо, как мне. Или лучше. Ты доверяешь мне?       Она поворачивает голову и крепко прижимает губы к моим.       — Я доверяю тебе, — шепчет она мне в рот.       Я выдыхаю с облегчением.       Грейнджер раздвигает для меня ноги, и я скольжу между ними. Это так легко. Как будто я создан для этого. Как будто мы созданы друг для друга. Мерлин, как же хорошо.       Я устраиваюсь рядом с ней и снова позволяю своим рукам скользить по её рукам. Выше, выше, выше. Продлевая наш поцелуй, я запускаю одну руку в её волосы, а другую просовываю под её спину, чтобы расстегнуть бюстгальтер. Я уже видел её полностью обнажённой, но от возможности наконец прикоснуться к ней мои руки дрожат. Мне требуется всего три попытки, чтобы справиться с застёжкой и стянуть надоедливую ткань с её прекрасного тела. Лишь после этого я отрываюсь от её губ и переключаюсь на её грудь.       Дыхание Грейнджер тоже учащается, и её соски твердеют, когда я провожу большими пальцами по нижней линии её груди. Я наклоняюсь и целую её там же, пока она не начинает тихо всхлипывать. Рука, зарывшаяся в мои волосы, сжимает их сильнее. Она ахает и выгибает спину, побуждая меня медленно подвигать тазом, отчего она тоскливо стонет.       Боги, все эти маленькие звуки, которые она издаёт. То, как она реагирует на меня, — божественно. Я бы с удовольствием трахнул её прямо сейчас, но сегодня я буду терпелив. Я буду тянуть своё сладкое удовольствие и кайфовать с каждой, блядь, секундой.       Я поднимаю взгляд и замечаю, что она смотрит на меня. И нет, в её взгляде нет ни паники, ни страха, ни сомнений. В её тёмных глазах можно прочитать только желание, и я бы поклялся, что у меня на лице — то же самое выражение.       — Пожалуйста, — стонет она, притягивая меня ближе.       Из моей груди вырывается стон.       Я нежно обхватываю её грудь ладонями и ещё пару раз провожу языком по её соскам, затем отталкиваюсь от матраса и опускаюсь рядом с ней. Я притягиваю её к себе одной рукой, а другой скольжу вниз по её животу. Останавливаюсь на краю её трусиков, будто спрашивая разрешения. И только когда Грейнджер выгибает шею и целует меня — нетерпеливо и совершенно ясно приглашая — я медленно проскальзываю пальцами под ткань.       Я констатирую две вещи.       Во-первых, Грейнджер действительно, похоже, доверяет мне, потому что она почти сразу закрывает глаза и начинает прижиматься к моей руке с отчаянной нуждой. И это чертовски возбуждающе.       Во-вторых, она невероятно мокрая. Она готова для меня — даже больше, чем в первый раз в комнате снаряжения или той ночью в моих покоях.       Блядь, я сейчас кончу прямо в штаны.       С трудом я снова концентрируюсь на том, ради чего всё это, и отправляю пальцы в путь. Реакция, которую я получаю, когда касаюсь её там, где она, кажется, нуждается во мне больше всего, с лихвой компенсирует всё моё воздержание последних месяцев — буквально за секунды.       Её глаза дрогнув закрываются, её бёдра резко подаются вверх, её губы срываются с моих, голова падает назад на подушку, и она издаёт глубокий стон.       Я наклоняюсь и покрываю её шею россыпью влажных поцелуев.       — Тебя всегда должны касаться вот так, Грейнджер, — выдыхаю я ей в кожу. — Каждый день, каждый час, каждую грёбаную минуту.       Она резко вдыхает, и когда я смотрю на неё секунду спустя, её глаза слегка блестят. Я прижимаю лоб к её лбу и ласково целую её, одновременно медленно вводя в неё два пальца и находя правильный ритм.       Поцелуй становится жарким, и через какое-то время мне приходится отстраниться, иначе я потеряю контроль. Вместо этого я предпочитаю наблюдать за ней.       Я изучаю её мимику, её стоны и вздохи, её тихие шёпоты. Узнаю, что ей нравится, и что ей нравится ещё больше. Я учусь быстро.       