Глава 34: Светло-серый

      — Ты правда это имел в виду?       Это голос Грейнджер заставляет меня отвести взгляд от лондонских крыш и медленно развернуться. Похоже, я был настолько погружён в мысли, что не услышал ни лифта, ни её шагов.       Вау, а я тут, наверху, чувствую себя в полной безопасности.       — Всё ещё такая загадка, — говорю я, покачав головой и вздохнув. — Когда ты уже перестанешь говорить со мной загадками?       На мои слова брови Грейнджер хмурятся от непонимания. Впрочем, неудивительно, ведь я так и не сказал ей, как называю её в мыслях все эти месяцы. Но, вопреки ожиданиям, она не расспрашивает. Она, признаться, куда лучше справляется со своим любопытством, чем я. Или её приоритеты просто другие.       — Ты действительно имел это в виду, — повторяет она, медленно скрещивая руки, — то, что сказал на прошлых выходных. В комнате для брифингов.       О. Ах. Вот она о чём.       Я хмурюсь, глядя на неё вопросительно. Раз уж Грейнджер поднялась за мной на крышу Святого Мунго за два дня до нашего отъезда в Мэнор только ради того, чтобы задать этот конкретный вопрос, это может означать лишь одно: у неё серьёзные сомнения в моей искренности. Она, вероятно, обдумывала это всю неделю, что, честно говоря, довольно удивительно.       После того как она набросилась на меня в коридоре и практически вырубила поцелуем, я переспал с ней мягче и медленнее, чем когда-либо прежде. С тех пор каждую ночь проводил в её спальне. Держал её в объятиях и поклонялся каждому сантиметру её кожи кончиками пальцев, наслаждаясь этим новым привилегированным правом, которое так неожиданно мне досталось. И всё же она мне не верит? Я снова задаюсь вопросом, что творится в её хорошенькой головке.       — Кстати, я назвал ту комнату «командным центром», — отвечаю я непринуждённо, так и не отвечая на её вопрос. — Подходяще, правда?       Это замечание даже не вызывает у неё улыбки. Чёрт, так она серьёзно.       — То, что ты сказал, было заботливым... — начинает она и прочищает горло.       Заботливым? Ну да, между «заботой» и «дерьмом» довольно тонкая грань.       — …но тебе не нужно было говорить это только чтобы защитить меня. Полагаю, ты решил, что снова никому нет до меня дела. Но то, что случилось с Сивым и Струпьяром, сейчас не имеет значения. Рон прав. Я прекрасно понимаю, на что иду. Плюс, я понимаю твои настоящие мотивы. Ты вправе пойти с нами в Мэнор, потому что там твоя мать. Ты сам говорил, что она — единственная семья, что у тебя осталась, так что…       Я прерываю её идиотский монолог пылким фырканьем.       — Подожди-ка. Ты думаешь, я всё это сказал только затем, чтобы проучить Поттера и Уизли? — спрашиваю раздражённо. Да, заботливый выбор слов на этот раз, действительно. — Тц, да ты не можешь говорить серьёзно, Грейнджер. Я похож на того, кто стал бы такое говорить, если бы не имел это в виду? Да ещё и перед людьми, некоторых из которых я вообще не выношу?       И снова мне приходится наблюдать, как Грейнджер подавляет свои чувства. Начинаю понимать, что это выводит меня из себя. Если она чувствовала то же самое, когда я закрылся у неё на глазах несколько недель назад, то я могу понять её тогдашнее отчаяние. Это пиздец как раздражает.       — Тебе не нужно этого делать, — упрямо повторяет она. Плечи напряжены, взгляд вдруг уходит от моего. — Твоей матери более чем достаточно в качестве причины, и я последняя, кто не поймёт, что ты...       — Так, хватит, — говорю я, делая к ней большой шаг и выставляя палец ей прямо перед лицом, словно она капризный ребёнок, а я разочарованный отец, которому приходится её отчитывать.       И это даже уже не кажется странным. Похоже, за последние несколько месяцев у меня накопилось достаточно опыта, чтобы вразумить Грейнджер.       Я невольно вспоминаю ту зимнюю ночь на крыше, когда Джинни заявила, что Грейнджер нужны жёсткие отповеди. Начинаю думать, что она, чёрт возьми, была права.       — Ты глубоко заблуждаешься, — рычу я. — Я тебе не чёртов миротворец. Речь была не только в том, чтобы ткнуть Поттера и Уизли носом в то, что они не относятся к тебе с должным уважением и не дают тебе внимания, которого ты заслуживаешь. И да, моя мать там. Не буду отрицать, это тоже немаловажно. Но самая важная причина в том, что теперь я считаю тебя своей. Ты, возможно, думаешь, что я до сих пор эгоистичный мальчишка, который просто не хочет, чтобы его любимая игрушка сломалась, но всё как раз наоборот. Я забочусь о тех, кто для меня важен. Того, кто принадлежит мне, я защищаю. За тех, кто мой, я умру. Это мой способ преданности. Больше я предложить не могу. Если только...       