Часть 3

Телефон звонил утром, когда боль была уже не адской, но все еще плотной, тягучей пеленой, обволакивающей сознание. Яков лежал на диване, уставившись в потолок, и игнорировал его. Звонок был с незнакомого номера. Фонд. Это мог быть только фонд. Социальные работники, медсестры, волонтеры — весь этот назойливый, благостный парад, который пытался вломиться в его берлогу под предлогом ненужной помощи. Штольман ненавидел эти звонки. Ненавидел жалостливые голоса, полные профессионального сочувствия. Его ад был его личным делом, и он не собирался выставлять его на обозрение заезжим альтруистам, которые сами тащились от своего милосердия. «Пусть звонят. Я не просил их ни о чем. Никакого «фонда». Этот чай, эти конфеты… видел рассылку. Подачка. Унизительная подачка для калеки. Чтобы они сами себя чувствовали лучше. Спасителями. А я буду лежать и благодарно улыбаться. Размечтались», — пронеслось в голове ядовито и цинично. Лекарства можно доставить с курьером. Он представлял себе типичную волонтершу — немолодую, усталую женщину в помятой куртке, которая вручит пакет, бросит сочувствующий взгляд на его трость и поспешит уйти к следующим «подшефным», чтобы поставить галочку в отчете. Нет, спасибо. Лучше тишина. Лучше боль, но своя. Яков не взял трубку. Звонок оборвался. Тишина снова поглотила квартиру, нарушаемая лишь тиканьем часов, мурчанием кота и далеким гулом города. Через несколько часов, когда он уже сидел в своем кресле у окна, пытаясь читать статью на планшете (слова расплывались, не желая складываться в смысл), его слух уловил непривычный звук за дверью. Лифт. Затем не шаги почтальона или соседа. Кто-то остановился. Надолго. Тишина. Потом легкий шорох, будто человек переминался с ноги на ногу. Яков замер. Все его существо, отточенное годами затворничества, напряглось, как у зверя в норе. Кто? Социалка все-таки приперлась? Господи! Он не двигался, затаив дыхание, надеясь, что непрошенный гость уйдет. Но тот не уходил. Из-за двери доносилось ровное, чуть слышное шуршание. Это было невыносимо. Это было вторжение в последнее, что у него осталось — в его приватность и покой. В голове, поверх фоновой боли, вспыхнуло дичайшее раздражение. «Чего она ждет? Приглашения? Сейчас открою, и она уставится на меня своими жалостливыми глазами. Принесет свой проклятый пакет, скажет что-то глупое и назидательное. «Мы все должны держаться!» Или «Бог терпел и нам велел». Убирайтесь. Все убирайтесь к черту». Штольман услышал, как нажимают кнопку звонка. Звук был оглушительно-резким в тишине квартиры, будто бил прямо по нервам. Яков вздрогнул, и спазм пробежал по спине. Боль, дремавшая в уголке, тут же подняла голову. Прекрасно. Теперь еще и это. Благодетельница уйдет, а боль останется надолго. --- Аня стояла у двери, чувствуя себя полной идиоткой. Она звонила Якову Платоновичу с утра — трубку не взяли. И теперь, держа в руках эту нарядную, нелепую коробку, она не могла заставить себя нажать на кнопку. Из-за двери доносился приглушенный, бессмысленный гул телевизора. Кто-то смотрел новости или старую передачу. Этот звук одинокого, вынужденного времяпрепровождения наполнял пространство лестничной клетки такой тоской, что Ане малодушно захотелось развернуться и уйти. Убежать. Она представляла себе мрачную квартиру, запыленные шторы, пустые бутылки из-под алкоголя... Или коробки лекарств. И человека, который уже много лет слушает этот гул, потому что тишина еще страшнее. Она взглянула на этикетку посылки: «Штольман Яков Платонович». Автор учебников, монографий. Возможно, он. Мысль о том, что она стоит у двери того самого Штольмана, вызывала приступ не робости, а почти священного трепета. Но вместе с тем — и леденящий страх. А что, если это не он? А если он, но он… ужасен? Злой, сломленный, ожесточенный? Наконец, собрав всю волю в кулак, Аня нажала кнопку. Звонок прозвучал для нее самой оглушительно и грубо, будто она не предупреждала о визите, а врывалась с обыском. Аня сжала дурацкую коробку так, что бумага деформировалась. ——— Прошла минута. Тишина. Телевизор не выключили. Может, Яков Платонович не слышит? Она уже собралась звонить еще раз, когда внутри щелкнул тяжелый замок. Сердце Ани упало куда-то в пятки. Дверь приоткрылась на цепочку. В щели мелькнул темный коридор и часть лица — глаз. Всего один, серо-стальной с голубым, холодный, как лед в колодце. Во взгляде не было ни любопытства, ни даже раздражения. Была пустота, за которой угадывалась глухая, хроническая усталость. Цепочку сняли. Дверь открылась шире. Перед Аней стоял мужчина. Но это была тень, негатив с той фотографии. Тот же высокий лоб, те же резкие скулы, но обтянутые не кожей, а какой-то сероватой, восковой пленкой. Лицо было изрезано морщинами, которые легли не от смеха или задумчивости, а от постоянного, сведенного челюсти напряжения. От боли. Штольман казался не просто постаревшим — он казался выжженным изнутри. Яков Платонович тяжело опирался на алюминиевую трость. Левая рука была согнута в локте и прижата к груди, кисть с , беспомощными