Грейнджер просто изголодалась. Когда она кончает у меня на руках всего через несколько минут, тихо всхлипывая, я инстинктивно понимаю, что мне конец. Я бы отдал всё, чтобы иметь возможность делать это с ней каждый день. Каждый час, каждую минуту, когда бы она ни захотела, правда.       Когда её оргазм стихает, она забирается на меня сверху и натягивает на нас одеяло. Моя эрекция яростно протестует, упираясь в молнию брюк, но я сознательно игнорирую это. Всё, о чём я могу думать, — это то, что Грейнджер полностью расслаблена, когда я крепко обнимаю её; что она довольно вздыхает, пока мои руки движутся по её телу успокаивающими круговыми движениями. По её ягодицам, бёдрам, позвоночнику, лопаткам.       Я тщательно запоминаю ощущение её кожи под кончиками пальцев. А также её взгляд — направленный на моё лицо всё это время, пока она терпеливо позволяет мне держать её, дрожа от удовольствия. Я мог бы поклясться, что она никогда не смотрела на меня так раньше. Что означает это выражение?       Привязанность. Да, это оно. Удовлетворение. Блаженство. Счастье?       Трудно поверить, насколько сильно всё может измениться за один единственный день.       Если это моя награда — я с радостью никогда больше не буду окклюмировать.

***

      Меня выводят из полусна чьи-то пытливые пальцы.       Я моргаю, слегка дезориентированный, и несколько секунд наблюдаю, как в воздухе танцуют серебристо-серые пылинки. Полоса утреннего солнца падает в комнату через магическое окно. Вид обещает прекрасный январский день. Мне приходит в голову мысль, что я мог бы выпить утренний кофе на крыше.       Когда мой взгляд блуждает дальше и падает на стоящие башнями стопки книг, я вспоминаю, где нахожусь. Я в постели Грейнджер. В её жилых покоях. И это, в свою очередь, объясняет мягкие прикосновения, что меня разбудили.       К упомянутым пытливым пальцам присоединяется мягкая пара губ. С резко участившимся дыханием я поворачиваю голову, чтобы переключить внимание на ответственную ведьму.       Грейнджер стоит на коленях надо мной и целует мою грудь, спускаясь всё ниже по торсу. Я издаю хриплый стон и слегка приподнимаюсь, чтобы лучше её видеть.       Тогда я замираю в шоке и инстинктивно сжимаю руки в кулаки — просто чтобы физически почувствовать, что они не делают ничего запретного.       Всё чисто. Они лежат по обе стороны от бёдер Грейнджер, спокойно, на матрасе. Облегчение накрывает меня, и я вновь опускаюсь на подушки.       Грейнджер, не упустившая из виду мою реакцию, с насмешкой смотрит на меня из-под ресниц.       — Твоё самообладание впечатляет, — шепчет она, с лёгкой улыбкой на губах. — Но тебе разрешено прикасаться ко мне, Малфой, помнишь?       А? Ох.       Поток воспоминаний о прошлой ночи накрывает меня, и я непроизвольно начинаю дышать быстрее. Похоже, мне ещё предстоит привыкнуть к новым обстоятельствам.       — От старых привычек трудно избавиться, — отвечаю я с ухмылкой, расслабляя руки.       — Понимаю, — бормочет она, проводя ладонями по моей груди и животу, пока не находит свою уже чрезвычайно твёрдую цель. — Думаю, за такое усердие стоит тебя наградить.       Затем она наклоняется и весьма эффектно замолкает.       Когда её губы обхватывают мой член, а язык начинает вознаграждать, я запрокидываю голову и стону. Бёдра дёргаются вверх, а я прикусываю нижнюю губу. Эта ведьма.       Это слишком хорошо. Слишком. Хотя я и должен был знать. В конце концов, она всегда стремится быть лучшей во всём, за что берётся.       — Блядь, Грейнджер, — сиплю я хриплым голосом.       Я тянусь рукой и осторожно вплетаю пальцы в её мягкие кудри. Когда большим пальцем нежно провожу по её скуле, она даже не моргает. Наоборот — поднимает на меня глаза и бросает жаркий взгляд. Её губы, всё ещё плотно обхватывающие мой член, растягиваются в широкой, самодовольной улыбке.       Это лучшее утро за многие годы.