Я делаю дрожащий вдох и на секунду закрываю глаза. Думал, что справился с этим, но вот оно снова: злость.       Я здесь. Я отдаю тебе всё. Мне нечего терять.       Но какого чёрта ты хочешь, Грейнджер?       Её взгляд тревожно скользит по моему лицу, глаза мерцают.       — Если только что? — тихо спрашивает она. Это едва ли больше, чем шёпот.       — Если ты не хочешь меня, — говорю я сквозь зубы, указывая вытянутым пальцем сначала на неё, потом на себя. — Этого. Нас. Я приму это, потому что, Мерлин знает, я сделал всё, что мог, чтобы доказать тебе, что изменился. Что я пытаюсь быть лучше. Принимать решения других — часть этого. Если ты не хочешь меня, просто скажи. Скажи мне держаться от тебя подальше — и я подчинюсь твоему приказу в последний раз.       — У нас всё равно нет будущего, — тут же бормочет она.       Прошу прощения?       — Я не собираюсь это с тобой обсуждать, — резко говорю я ей. — Скажи мне держаться от тебя подальше или нет. Выбор за тобой. Ну?       Следует долгая пауза. А затем она бросает бомбу.       — Это я убила твоего отца.       Ба-дум, ба-дум, ба-дум.       И вдруг мой пульс заглушает собственный шум в ушах. В одно мгновение меня швыряет в прошлое. И вот я снова стою на коленях. В чёртовой грязи перед тем грёбаным сторожевым шатром.       С тех пор как я прибыл в штаб Сопротивления, я вспомнил об отце лишь однажды. В самый первый день, когда Поттер сопроводил меня в камеру — моё нынешнее спальное место. Тогда я задумался, не сплю ли я под одной крышей с его убийцей. Или, точнее, в одном бункере. Те мимолётные мысли сейчас издеваются надо мной, эхом отражаются в ушах и сбивают дыхание.       Я не могу поверить, что Грейнджер держала эту информацию при себе так чертовски долго. До собрания Тёмного Лорда в моём доме детства осталось всего две ночи. У нас только сорок восемь часов до битвы, которая определит жизнь и смерть тысяч людей и одновременно будущее всего волшебного мира. У неё был почти год, чтобы сказать мне это. И за это время она по очереди: игнорировала меня, упрекала, сбивала с толку, целовала, околдовывала и похитила моё сердце. Именно в таком порядке.       Но, хотя от её признания у меня будто земля уходит из-под ног, я вдруг понимаю, почему она выбрала именно этот момент, чтобы сказать это. Поскольку я всё ещё смотрю на неё, я замечаю небольшие изменения в её позе и выражении лица. Пару месяцев назад я бы их и не увидел, но теперь я знаю Грейнджер. Я смотрел на неё столько раз, что смог бы с закрытыми глазами указать на каждую её веснушку.       Я замечаю, что её руки, судорожно сжимающие наплечную кобуру, дрожат. Она несколько раз подряд тяжело сглатывает, и мышцы на её шее резко двигаются. Тонкая кожа на её щеках подрагивает, и она моргает слишком часто. Зрачки расширены, и в глазах блестит предательский блеск.       Из-за последнего я и удерживаюсь от того, чтобы тут же закрыть свои эмоции. Я больше не тот человек, не хочу быть им. И, по сути, Грейнджер не заслуживает того, чтобы я делал это только ради того, чтобы наказать её.       Моё потрясение проходит быстрее, чем я мог себе представить. Будто я втайне подозревал это всё это время. Может, поэтому я последние месяцы отталкивал мысль о смерти отца? Потому что было вполне возможно, что виноват кто-то из моих новых друзей? Из-за страха, что это признание всё равно когда-нибудь прозвучит?       Да, я, вероятно, действительно это подозревал.       Вместо того чтобы потерять контроль, я делаю глубокий вдох, намеренно расслабляю плечи и закрываю глаза во второй раз. Даю себе мгновение, чтобы взять эмоции под контроль.       — Что ж, он это заслужил, — наконец произношу я тихо.       Грейнджер резко втягивает воздух. Когда я открываю глаза, она выглядит такой потрясённой, что у меня сжимается сердце. Я быстро продолжаю, чтобы не успеть передумать.       — Он не был хорошим человеком, — бормочу я. — И я уверен, у тебя были свои причины, чтобы использовать Аваду. Сомневаюсь, что он пощадил бы твою жизнь, если бы ты этого не сделала. Мы на войне, Грейнджер. До того, как я пришёл сюда, я убил больше ваших, чем могу пересчитать на двух руках. Всё взаимно.       