Часть 38

Ночью атмосфера в палате была мягкой, как одеяло, укрывающее их вдвоем от всего мира. Главные слова сказаны. Билет был отменен Яковом в пару касаний по экрану. Вместо него на том же экране теперь горела открытая вкладка с календарем беременности: тринадцать недель, размер плода — с персик. Яков уговаривал Аню лечь с ним долго и тихо, как ребенка. — Просто полежим. Я буду на спине, ты ляжешь как тебе удобно. Хотя бы на пару часов. Аня, вымотанная до дрожи истерикой и облегчением, уже не сопротивлялась. Она осторожно устроилась на удобной и функциональной больничной койке, легла на бок и прижалась лбом к его плечу. Рука Якова немедленно обвила ее, пальцы уткнулись в шелковистые волосы, начали медленное, гипнотическое поглаживание. Оно шло от макушки к вискам, снова и снова. Аня вздохнула, и все напряжение последних недель начало выползать из мышц долгими, невидимыми волнами. — Когда узнала? — его вопрос прозвучал негромко, прямо над ее головой. Она ответила, уткнувшись губами в ткань его рубашки. — В январе. Купила тест в аптеке у метро. Сессия заканчивалась и на последнем экзамене мне вдруг стало нехорошо. — Значит, еще до отъезда. И все это время… молчала. В голосе Штольмана не было упрека. Была какая-то тихая, сосредоточенная горечь, как будто он подсчитывал не недели беременности, а количество дней, проведённых с одиночеством и страхом. Его пальцы в ее волосах на мгновение замерли. – Ты у врача была, Аня? Хотя бы раз? Она покачала головой, отрицая, чувствуя, как подступает новое, глупое чувство вины. На этот раз перед ребенком. — Не до того было. Думала, скажу тебе, а потом вместе… Яков вздохнул. Глубоко, так что его грудная клетка приподнялась и опустилась под ее щекой. — Анюта… Мы же надолго приехали. У нас оформлена долгосрочная медицинская страховка. Она покрывает и наблюдение беременности. Это не «потом». Это нужно было «сейчас». Яков говорил мягко, но неоспоримо, как адвокат, представляющий железные аргументы в споре. И как человек, которому страшно за нее. Его тон заставил ее прижаться к нему сильнее. — Завтра, наверное… — поспешно пробормотала Аня. — Хорошо. Не завтра, но на этой неделе — обязательно. Хочешь, я с тобой пойду? — Хочу, — выдохнула она быстро, с облегчением, что не нужно больше нести это одной. Яков выспрашивал дальше, методично, лаская ее голову. — Кто знает? — Никто. — Даже мама? — Нет. — Анюта, ну так нельзя, — его пальцы снова задвигались, успокаивающе. — Мария Тимофеевна обрадуется. Зачем от нее скрывать такое счастье? Потом был вопрос о сроке родов. Аня назвала примерную дату. Осень. Яков помолчал, делая в уме расчет. — Полгода. Значит, мне нужно хорошенько поторопиться с выздоровлением. И здесь Анна не удержалась, подняла на него встревоженные глаза: — Вот я этого и боялась. Что ты будешь торопиться, надрываться… Яков улыбнулся в полутьме, и его губы коснулись ее лба. — Я буду поспешать, не торопясь. Знаешь такое выражение? Она кивнула, чувствуя, как от его слов что-то теплеет и успокаивается внутри. — Знаешь, ты стала невероятно красивой, — прошептал Штольман, и его пальцы сменили траекторию, коснувшись ее щеки, провели по скуле. — Такая… неземная, как фея. Глаза светятся. Волосы… Ты вся светишься изнутри. Это тебя так беременность красит? — Не знаю, — Аня прикрыла глаза, растворяясь в его прикосновениях. — Наверное, потому что я очень жду нашего малыша, Яша. Уже сейчас так хочется подержать его на ручках. Яков не ответил. Просто его дыхание стало чуть глубже. Потом, он произнес почти неслышно: — Можно я еще… потрогаю? Просто… не могу поверить