***

      У меня необычные чувства к Гермионе Грейнджер.       В этом я тайно признаюсь себе, лежа на её кровати меньше чем через час, сцепив руки за головой и наблюдая, как она надевает своё боевое снаряжение.       Её кудри всё ещё влажные после нашего совместного душа, а лицо расслаблено как никогда. Она выглядит абсолютно спокойной, удовлетворённой, счастливой. Выражение её лица отражает покалывающее чувство довольства в моей груди, и меня совершенно не смущает, насколько приторно-сентиментально звучит эта мысль.       — Останься, — требую я низким голосом. — Проведём весь день в постели.       Грейнджер бросает на меня взгляд, лукаво ухмыляется и затягивает ремни на кобуре для палочки. Затем она неторопливо подходит и останавливается прямо передо мной.       — Как бы ни было заманчиво, а поверь, ты действительно весьма заманчив, — говорит она с улыбкой, изучая взглядом линии и впадины моего обнажённого торса, — остальные не оценят, если я опоздаю на смену вахты. Да и я даже солгать не смогу, будто перепутала график — я же сама его составила.       Она подмигивает мне и берёт свою мантию с края кровати.       — Ты могла бы взять меня с собой, — предлагаю я, изображая безразличие.              Мне не хочется звучать отчаянно или прилипчиво, но по какой-то необъяснимой причине я пока не готов её отпускать. С тех пор, как мои барьеры окклюменции рухнули, я чувствую себя уязвимым и беззащитным. Возможно, я и себе самому не до конца доверяю. К тому же у меня всё ещё есть вопросы, на которые, как я подозреваю, Грейнджер наконец-то готова ответить. Если повезёт.       На мои слова она приподнимает бровь в удивлении. Я прекрасно представляю, что сейчас у неё в голове. Кроме миссий и разведок, в которых я участвовал, я ни разу не покидал штаб Сопротивления. Я не видел вблизи ни одного сторожевого поста повстанцев, кроме той палатки, перед которой я сдался Поттеру прошлым летом. То же самое касается и остальных лагерей. Позволить мне пойти с ней — это ещё один знак доверия, и, думаю, она это прекрасно понимает.       Грейнджер требуется всего несколько секунд, чтобы принять решение.       — Меня устраивает, — отвечает она, равнодушно пожав плечами. — Ты из тех, кто начинает ныть, когда тебе скучно? В таком случае я тебя...       Но я уже на ногах, рывком притягиваю её к себе и заглушаю её слова крепким поцелуем. Затем отпускаю, ловлю её сверкающий взгляд широкой улыбкой — и в мгновение ока начинаю одеваться.