Я прочищаю горло и запихиваю эти самые руки в карманы карго.       — Это не одно и то же. Он был твоим отцом… — слабо начинает она.       — Это ещё как одно и то же, — резко перебиваю я.       — Но ты делал то, что делал, только потому, что был вынужден, — настаивает она. — Ты доказал нам всем, что на самом деле ты другой. Что я была права!       Несмотря на серьёзность темы, я не удерживаюсь и закатываю глаза.       — Это не отменяет того факта, что то, что я делал, было ужасным, — огрызаюсь я, — и что это было моим осознанным решением с самого начала. Я просто выбрал другой путь. Тот, который был проще для меня. Я не ангел, и мы оба это знаем.       — Ты делал это, чтобы выжить.       — О, а как насчёт Выхода, например? Ритуал мог стоить Пэнси жизни, и всё же я предложил её как подопытную, даже не моргнув. И это в то время, когда я уже был в безопасности, между прочим. Я уже прошёл через Выход. Я уже избавился от Тёмной Метки. И всё равно я пошёл на риск, что Пэнси может умереть, хотя она для меня важнее, чем отец когда-либо был. Вот так выглядит война, Грейнджер.       Не знаю, действительно ли именно мой последний довод лишает её дара речи, но её рот, по крайней мере, захлопывается. Я издаю низкий, торжествующий выдох. Между нами в холодном февральском воздухе повисают маленькие облачка пара.       — Я тебя раскусил, — продолжаю я уверенно. — Ты чувствуешь вину, да? Раз уж ты никогда не планировала хотя бы отдалённо симпатизировать мне, у тебя не было причины сразу сказать, что это ты его убила. А потом просто не нашлось подходящего момента, верно?       Она кивает, и я понимающе хмыкаю. Отвожу взгляд в светло-серые сумерки и обдумываю всё это. Грейнджер стоит совершенно неподвижно, такой тихой и застывшей я её ещё никогда не видел.       — А теперь ты запаниковала, — медленно заключаю я, — и решила оттолкнуть меня. Потому что так проще, и потому что ты всё равно не рассчитываешь, что мы вдвоем переживём миссию в Мэноре. Зачем рисковать разбитым сердцем, если можно закончить всё так же, как и началось, верно? С ненависти.       Я наклоняю голову и снова смотрю на неё. Её губы дрожат, глаза крепко зажмурены.       — Посмотри на меня, Грейнджер, — вздыхаю я. Её веки дрожат и раскрываются. — Я уже творил ужасные вещи, когда ты ещё была невинной, старательной, любопытной зубрилой. В самом начале я делал их даже из убеждённости. Иногда — просто потому, что был трусом, как ты, чёрт возьми, прекрасно знаешь. Поправь меня, если я ошибаюсь, но, думаю, ты уже простила меня за всё это. И я прощаю тебя.       И как только я произношу последние слова, происходит немыслимое.       Грейнджер начинает плакать.       Это не рыдания, не всхлипывания, не душераздирающая икота между прерывистыми вдохами. Она всё ещё молчит, даже не корчит лицо, хотя слёзы текут по её щекам и капают на антрацитовый лонгслив.       Когда я вижу, как она наконец-то даёт волю своей боли, меня накрывает невероятное облегчение. Я принял правильное решение, в этом я уверен. Грейнджер стоит того, чтобы я проглотил свою гордость и был честным — с собой и с нами обоими. Она тоже отчаянно нуждается в искуплении. Её всегда уважали, даже боялись, почитали многие, но не было никого, кто действительно пытался её понять.       А что касается моего отца… Что тут скажешь? Прошло шесть лет с его смерти, что, по сути, огромный срок. У нас даже не было нормальных отношений. И думаю, Грейнджер была права во многом из того, что сказала мне тогда, на дежурстве в Хогсмиде. Она все школьные годы ломала голову, пытаясь понять, почему я веду себя так, как веду. И если честно ответить на этот вопрос: да, всё сводится к моему отцу.       Ирония судьбы, наверное, в том, что именно Грейнджер, из всех людей, наказала его за это. Женщина, в чьих жилах течёт якобы «нечистая» кровь — та самая, из-за которой началось всё это безумие.       — Я прощаю тебя, — повторяю я серьёзно, теперь полностью собранный.       Грейнджер всё ещё не сказала ни слова, но поднимает руку и нервно вытирает щёки.       — Я до смерти напугана, — тихо признаётся она.       На эти слова я делаю широкий шаг вперёд и тянусь к ней. Это инстинкт, которому, к счастью, теперь можно следовать, потому что я правда не знаю, как ещё дать ей понять, что говорю серьёзно, — без прикосновения не выйдет.       