в реальность происходящего. Аня кивнула, не открывая глаз, и повернулась на спину. Рука Якова медленно, благоговейно скользнула с ее ребер на живот. Сначала просто легла ладонью поверх футболки, впитывая тепло. Потом он осторожно завел пальцы под край ткани, коснулся кожи. Аня вздрогнула, но не от холода, его ладонь была горячей. Яков замер, нежно прикасаясь кожа к коже и пытаясь лучше почувствовать то, что скрывалось в глубине живота. Потом начал гладить. Легкими, гипнотическими кругами по едва заметному холмику ниже пупка. Его прикосновения были нежными, но в них была какая-то новая, животная уверенность. Его право любить это место, охранять его. Дыхание Ани выровнялось, тело полностью расслабилось под его ладонью. Доверие было абсолютным, слепым. Она чувствовала, как под его пальцами тает последний лед опасений. Его рука двигалась все ниже, поглаживая самый низ живота, теплый и мягкий. Пальцы наткнулись на резинку ее простых хлопковых трусиков. Яков сделал паузу, вопросительную. Аня не открыла глаз, только чуть глубже вздохнула, это был знак согласия. Его пальцы осторожно залезли под резинку, оттянули ее на пару сантиметров вниз, обнажая нежную кожу лобка. Яков не спешил. Он гладил эту новую, сокровенную территорию подушечками пальцев так же бережно, как до этого гладил ее живот. Круговыми, успокаивающими движениями. Это не было грубо или слишком страстно. Это было как в первый раз. Восстановление права на близость. Признание, что это тело, все оно, с его новой жизнью внутри и с его усталостью снаружи, принадлежит им обоим. Касания Якова были полны такого трепета и нежности, что у Ани внутри все перевернулось и поплыло. Ей нравилось. Нравилась эта тихая, деликатная мужская ласка, этот немой разговор кожей. Она чувствовала, как под его пальцами в ней самой что-то отзывается теплой, ленивой волной, забытой за месяц лишений. Аня не думала. Ее тело думало за нее. Она повернула голову к Якову, нашла губами его плечо сквозь тонкую ткань рубашки. Несколько раз поцеловала. Потом ее рука, лежавшая между ними, пришла в движение. Она скользнула вниз по его животу, нащупала выпуклость под мягкой тканью пижамных брюк. Яков резко, всей грудью вдохнул воздух, и его рука на секунду замерла. Аня обхватила его ладонью, нежно, изучающе. Он был твердым, горячим, живым. Яков прошептал ее имя, и в его голосе прозвучало что-то сдавленное, давно забытое, не боль, а страсть, прорвавшая плотину. Это уже был откровенный секс. Странный, тихий, неподвижный и от этого невероятно интенсивный. Лежа рядом, не раздеваясь, почти не двигаясь, они говорили на языке прикосновений то, что было невозможно выразить словами. — Я помню. — Я хочу. — Ты мой. Я твоя. — Мы живы. Мы вместе. Его пальцы продолжали свои гипнотические круги на коже Ани, а ее ладонь — свой неспешный, ласковый ритм. Яков стонал тихо, уткнувшись лицом в ее волосы, и каждый его стон отзывался в ней новой волной тепла и влажности. Это было душевное выздоровление. Восстановление той самой связи, которая казалась утраченной: чувств возлюбленных, узнающих друг друга вновь после долгой разлуки. Они не стремились к кульминации, но она пришла сама собой. Их целью было не завершение, а сам процесс, само ощущение нежности. Когда волна нарастающей чувственности достигла пика, Яков и Аня просто замерли, прижавшись друг к другу, дыша в унисон, счастливые и умиротворенные. Яков последний раз, с невероятной нежностью, погладил ее живот, поправил край ее белья. Аня убрала руку, обвила его шею и притянула Якова к себе для долгого, медленного, глубокого поцелуя. Вкус соли