пальцами безвольно свисала. Он был в старом, но чистом спортивном костюме, который висел на нем, как на вешалке. Но глаза… глаза были теми самыми. Только теперь в них не было глубины мысли и гордости, которую она угадывала на фото. Теперь это была стена. Глухая, непреодолимая стена раздражения и отрешенности. Яков молча смотрел на нее, не говоря ни слова. Его взгляд скользнул по ее лицу, по длинным, выбившимся из пучка темно-русым волосам, по новой зимней куртке, и в этом взгляде Аня прочитала не интерес, а лишь досаду на помеху. — Вам чего? — его голос был низким, хриплым, будто давно не использовался по назначению. Каждое слово было обрубком, брошенным через силу. «Молодая. Цветущая. Кожа гладкая, глаза ясные, даже растерянность в них какая-то… здоровая. Двадцать лет, не больше. Пришла. Принесла свою благотворительность. Сейчас залопочет тонким голоском, засуетится. Как же я все это ненавижу. Ненавижу этот контраст. Ее – целую, пахнущую морозом и жизнью. И себя – вот этот обрубок, воняющий лекарствами и отчаянием. Эта девочка даже не понимает, как ей повезло. Как ей чудовищно, оскорбительно повезло просто стоять на двух ногах и чувствовать свое тело послушным инструментом, а не вражеской территорией. Убирайся. Убирайся, пока я не сказал тебе чего-нибудь такого, после чего твои ясные детские глаза наполнятся слезами. Мне потом с этим жить. А я и так живу в аду», — пронесся в голове Якова вихрь горьких, язвительных мыслей. Он ждал, когда эта девочка, испугавшись его тона, сунет пакет и сбежит. — Здравствуйте, Яков Платонович, — голос Ани прозвучал тоньше, чем она хотела. Она сделала шаг вперед, протягивая коробку. — Меня прислали из благотворительного фонда «Добросвет». Мария Тимофеевна. Это вам… праздничный набор. Чай, конфеты. И лекарства по спецзаказу из Германии. Побоялись с курьером такую ценность отправлять. Она произнесла это как заученную скороговорку. Его взгляд — быстрый, оценивающий — перешел с ее лица на коробку, обернутую в крафт с милым бантиком. В его глазах мелькнуло что-то похожее на брезгливость. «Конфеты. Чай. Будто это решит хоть одну из моих проблем. Будто от этого чая перестанет болеть спина или откроется дверь в прошлую жизнь». Молча, небрежным движением здоровой руки, Штольман взял коробку. Почти выхватил. Рука Ани на мгновение повисла в воздухе. — Спасибо, — бросил он через плечо, уже начиная разворачиваться, чтобы закрыть дверь. Все. Конец визита. Сейчас дверь захлопнется, и она останется стоять на лестнице с чувством неловкости и невыполненного долга. Вспомнились слова мамы: «…заказывал уборку. Помоги ему по дому». —Подождите! — слово вырвалось само, прежде чем Аня успела испугаться и передумать. Штольман замер, не оборачиваясь, но дверь не стал закрывать. — Меня… меня еще просили помочь. По дому, если нужно. Убраться. Яков медленно повернулся. Его взгляд теперь был тяжелым, изучающим. Он окинул ее всю — с головы до ног, будто видел впервые. «Убраться попросили? Эту… куколку, почти ребенка? Она будет вытирать мою пыль? Мыть мою посуду? Смотреть на этот бардак, на эти горы таблеток? Видеть меня, беспомощного, в этом унизительном быте? Нет. Это уже слишком. Это уже не благотворительность с ее стороны, это — выставление напоказ моего ничтожества». Но в тот же миг другая, более глубокая и усталая часть его сознания вздохнула. «А что, если… всего на час. Час, когда девчонка будет возиться на кухне, а я смогу просто лечь и не двигаться. Не думать о еде, о грязной чашке. Возможно, она сварит что-то съедобное. Этот суп из пачки уже сто лет стоит. И она… она не выглядит как назойливая волонтерша. Она выглядит испуганно. И в ее глазах… нет, не надоевшая жалость. Что-то другое. Любопытство? Нет, не только. Смущение. В точь-в-точь как у студентов в бытность его преподавания. Интересно, почему?» Внутренняя борьба длилась несколько секунд. Аня видела, как мышцы на его исхудавшем лице напряглись, как он чуть сжал пальцы на трости. Боль, отступившая на время этого короткого диалога, напомнила о себе тупым ударом в пояснице. Решение было продиктовано не желанием, а полной капитуляцией перед обстоятельствами и усталостью. Штольман глухо вздохнул, звук вышел похожим на стон. —У вас час, — отрезал он, голос был все таким же хриплым и недружелюбным. — Я буду в своей комнате. Не шумите. И, не дожидаясь ответа, Яков тяжело, переваливаясь, заковылял вглубь квартиры, оставив дверь открытой. Приглашения войти не последовало. Было лишь безразличное допущение. Аня переступила порог. Запах ударил в нос — не затхлости, а стерильной чистоты, перемешанной с едва уловимыми нотами лекарств, старой бумаги и… ужасного одиночества. Настоящего, вымороженного одиночества. В прихожей было темно, лишь слабый свет из гостиной выхватывал очертания вешалки и тумбочки. Она зашла внутрь, тихо прикрыв за собой дверь. Сняла ботинки и аккуратно поставила к стене. Ее миссия только начиналась. А сердце все еще бешено колотилось, чутко отзываясь эхом на ледяной, безжизненный взгляд серо-голубых стальных глаз.