Часть 16

После того как дверь закрылась за Анной, мир не рухнул. Казалось, время остановилось. Яков сидел за столом, и каждая клетка его тела кричала — одни клетки кричали от стыда, другие от ликования, третьи от животного, всесокрушающего желания. Он выложил перед ней свой позор. Всю грязную правду о своих мыслях. А она… Аня приняла это как вызов. Как приглашение. «Я приду. И останусь. На всю ночь». Штольман вскочил, и трость, прислонённая к столу, с грохотом упала на пол. Он не поднял её. Прошёл несколько шагов по кабинету, почти не хромая, движимый чистой адреналиновой яростью. На кого? На себя. На неё. На всю эту невозможную, абсурдную ситуацию. Неверие было первым и самым ярким чувством. Как Аня может так — просто, без колебаний, одной фразой — решать их судьбы? Его судьбу? Её собственную? Это была не женская уловка, не игра. В её глазах он видел ту же ясность, что и при разборе сложного юридического казуса. Аня взвесила его исповедь, его боль, его возраст, его трость — и приняла решение. Как будто подписала договор. Её молодая, страшная решимость обескураживала его больше любой истерики. А потом накатил жгучий стыд. Горячий, обжигающий. Он, сорокалетний мужчина, профессор (бывший, но всё же!), позволил себе так расписаться в своей слабости. Он, фактически, вымолил у неё подтверждение своей желанности. И тут же получил его. С лихвой. И теперь этот стыд странным образом смешивался с диким, пьянящим восторгом. Аня хочет этого. Хочет его. Несмотря ни на что. И тогда, когда первая буря немного улеглась, в опустошённое пространство внутри хлынуло желание. Не то возвышенное, романтическое томление, что было раньше. Да и было ли? Теперь же было конкретное, плотское, детализированное до мучительной четкости. Яков стоял посреди комнаты, дышал ртом, и его разум, этот чертов предатель, услужливо рисовал картины. Яков представлял не просто тело Ани. Он представлял процесс. Вот она стоит в его прихожей. Он помогает ей снять куртку, и его пальцы (левые, неуклюжие, будь они прокляты) задевают тёплую кожу у неё на шее. Вот Аня идёт впереди него в спальню, и он видит, как под тонкой тканью её халата (А в чем она придёт? Что будет под верхней одеждой? Он даже не знал) двигаются лопатки, угадывается изгиб позвоночника. Он представлял, как стоит сзади, прижимается к Анне всей грудью, чувствуя её тепло через одежду, и вдыхает запах её волос у самого основания шеи, где пульс бьётся тонкой, быстрой птичкой. Мысли Якова становились откровеннее, наглее, переставая слушаться внутренней цензуры. Он представлял, как расстёгивает пуговицы на её скромной одежде (он был уверен, что она наденет что-то скромное — это сводило его с ума ещё сильнее). Как ткань соскальзывает с её плеч. Не с похабной поспешностью, а медленно, с трепетом, давая ему время увидеть и запомнить каждый новый открывшийся сантиметр кожи. Яков думал о том, какая она на ощупь. Не просто мягкая. А тёплая, живая, упругая в одних местах и невероятно нежная в других. И самое сокровенное, самое мучительное. Он представлял её вкус, запах. Вкус губ. Запах тела. Он думал о той сокровенной, скрытой части её, о той тайне, которую он боялся и жаждал узнать больше всего на свете. Он представлял, как опускается перед Аней на колени (Боже, как его ноги выдержат эту позу? Выдержат. Они должны), как прикасается губами к самой нежной, самой горячей точке её существа. Как она вздрагивает, и её пальцы впиваются в его волосы. Яков хотел быть тем, кто откроет ей этот мир. Хотел слышать её прерывистое дыхание, её тихий, потерянный стон, чувствовать, как всё тело Ани трепещет под его ладонями и губами. Он хотел взять её. Не как собственность. А как дар. И отдать ей взамен всё, что в нём ещё осталось живого, мужского, способного на нежность. От этих мыслей у Штольмана перехватывало дыхание. В паху была тяжёлая, стыдная и прекрасная напряжённость. Он давно не был с женщиной. Очень давно. И его тело, это непослушное, израненное тело, отвечало на воображаемые ласки с такой силой, будто ему было двадцать пять, и он никогда не знал боли и увечий. Но тут же, как ледяной душ, включалось рацио. Трезвый, безжалостный внутренний голос. Ты не можешь. Ты инвалид. Ты упадешь. Тебе будет больно. Ты опозоришься. Ты не удовлетворишь её. Ты причинишь Анне разочарование. Она пожалеет о своём решении уже к утру и сбежит. Штольман схватился за спинку кресла, костяшки пальцев побелели. Нет. Этому не бывать. Он запретил себе сомневаться. Если Аня, с её чистотой и отвагой, сделала этот шаг, то его мужской долг — встретить её не страхом и дрожью, а силой и уверенностью. Пусть показной. Пусть собранной из последних сил. Он не имеет права быть слабым в эту ночь. Яков выпрямился. Поднял трость. Боль в ноге была, но она была фоном, ничтожным шумом по сравнению с рёвом крови в висках. Они быстро прошёл в спальню, окинул её критическим взглядом. Постель. Обычная, аскетичная. Серое, хоть и чистое бельё. Нет. Так нельзя. Яков сел за компьютер. Нашёл сайт дорогого бельевого магазина. Выбрал не сразу. Перебирал. Хлопок? Шёлк? Цвет? Белый — слишком невинно, слишком похоже на больницу. Чёрный — слишком мрачно для Ани, слишком тривиально. Он остановился на сатине цвета тёмного индиго. Цвет ночного неба перед рассветом. Роскошно, но без вычурности. Дорого, но без крика. Добавил пижаму для Ани. Яков сделал заказ на срочную доставку на завтра, до полудня. Он перестелет постель. Создаст для неё пространство, достойное её смелости. Это было в его силах. Затем он позвонил в фирму, устанавливающую видеонаблюдение. Голос его звучал непривычно собранно и жёстко: — Заказ на Штольмана. Монтаж завтра утром, нужно кое-что поставить на дверь. Защиту. Он не сформулировал «от кого». Сказал — «для спокойствия». Этого было достаточно. Он принял душ — теплый, чтобы усмирить дрожь в руках и жар под кожей. Лёг в постель, но сон не шёл. Перед глазами стояло лицо Ани в момент ухода. Её слова: «Отдай мне. Я сильнее, чем ты думаешь». Штольман сжал кулаки на одеяле. Да, она сильнее. И поэтому он должен быть сильнее вдвойне. Не для того чтобы доминировать. А для того чтобы быть Анне ровней. Чтобы, когда она придёт, он мог смотреть ей в глаза не как калека, умоляющий о милости, а как мужчина, готовый принять её решимость и отдать ей всё, что у него есть. Всю свою ярость, весь свой трепет, всю свою запрятанную нежность. Яков представлял её здесь, в этой комнате, в этих стенах, которые были свидетелями только его упадка. Он хотел, чтобы они стали свидетелями его воскрешения. Его дикое, неконтролируемое желание теперь обрело фокус и цель. Он не просто хотел конкретную девушку. Яков хотел быть достойным этой ночи. Достойным бесстрашия Ани. И это желание — быть достойным — было страшнее и сильнее любых похотливых желаний. Оно заставило его забыть о боли. Оно заставило его почувствовать себя целым. Впервые за долгие-долгие годы.