от слез смешался с чем-то новым, сладким и острым — вкусом возвращенной близости. Штольман снова устроил ее голову на своем плече, накрыл одеялом. Они лежали, прислушиваясь к общему дыханию, и тишина между ними была глубокой, как вода после бури. После долгой паузы у Якова голос был низким, задумчивым, его губы вдруг коснулись ее волос: — Знаешь… я тебе, наверное, должен быть благодарен. Аня вздрогнула, настораживаясь, но Яков гладил ее по плечу, успокаивая. — За что? За то, что я лгала? — За то, что молчала. На самом деле… если бы ты сказала в январе, я бы операцию однозначно отложил. На год. Может, на два. Риски были не нулевые. Совсем не шуточные. Яков сделал паузу и Аня замерла, понимая, куда он клонит. — Мысли оставить тебя одну… с ребенком… если бы что-то пошло не так… Я бы не решился. Я бы однозначно предпочел терпеть боль. А так… так ты дала мне шанс все успеть. Выздороветь для вас. Для вас обоих. Это было сказано так просто, так без всякого пафоса, что у Ани снова подступили слезы. Но это были слезы того самого, долгожданного облегчения. Он понял. Не просто принял, а понял всю подоплеку ее страха. Анна не ответила, только с силой прижалась к нему, и Яков почувствовал, как мелкая дрожь сходит с ее тела на нет. Ее рука потянулась к его ладони на своем животе и накрыла ее. — Спи, дорогая, — прошептал он. — Все хорошо. И на этот раз Аня поверила без тени сомнения. Закрыв глаза, она чувствовала под своей ладонью, лежавшей на его груди, ровный, мощный стук его сердца. Ритм, под который теперь засыпали они трое. Аня заснула первой. Дыхание ее стало глубоким и ровным, тепло от щеки проступало сквозь ткань его рубашки. Яков не спал. Он лежал на спине, уставившись в потолок, залитый призрачным светом ночника, и чувствовал, как реальность медленно, но неотвратимо перестраивается вокруг него. Под его ладонью, лежавшей сейчас на ее бедре, была Аня. А в ее животе, едва уловимо округлившимся, — его ребенок. Мысль была настолько огромной, что не умещалась в голове. Яков боялся пошевелиться, чтобы не вспугнуть это хрупкое, новое мироздание. Он дремал урывками, проваливаясь в странные, обрывичные сны, где смешивались образы операционной и детской коляски. Каждый раз, просыпаясь, Яков сначала искал рукой ее живот, как бы проверяя, не приснилось ли. И каждый раз его пальцы натыкались на теплую, твердую выпуклость под мягкой тканью. И тогда по его телу разливалось спокойствие, тяжелое и сладкое, как сироп. Где-то глубоко ночью Аня беспокойно пошевелилась. Повернулась к нему, не открывая глаз, и прошептала что-то невнятное, губы коснулись его ключицы. — Мм? — он наклонился к ней, едва слышно. — Ты… не спишь? — ее голос был сиплым от сна, почти детским. — Нет. Думаю. — О чем? — она потянулась, ее колено осторожно легло поверх его ноги. — Обо всем. О тебе. О нем. О пасте. Она тихо фыркнула, и ее дыхание обожгло его шею. — Дурацкая паста, чуть не поссорились из за нее. — Зато теперь помирились, — он повернул голову и поймал ее губы в полутьме. Поцелуй был сонным, влажным, липким от сна — и невероятно сладким. Они целовались медленно, лениво, не открывая до конца глаз, как будто это было продолжением одного общего сна. Ее рука поднялась, пальцы запутались в его волосах на затылке. Он ответил тем же, углубив поцелуй, чувствуя, как все внутри него, наконец, отпускает последние зажимы тревоги. Они оторвались, чтобы перевести дыхание, и снова прильнули друг к другу, уже бодрствуя, но сохраняя эту томную, ночную негу. Он целовал ее сонные веки, кончик носа, уголки губ, которые растягивались в улыбке. Она