***

      Грейнджер была права. Дневное дежурство в Хогсмиде скучное, но я не собираюсь жаловаться. Пока она большую часть времени мерит шагами одно и то же место, пристально наблюдая за окрестностями, я удовлетворяюсь тем, что просто смотрю на неё, стоя у наружной стены дома, на которую опираюсь.       Другие бойцы Сопротивления, несущие сегодня дежурство, стоят на одинаковом расстоянии друг от друга по всей деревне, поэтому из виду скрыты. Однако Грейнджер уверила меня, что в случае необходимости Патронус преодолеет дистанцию за считанные секунды. Кроме того, посты выставлены так, что каждый слышит чары тревоги остальных.       И надо признать: хотя я с ними уже столько месяцев, я всё ещё впечатлён организацией повстанцев. С каждым фактом, который Грейнджер раскрывает, я всё лучше понимаю, как им удавалось так успешно держать оборону все эти годы. То, что Пожиратели начинают грубой силой, тёмной магией и безжалостностью, Сопротивление заканчивает умом, дисциплиной и идеально использованными ресурсами.       Только после того, как Грейнджер рассказала мне всё, что можно было узнать о сторожевых постах, и мы немного постояли в тишине, я осторожно поднимаю тему, которая мучила меня месяцами.       — Можно спросить тебя кое-что?       Грейнджер кивает и смотрит выжидающе.       — Только не пойми неправильно, — начинаю нерешительно, засовывая свободную руку в карман карго-брюк. Другой я кручу палочку. — В самом начале моего пребывания на базе мне казалось, что ты была практически постоянно зла. На всё и на всех. Даже на Поттера и Уизли. Сплошная ярость, и я всё думал — почему. Помимо того, что мы застряли в бесконечно бушующей войне, разумеется.       Она замирает на месте и полностью переключает внимание с края рощи, окружающей Хогсмид, на меня. В её взгляде что-то дрожит, и я понимаю, что она уже догадывается, к чему я клоню.       — Я бы сказала, это была не злость, а скорее резкость. И проявлялась она только тогда, когда рядом был ты.       Я снисходительно улыбаюсь ей, но молчу.       — Ты много об этом думал, да? — спрашивает она, и я медленно киваю. — Хочешь поделиться?       Я делаю паузу, подбирая слова с особой осторожностью. Особенно после вчерашнего вечера, когда она полностью раскрылась и доверилась мне, я не хочу причинять ей боль, а тем более спорить с ней.       — Мне кажется, ты чувствуешь, что никому до тебя нет дела.       Я вспоминаю тот короткий разговор, что у нас был в комнате снаряжения перед тем, как мы отправились проверять меры безопасности в поместье.       Грейнджер резко втягивает воздух — значит, она тоже помнит.       — Полагаю, сейчас ты скажешь, что это чушь, — бормочет она, хмурясь и поджимая губы.       Я слегка наклоняю голову.       Ну, теперь это определённо чушь, Грейнджер. Потому что мне не всё равно. Мне чертовски не всё равно.       Я не говорю это вслух.       Она продолжает:       — Я знаю, что я важна для Гарри и Рона, но я не могу сказать, что быстро пережила… да и вообще хоть как-то нормально пережила то, что им понадобилось так чертовски много времени, чтобы вытащить меня из лап Сивого. — Она тихо вздыхает и пожимает плечами. — Или то, что они сразу не заметили, что меня нет рядом, когда битва закончилась. Возможно, это несправедливо, но после всего между нами появилась определённая дистанция, и я так и не смогла сделать необходимый шаг, чтобы преодолеть её.       Это удивительно грустное признание. Значит, я был прав: она действительно создала вокруг себя клетку — сознательно отстранилась от тех, кто мог бы дать ей поддержку, необходимую для того, чтобы по-настоящему оправиться.       Грейнджер смотрит вдаль.       — Было проще сосредоточиться на работе. На построении Сопротивления, на разработке стратегий. И в какой-то момент это стало моей новой повседневностью.       Ещё один кусочек великой загадки Грейнджер становится на своё место.       — Я понимаю, — искренне говорю я, потому что действительно понимаю. Со мной всё было так же много лет.       Я подхожу ближе, протягиваю руку и убираю прядь волос с её лица. Над деревней медленно сгущаются сумерки, и в свете уличных фонарей её тёмно-карие глаза начинают искриться.       — Но теперь у тебя есть дополнительный вопрос, — заключает она.       