Я не торопясь целую каждую слезинку, скатывающуюся по её щекам. Затем скольжу правой рукой к затылку и другой обнимаю её за талию. Когда наши губы встречаются, её вздох звучит отчаянно.       — Мы все напуганы, Грейнджер, — шепчу я, прижимая лоб к её лбу. — Я, например, до ужаса боюсь за тебя. И это не изменится, даже если мы снова будем держаться друг от друга подальше. Ты знаешь, сколько раз мы уже пытались. Так что это не вариант — как и сдаться.       — Не вариант, — неуверенно повторяет она.       — Именно, — твёрдо говорю я. — Завтра у меня последний брифинг с Поттером. Он займёт часы. Я расскажу им всё, что знаю о Мэноре. Каждый повстанец, который в субботу аппарирует туда, будет идеально подготовлен, понимаешь меня?       — Да.       Я снова прижимаюсь губами к её губам — на этот раз гораздо настойчивее. Обвиваю её язык своим, провожу руками по её спине к ягодицам и, медленно подталкивая её назад, разжимаю пальцы и сжимаю её. Затем рывком поднимаю. Мгновение спустя она уже прижата к внешней стенке шахты лифта. Я прижимаю её к ней всем своим весом.       — Итак, — говорю я, тяжело дыша и немного отстраняясь, чтобы лучше видеть её лицо. — Ты действительно хочешь, чтобы я держался от тебя подальше?       — Нет.       Почти всхлип.       — Хорошо, — бормочу я, мягко проводя ладонями по её бёдрам, которые уже дрожат у меня на талии. — А есть ли у нас будущее?       — Возможно.       На ее губах появляется легкая улыбка.       Я прижимаюсь к ней ещё сильнее, вызывая у неё мягкий стон. Потом наклоняюсь и веду губами по её шее, пока не нахожу бешено бьющийся пульс. Она начинает дрожать.       — Недостаточно, — рычу я ей в кожу. — Я хочу, чтобы ты помнила об этом, когда мы будем в Мэноре. И, что ещё важнее, я хочу, чтобы ты помнила: если мы выживем, ты сможешь иметь это каждый день. Я, по крайней мере, этого хочу. Каждый, блядский, день.       С каждым словом я двигаю бёдрами к её, чтобы она отчётливо чувствовала доказательство.       Прошлое — не прошлое, но сейчас я здесь. И я отдаю тебе всё.       — Да, — выдыхает она.       Её голова откидывается назад, ударяясь о стену.       — Ну и? — выдохнул я ей на ухо.       Я оказываю небольшое давление на её бёдра, чтобы создать больше пространства и расположиться именно там, где хочу. Грейнджер издаёт очередной хриплый стон.       — Я тоже этого хочу, — всхлипывает она. — Я хочу тебя. Так сильно. Мы будем жить.       Мои губы обрушиваются на её. И наконец она берёт контроль в свои руки, что в данном случае — настоящее облегчение. Я уже не знаю, что ещё мог бы сделать, чтобы вытащить её из этого подавленного состояния.       Она зарывает одну руку в мои волосы, а ноги обвивают мою талию, как стальные тиски. Когда я чувствую, как её вторая рука пробирается между нашими телами, чтобы дёрнуть за молнию моих карго, я невольно ухмыляюсь.       Ах, вот и она. Львица.       Я отрываюсь от её губ, тяжело дыша.       — Ты хочешь этого на крыше? — уточняю я.       Слёзы Грейнджер полностью исчезли. Теперь в её глазах появился тот блеск, в котором я могу раствориться на часы.       — Думаю, это было бы достойным прощанием, — отвечает она, невинно пожимая плечами. — Кто знает, вернёмся ли мы сюда когда-нибудь.       Я хмурюсь неодобрительно, и Грейнджер закатывает глаза.       — Не потому что мы будем мертвы, — вздыхает она. Демонстративно засовывает руку мне под пояс карго. Мои глаза закрываются, когда она уверенно охватывает мой член и сжимает его. — А потому что нам больше не придётся прятаться.       Я лишь фыркаю в знак согласия.       — Ну и? — терпеливо спрашивает она, подражая мне.       Ее рука решительно движется вверх и вниз.       О да, она буквально держит меня в руках, но, как ни странно, меня это устраивает. Я сказал всё, что хотел, мы простили друг друга, мы здесь, мы живы — и сделаем всё, чтобы так и оставалось. Что ещё мне нужно? Всё, что случится в субботу, — судьба. На это я уже не влияю.       — Как пожелаешь, — отвечаю я, едва переводя дыхание.       Я отталкиваюсь от стены, ставлю её на ноги и разворачиваю так, чтобы её зад был обращён ко мне. Затем легонько шлёпаю её, отчего она стонет, а затем я приседаю, чтобы снять её карго-брюки с её прекрасных ног.