бормотала что-то вроде «щекочет» и «тише», но прижималась все ближе. Именно в этот момент, в разгар этих сонных ласк, Якова и Аню одновременно поразило одно и то же ощущение. Не эмоциональное. Самый что ни на есть физический, животный голод. Он возник из ниоткуда, сосущей пустотой под ложечкой. Яков почувствовал, как у него свело желудок. Аня тихо ахнула и положила руку себе на живот. — Ой. — Что? — встревожился Штольман. — Я… я есть хочу. Дико. Прямо сейчас, — она открыла глаза, и в темноте они блестели, как у совенка. — До трясучки. Яков рассмеялся, коротко и иронично. Это было так просто, так по-человечески, совсем не по-больничному. — Это наш ребенок, — сказал Яков, поглаживая ее живот. — Требует свою долю пасты, которую ты ему пожадничала. — Или я, наконец, захотела поесть — Аня приподнялась на локте, оглядываясь. Контейнеры все еще стояли на прикроватном столике. — Ты не против, если мы… прямо сейчас? — Я только за. Он помог ей устроиться, нажав на кнопку и приподняв изголовье кровати. Койка была и правда широкой и удобной, функциональной, как и все здесь. Для двух стройных людей места хватало с избытком. Они сели рядом, плечом к плечу, прикрытые одним одеялом, как дети в пижамной вечеринке. Аня открыла контейнеры. За ночь паста остыла и немного слиплась, но аромат сливок все еще витал в воздухе. Теперь он казался волшебным. Она протянула Якову вилку, взяла свою. Первую порцию он поднес ей ко рту. Аня съела, зажмурившись от удовольствия. — Боже, какая вкусная, — простонала она. — Почему днем я не могла? Тебя обидела. — Потому что днем ты боролась в одиночку, — тихо сказал Яков. — А сейчас бороться не нужно. Они ели молча, спеша от сильного голода, с наслаждением, передавая друг другу бутылку с яблочным соком и контейнер с салатом. Яков иронично наблюдал, как Аня ест, с таким серьезным, сосредоточенным видом, и его переполняла нежность. Вот он, самый простой и самый важный акт заботы: накормить свою беременную женщину среди ночи. Это было даже интимнее, чем ласки два часа назад. — Маме завтра позвоню, — сказала Аня, едва прожевав, словно продолжая их вечерний разговор. — Обещаю. — Хорошо, — Яков вытер ей салфеткой уголок губ. — И к врачу запишемся. Первым делом. — Ты правда пойдешь со мной? — Я буду ждать под дверью. Как самый нервный папаша в Баварии. Зайду, если пустят. Аня улыбнулась, и в этой улыбке была вся ее прежняя, доверчивая к нему нежность, которую он так оплакивал последний месяц. Они доели, довольно отставив контейнеры и выпив весь сок. Сытость разлилась по телу теплой, тяжелой волной, смешавшись с усталостью и покоем. Аня зевнула и снова уложила голову ему на плечо. Яков притянул ее, устроив поудобнее. — Яша? — Мм? — А мы справимся? Вопрос был задан шепотом, в темноту, и в нем звучал последний отголосок страха. Штольман не стал давать громких обещаний. Он просто крепче обнял ее, положив свою большую ладонь поверх ее руки на животе. — Смотри, — сказал он. — Мы уже справляемся. Мы только что вместе пережили истерику, голод и холодный ужин. Это почти как вырастить ребенка. Только проще. Аня рассмеялась, тихо, счастливо, и это был самый лучший звук за последний месяц. Ее тело полностью обмякло, отдавшись сну и его объятиям. Скоро и дыхание Якова выровнялось, слившись с ее дыханием. Утром их разбудил не будильник и не медсестра, а луч раннего весеннего солнца, пробившийся сквозь жалюзи. Он лежал на спине, она — на боку, прижавшись всем телом, ее нога была заброшена поверх его, рука покоилась на его груди. Они проспали всю ночь в одной позе, не размыкая объятий, как две