Часть 15

После такого разговора Анна дошла до своей квартиры в состоянии легкого шока. Сняла куртку. Прошла к себе в комнату. Дверь закрылась за ней, Аня сделала еще несколько шагов и облокотилась о спинку стула, будто у неё подкосились ноги. В ушах ещё гудел голос Якова — сдавленный, хриплый от стыда. «Мои мысли... они недостойны тебя. Они похотливы и эгоистичны». Яков всегда выражался ясно и предельно конкретно. Сейчас же Анна не знала, что именно Яков подразумевал под «похотливыми» мыслями. Её воображение, чистое и неискушённое, рисовало лишь смутные картины: возможно, он представляет её не в свитере и джинсах, а в чём-то другом. Белье? Хм, возможно. Возможно, думает о том, чтобы прикоснуться не к её уму, а к её рукам, к её лицу, обнять дольше, чем позволяют приличия. От этой догадки по телу разливался не стыд, а странный, щемящий жар и предвкушение. Анна не чувствовала себя оскорблённой. Она чувствовала себя… увиденной. Не как ученица, не как симпатичная девушка, а как женщина, которая может вызывать в таком сильном, красивом, сложном, сломанном мужчине — желание. Настоящее, мучительное, физическое желание. И это было страшно и безумно лестно. Аня была чистой, но не слепой. Она читала книги, смотрела фильмы, училась в университете, где девушки шептались в перерывах, делясь тайнами. Она знала, что такое секс. И да, мысль об интимной близости с Яковом пугала её — не потому что он был нездоров или старше, а потому что это было бы впервые для неё, и Аня боялась не оправдать ожиданий, сделать что-то не так, причинить ему боль. Но этот страх был меньше, чем другое чувство — острое, всепоглощающее желание самой близости с Яковом. Не самого акта, а той невероятной интимности между мужчиной и женщиной, которая за ним стоит. Возможности наконец-то прикоснуться к нему не как массажистка, а как любовница. Увидеть все, почувствовать, каково это — целовать его строгий профиль, всегда поджатый рот, который, наверное, будет уже отзывчивым, ощутить руки Якова на своей коже, а когда все закончится, просто лечь рядом и слушать его дыхание во сне. Ане хотелось не «отдать себя» в жертву, а получить его. Весь гнев Якова, его боль, его ум, его скрытую нежность — принять в себя и сделать частью своего мира. Анна подошла к зеркалу, вделанному в дверцу шкафа. Смотрела на своё отражение. Простая девушка с большими глазами и слишком серьёзным для своих лет лицом. Она медленно сняла свитер, осталась в простом белом хлопковом бюстгальтере. Повернулась, оглядывая профиль. Не модель. Не красотка, но вроде хорошенькая. Молодая женщина. Со своими формами, своей кожей, своими шрамами (царапина от детской качели на колене, маленькая родинка на ребре). Достаточно ли этого? — спрашивало её отражение. Достаточно ли этой обычной плоти, чтобы стать убежищем для такого человека? Чтобы Яков забыл о своей трагедии, хоть на мгновение? Аня не знала. Но она знала, что хочет попробовать. И это знание делало её тело вдруг бесконечно ценным и прекрасным. Это было её женское оружие. Её дар. И она хотела вручить его Якову — не с покорностью, а с доверием и отвагой. Аптека. Это был следующий необходимый шаг. Практический. Взрослый. Стоя у витрины с контрацептивами, Аня чувствовала, как горят уши. Молодой фармацевт спросил: «Подсказать что-то?» Она, не поднимая глаз, пробормотала название, которое заранее нагуглила на телефоне. Получив маленькую коробочку с таблетками, она сунула её в самую глубину сумки, как тайник. Это было не про распущенность. Это было про ответственность. Про то, что их возможное будущее — если оно вдруг, чудесным образом, случится — должно быть желанным и защищённым. Этот поход в аптеку был для неё ритуалом посвящения. Из девушки, живущей мечтами и книжками, в женщину, принимающую решения. Вечером Аня помогала маме помочь снять верхнюю одежду после работы. Она брала из ее рук шапку, перчатки, платок. —Ты чего такая задумчивая? — спросила Мария Тимофеевна, расстёгивая вязаный кардиган. — С профессором опять голову ломаешь? —Да, — честно ответила Аня. — Голову. И не только. Мама пристально посмотрела на неё.В её взгляде была материнская тревога, но и понимание. —Он человек… тяжёлой судьбы, Анечка. И сложный. Осторожней. —Я знаю, мам. Но с ним… мне не страшно. Наоборот. Мама вздохнула,погладила её по щеке. —Твоё сердце. Только его слушай, а не одно рациональное. И дверь, когда я на дежурстве запирай на все замки. На всякий случай. Я беспокоюсь. Фраза «на всякий случай» отозвалась лёгким холодком. Аня вспомнила испорченный замок Якова, его напряжённость. Но сейчас этот холод тонул в волне тепла, которое несло в себе предвкушение следующей ночи. Её мир сузился до одной квартиры на двадцать втором этаже. В своей комнате, уже одна, Аня выбирала, что надеть… и надеть ли что-то особенное. Нет, решила она. Никакого соблазнения. Никакого кружева, которого у неё и не было. Только чистота. Простота. Честность. Она положила в сумку простую хлопковую ночнушку, самое мягкое полотенце, зубную щётку. Ритуал сборов был полон тихой, сосредоточенной нежности, как будто она собиралась в самое важное путешествие в жизни. Наверное, так и было. Аня не была наивной. Она понимала риски. Яков мог передумать. Его тело могло не подчиниться ему. Она могла сделать что-то не так. Всё могло оказаться невыносимо неловким и разрушить то хрупкое, что между ними возникло. Но даже этот страх был сладким. Потому что это был их общий с Яковом риск. Их общая территория неизвестности. Анна ложилась в постель, но сон не шёл. Тело было живым, будто по коже бегали лёгкие, невидимые токи. Она представляла руки Якова. Длинные пальцы, чуть выступающие суставы, шрамы. Она хотела поднести эти пальцы к своим губам. Поцеловать каждый палец, каждую отметину боли. Аня думала о том, как будет гладить его спину, чувствуя под ладонью не только мышцы, но и хрупкость позвонков, историю его жизни. Ей хотелось обнять Якова так, чтобы их тела слились, и она могла принять в себя весь его холод, согреть его изнутри. Главное, решила Аня, засыпая уже под утро, — дать ему понять, что он не один. Что его «похотливые» мысли находят в ней не отвращение, а отклик и понимание. Что его тело, с его слабостями и шрамами, для неё — не объект жалости, а объект бесконечного, трепетного интереса и желания. Аня хотела отдать ему всё, что он захочет взять. Но больше всего ей хотелось получить от него то, что Яков, возможно, давно никому не отдавал: доверие до конца. Полную капитуляцию своей одинокой жизни. Аня засыпала с одной мыслью, простой и ясной, как утренний свет: Я приду. И останусь. Не на одну ночь. Навсегда, если он позволит.