***

      Как выясняется на следующий день, Грейнджер действительно нуждалась в этом разговоре.       Активные бойцы Сопротивления собираются в столовой около полудня на финальный и самый важный брифинг перед нашей атакой на Мэнор. Поттер уточнил, что участие в этой миссии добровольное, но ни один член Сопротивления не отказался. Я испытываю лишь уважение к своим новым товарищам.       Я вношу свою лепту, делая именно то, что Поттер просил меня сделать. А именно — провести встречу вместе с ним.       Его часть речи гораздо короче моей, потому что он лишь объясняет повстанцам, какие построения мы будем использовать для атаки. А я, в свою очередь, часами рассказываю о Мэноре, пока Поттер с помощью своего любимого проекционного заклинания выводит планы помещений в центр комнаты.       Среди прочего, я рассказываю об установленных чарах, многовековых оборонительных мерах дома и о Пожирателях смерти, которые, вероятно, находятся там. Объясняю, где расположены тайные проходы, подробно описываю, у кого какие уязвимости, указываю, какие укрытия искать, если окажешься окружён. Это такое количество информации, которую мы с Блейзом, Пэнси и Дафной собирали всю последнюю неделю, что я постепенно начинаю хрипнуть.       Брифинг тянется бесконечно, как я и предсказывал, и всё же Грейнджер не сводит с меня глаз.       Впервые она сидит за одним из длинных обеденных столов, а не просто прислоняется к стене или буфету. Она сидит в одном из первых рядов, что позволяет мне время от времени ловить её взгляд.       Наблюдения, которые я делаю, интригуют.       Хотя я уверен, что Грейнджер внимательно слушает, всё это время на её лице — странное выражение. Я достаточно нарциссичен, чтобы понимать, что оно означает в целом, и всё же до меня доходит не сразу, потому что этот почти восхищённый взгляд мне чертовски непривычен. (По крайней мере — на её лице.) Когда, наконец, до меня доходит, у меня перехватывает дыхание.       Грейнджер строит мне глазки.       Если бы я не был уверен уже после вчерашнего разговора на крыше, что её (само)сомнения закончились, то к настоящему моменту я был бы в этом уверен.       Её взгляд следует за каждым моим движением, но всегда быстро возвращается к моему лицу. Когда Поттер и я отпускаем какую-нибудь глупую шутку, чтобы разрядить (признаю — крайне напряжённую) атмосферу, её губы дёргаются. И однажды, когда я сдуваю прядь волос со лба, я совершенно точно слышу её вздох.       Боги, как же она на меня смотрит.       Я был надменным мерзавцем большую часть жизни и никогда не страдал от нехватки уверенности, но при этом я всегда был реалистом и хорошим наблюдателем. И (не хочу повторяться, но это правда) я умею читать людей. То, что я вижу в глазах Грейнджер, в её выражении лица и общем поведении, не оставляет большого пространства для интерпретаций.       Сегодня нас ждут два откровения.       Во-первых, у Грейнджер всё же есть свой кинк. А именно: компетентность, сочетающаяся с властным поведением. Впрочем, меня это вообще не должно удивлять.       А во-вторых, Грейнджер в меня влюблена. Я вдруг в этом окончательно убедился.       Но то, что поражает меня ещё сильнее и полностью сбивает с пути, — другое осознание. Потому что, пока я стою там — перед повстанцами, скрестив руки на груди, и смотрю на Грейнджер, которая поднимает на меня взгляд со своего места так, будто видит меня впервые, — я понимаю, что чувствую то же самое.       Без сомнения. На самом деле, я даже безумно в неё влюблён.