части одного целого, наконец-то нашедшие друг друга. На столике стояли пустые контейнеры из-под пасты — немые свидетели их ночного перемирия, первого совместного решения новой, общей жизни. Им действительно было сладко спать вдвоем. Функциональная койка, рассчитанная на одного, оказалась для них двоих, обоих от природы стройных, изрядно похудевших за месяц испытаний вполне достаточной. Она не была просторной, но в этой тесноте была своя, давно забытая прелесть. Невозможно было ворочаться, не потревожив другого. Невозможно было отдалиться. Яков и Аня спали, как спят дети или очень старые, привыкшие друг к другу супруги, в полном доверии к близости. Яков проснулся первым. Серый рассвет заливал палату. Он лежал, не шевелясь, боясь разрушить хрупкое равновесие. Аня спала, ее дыхание было глубоким и ровным. Он смотрел, как свет играет на ее ресницах, на бледной, почти прозрачной коже век. Вид ее беззащитного, спящего лица вызвал в нем такую волну нежности, что стало трудно дышать. Он приподнял голову, чтобы разглядеть ее получше, и его движение разбудило ее. Она открыла глаза. Сначала — растерянно, не понимая, где находится. Потом встретилась с его взглядом. И улыбнулась. Не широко, а как-то изнутри — уголки губ дрогнули, глаза смягчились. Это была первая настоящая, не вымученная улыбка за долгое время. — Доброе утро, — прошептала она хриплым от сна голосом. — Доброе, — он поцеловал ее в кончик носа. — Как спалось? — Отлично, — она потянулась, и ее тело выгнулось в его объятиях, как котенок. — У меня затекла рука, — сообщил Яков с деловой серьезностью. — Нужно было меня будить. — Ни за что. Они лежали еще несколько минут, просто так. Яков расстегнул верхнюю пуговицу ее пижамной рубашки и приложил ладонь к тому месту, где под кожей билось ее сердце. Гладкая, теплая кожа. Жизнь. Яков вздохнул, и его дыхание взъерошило волосы у нее на макушке. — Я очень жалею, что в моей голове могла родиться такая чудовищная идея, отправить тебя обратно в Москву. Что я мог подумать о тебе… то, что думал. Это было самое глупое и самое жестокое в моей жизни. — Ты хотел как лучше, — она перевернулась к нему лицом. — Нет. Я хотел избавиться от чувства вины. Эгоистично. А получилось бы — сломал бы все. Навсегда. Аня положила ладонь ему на щеку. Он поцеловал ее ладонь. Потом нашел губы. Утренний поцелуй был другим — не сонным и не страстным. Он был ясным. Как подписание мирного договора после долгой войны. В этот момент дверь палаты приоткрылась. На пороге замерла Урсула, медсестра, с таблетками на маленьком подносе и тонометром. Она увидела их — сонных, переплетенных, с опустошенными за ночь контейнерами с едой на столике и общим одеялом. Ее лицо, обычно невозмутимое, расплылось в широкой, лукавой улыбке. — А! — воскликнула она по-немецки. — Я смотрю, восстановление у профессора идет самыми приятными и эффективными методами! Яков, не выпуская Аню из объятий, лишь поднял бровь с видом ученого, констатирующего факт. — Лучший курс реабилитации, сестра. Я словно заново родился. Аня залилась румянцем и спрятала лицо у него на груди. Но ее плечи тихо вздрагивали от беззвучного смеха. — Сколько баллов по шкале боли? — Четыре. — Вчера было семь, вам действительно лучше, профессор, так держать. Урсула, посмеиваясь, поставила поднос и удалилась, оставив дверь прикрытой. Из коридора доносились обычные утренние звуки: скрип каталки, голоса. Мир возвращался. Но он возвращался уже другим. Не враждебным местом испытаний и страданий, а просто фоном для новой, общей жизни Ани и Якова, которая, против всех ожиданий, только начиналась.