Мне приходится усмехнуться. Внимательная, умная ведьма.       — Да, — признаю я, скользя взглядом по её лицу. — Ты только что сказала, что была резкой главным образом в моём присутствии, или даже из-за меня. И это правда. Ты не вела себя так с Пэнси, Дафной, Асторией или Тео. А вот я тебе явно был как кость в горле. Почему?       Это ещё одна загадка, над которой я ломаю голову с первого дня, потому что я просто не понимаю. Да, я был Пожирателем смерти, в её глазах — даже трусом. И ещё до войны мы недолюбливали друг друга, я это признаю. Однако её поведение всегда казалось мне слегка преувеличенным. Иррационально преувеличенным. И до сих пор я не могу отделаться от ощущения, что дело не только в этом.       Грейнджер тихо смеётся. Смех звучит немного отчаянно.       — Я знала, что однажды нам придётся об этом поговорить, — произносит она, качая головой и с покорностью возводя глаза к небу.       — И? — уточняю я. — Сегодня тот самый день?       Некоторое время она молчит, а потом даже отворачивается и продолжает наблюдать за опушкой леса.       Странно. Почему она не хочет смотреть мне в лицо, отвечая?       И тут наконец до меня доходит, потому что её следующие слова буквально выбивают почву из-под ног.       — Ладно, — начинает она неуверенно, и по тону слышно, что она закатывает глаза. — Скажем так, в Хогвартсе у меня была… мягко говоря, слабость к тебе.       Что. За. Хрень?       Я замираю и недоверчиво качаю головой.       — Не может быть, — отвечаю, недоверчиво. — Не было.       — О, ещё как было, — бормочет она и фыркает. — Только не надо паники. Это не трогательная история о несчастной первой великой любви, если ты об этом переживаешь. Для такого ты был слишком груб. Это было просто глупое, маленькое увлечение. Мелочь, правда. Без логики и смысла. И не постоянно, а лишь время от времени. При других обстоятельствах об этом даже не стоило бы упоминать.       Признание застигает меня настолько врасплох, что я полностью лишаюсь дара речи.       Я стою и смотрю на спину Грейнджер — молча, не двигаясь — пока она наконец не поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются, и мне приходится с усилием сглотнуть. Она стискивает палочку так крепко, что костяшки побелели — именно поэтому я уверен, что она говорит правду. Видимо, ей чертовски тяжело всё это признавать. Что неудивительно.       — Маленькое увлечение, — беззвучно повторяю я.       Она медленно кивает и убирает выбившуюся прядь с лица.       — Ну, а после того, как ты перешёл на нашу сторону, довольно быстро выяснилось, — она делает глубокий вдох, — что ты теперь нравишься мне ещё сильнее. Несмотря ни на что. Это было довольно странно. И это меня невероятно разозлило, да.       Понятно. Вот почему она никогда не могла по-настоящему держаться от меня подальше, даже если большую часть времени вела себя со мной как бешеная фурия. Многие её реакции, над которыми я ломал голову днями, внезапно приобретают смысл — как и её взгляды. И всё же я едва могу в это поверить.       — Как? Почему? — запинаюсь я, не очень красноречиво.       Грейнджер хмурит лоб и чуть прищуривает глаза, обдумывая ответ.       — Хм… думаю, это началось на третьем курсе, — бормочет она. — Сразу после того, как я врезала тебе за то, что ты издевался над Хагридом? Да, по-моему, тогда. Я начала задумываться над твоим поведением, над тем, что может скрываться за твоей контролируемой маской. Не хотела верить, что дело только в характере, и стала наблюдать за тобой, анализировать. Неожиданным побочным эффектом стало то, что я поняла, какой ты красивый. Особенно когда думаешь, что тебя никто не видит и не тратишь время на оскорбления. Я думала, каким бы было всё, если бы мы были просто однокурсниками, а не заклятыми врагами. Просто мальчик и девочка, понимаешь?       Она фыркает и морщится.       — В любом случае, — продолжает она, — я действительно ломала над тобой голову. В какой-то момент была уверена, что благодаря твоим родителям и той чистокровной среде, в которой ты вырос, у тебя просто не было выбора, кроме как вести себя как маленькое дерьмо. Что ты просто не умеешь жить иначе. Мне было тебя жаль. Дошло до того, что на шестом курсе я всерьёз за тебя переживала. Ты был в таком ужасном состоянии, что это меня по-настоящему пугало. Пока я постоянно защищала тебя, Гарри стоял на своём: что ты добровольно примкнул к Пожирателям смерти и что-то затеваешь. Я спорила с ним об этом не раз. Всё твердила, что у него нет доказательств, и что он должен оставить тебя в покое.       Теперь Грейнджер тихо стонет и проводит руками по лицу.       — После того как он так сильно ранил тебя Сектумсемпрой, я с ним несколько дней не разговаривала. Я была в ярости. Меня бесило, что он снова делает тебя козлом отпущения за то, в чём, как мне казалось, ты был не виноват. Что ж, можешь себе представить, какой это был удар под дых, когда выяснилось, что он всё это время был прав.       О да, я могу.       — Я чувствовала себя немного преданной, — наконец шепчет она, глядя на свои ботинки. — После той ночи в поместье это чувство, кажется, окончательно сформировалось. Не говоря уже о том, что потом ты начал подниматься по карьерной лестнице Пожирателей смерти. Годами я верила в твою невиновность. Убеждала себя, что ты лучше, чем пытаешься казаться. Даже находила тебя, ну, в каком-то смысле привлекательным. Отсюда и огромное разочарование. Разочарована я была не столько тобой, сколько собой. Всегда считала, что хорошо разбираюсь в людях, а ты в итоге оказался злодеем. Мне было стыдно, что я так часто за тебя заступалась и даже жалела тебя. Что иногда находила тебя милым, хотя ты и близко не был мил со мной. Я чувствовала себя самой глупой девушкой на свете. Это, наверное, глупо, но заноза засела довольно глубоко.       С этими словами — и лёгким движением бровей — Грейнджер завершает свой невероятно откровенный монолог.       Вот и всё: тайна полностью раскрыта и лежит у моих ног.       Как ни странно, меня это огорчает. Последние её фразы, особенно, не заставляют меня чувствовать себя лучше, хотя теперь я наконец понимаю, что творилось у неё в голове, когда я объявился в штабе Сопротивления после семи лет в роли Пожирателя смерти. Мне не льстит услышанное. На самом деле, теперь мне стыдно.       — Я не знал, что ты уделяла мне столько внимания… — произношу я беспомощно, не находя ничего умнее. В голове у меня буквально пустота. — …и даже защищала меня.       — Не то чтобы ты должен был это знать, — невозмутимо говорит она. — К тому же, даже если бы ты и знал, это ничего бы не изменило, правда?       Улыбка возвращается на её лицо. Она делает шаг вперёд и поднимает голову, чтобы посмотреть на меня.       — Мне так жаль, — бормочу я. — Я принял столько неправильных решений, и я был..       Она поднимает пальцы и прижимает один к моим губам.       — Перестань, — отвечает она, качая головой. — Во-первых, это было сто лет назад, а во-вторых, оглядываясь назад, я ведь была права насчёт тебя, не так ли? Я рассказала тебе всё это не для того, чтобы ты чувствовал себя виноватым, а потому что ты спросил, и я хотела быть честной. И да, возможно, я слегка перегнула, когда Гарри привёл тебя в лагерь.       — Это преуменьшение века, — саркастически замечаю я, и уголки моего рта дергаются.       И тут я задумался.       — Хотелось бы знать, как всё было бы при других обстоятельствах, — произношу, нахмурившись. — Без войны, без предубеждений. Может, мы действительно стали бы друзьями. Может, я бы в какой-то момент пригласил тебя на свидание. Или мы бы всё равно постоянно спорили — кто знает? Ты ведь была такой раздражающей.       Грейнджер фыркает. Я быстро наклоняюсь, беру её лицо в ладони и целую.       — Самодовольная, заносчивая, шумная и упрямая, — шепчу я ей в губы, слегка покусывая её нижнюю. — О, подожди, ты же совсем не изменилась.       Она вздыхает, закатывает глаза и вяло хлопает меня по груди.       — А ты всё такой же невыносимый, — бормочет она, хотя и улыбается, — но по-прежнему очень красивый.       — Значит, мы всё-таки идеальная пара, — размышляю я вслух.       — Ну, мы никогда не узнаем, что было бы при других обстоятельствах, — Грейнджер возвращается к теме. — Потому что живём в этом мире.       — Ты права, — отвечаю, проводя пальцами по линии её челюсти. — Тогда предлагаю извлечь максимум пользы. Здесь и сейчас.       Я притягиваю её ближе и краду ещё один поцелуй.       О да. У меня есть чувства к Гермионе Грейнджер.