Часть 39

Яков и Аня готовились к видеозвонку с Марией Тимофеевной как к важному, почти официальному событию. Яков надел чистую рубашку темно-синего цвета, аккуратно застегнул ее, оставив расстёгнутой верхнюю пуговицу, чтобы воротник был свободнее. Аня долго искала подходящий наряд в своем чемодане и, наконец, достала платье-рубашку из мягкой дымчатой ткани, которое купила еще в Москве, но ни разу не надела. На груди у него была мелкая, почти незаметная вышивка в виде тонких веточек сакуры. Она причесала волосы, собрав их в свободный низкий узел, от которого на шею спадали легкие, непослушные волнистые пряди. Они с Яковом обменялись долгими взглядами, и Аня не выдержала, улыбнулась, уже не той вымученной улыбкой последних недель, а настоящей, от которой щеки слегка поднялись и зажмурились глаза. — Ты очень красивая, Анюта, — тихо сказал Яков, поправляя себе подушку за спиной. — А ты тоже, Яша. И очень серьезный, — парировала Аня, садясь на край кровати рядом с ним. — И рубашка тебя делает таким... официальным. — Так все и задумывалось. Я же будущий муж, отец семейства, мне полагается серьезность и солидность, — Яков взял ее руку, и их пальцы сплелись сами собой, крепко и естественно. Аня нажала кнопку видеовызова. Сигнал шел долго. Она невольно задержала дыхание. Наконец на экране возникло лицо Марии Тимофеевны, немного размытое, с выражением легкой тревоги, которое всегда появлялось, когда звонила дочь из Германии. — Мам, привет! — Анечка, Яков Платонович! Здравствуйте, родные! — голос мамы прозвучал громко и радостно, тревога мгновенно сменилась облегчением. — Какая неожиданность! У меня как раз чайник закипел, думала, одна буду пить, а тут вы! — Мы помешали? — насторожился Яков. — Нет, ну что вы! Я очень вам рада! Они поздоровались, перебивая друг друга вопросами о самочувствии. Мария Тимофеевна сразу начала свой традиционный отчет о жизни в Москве. — А у нас тут котив ваш, Василий Батькович полноправным хозяином себя чувствует. Рыбов кушает без спроса. Диван новый облюбовал, прямо в центре подушки устроился. Умнейший кот. Вечерами ко мне на колени ложится, когда я книгу читаю, и мурлычет, будто сюжет одобряет. Аня рассмеялась, а Яков слушал с легкой улыбкой, его большой палец автоматически гладил ее запястье. Он чувствовал, как постепенно отпускает то незаметное напряжение, что всегда возникало при общении с матерью Ани — желание выглядеть безупречно, доказать свою мужскую состоятельность. Сейчас это желание куда-то ушло, осталась лишь простая необходимость поделиться с близким человеком. — Как у вас дела-то? — спросила наконец Мария Тимофеевна, пристально разглядывая их через экран. — Яков Платонович, как спина? Врачи что говорят? — Говорят, что все идет по плану, Мария Тимофеевна, — ответил Яков, слегка наклонившись к камере. Его голос звучал ровно и уверенно. — Имплантат прижился хорошо, осложнений нет. Уже сижу по полчаса без особого дискомфорта, начинаю ходить с ходунками. Через дней 10 обещали разрешить скандинавские палки. Главное — динамика положительная. — А больно-то все еще очень? — мама Ани смотрела на него прямо, с тем проницательным, материнским сочувствием, которое не терпит недомолвок. Яков на секунду замялся, но солгать не мог. — Первые дни после операции — да, было очень тяжело. Сейчас — нет. Боль есть, но она другая, ее уже можно контролировать. И с каждым днем ее становится меньше. Во многом благодаря Ане — без нее я бы, честно говоря, не справился. Яков сказал это просто, без пафоса, и Аня почувствовала, как ее пальцы в его руке слегка сжались. Мария Тимофеевна кивнула, удовлетворенная, но ее взгляд, перебегая с лица дочери на лицо Якова, стал внимательнее, изучающе-ласковым. — Что-то вы оба сегодня какие-то… сияющие, — протянула она медленно, и в голосе ее зазвучала легкая, подозрительная и радостная нота. — Даже не так. Спокойные. Умиротворенные. Как будто гора с плеч у вас свалилась. Или у меня уже зрение подводит? Аня встретилась глазами с Яковом. Он едва заметно кивнул, и его ладонь, лежавшая поверх их сплетенных пальцев, слегка надавила, передавая уверенность. — Мама, — начала Аня, и голос ее дрогнул, но не от волнения, а от того, что в груди вдруг стало слишком тесно от счастья. — У нас действительно гора с плеч свалилась. И новость есть. Очень хорошая. Она сделала паузу, собираясь с духом, но Яков мягко подхватил, обращаясь прямо к экрану, как будто давал важные свидетельские показания. — У Ани будет ребенок, Мария Тимофеевна. Вернее, у нас. Мы ждем малыша. Уже три месяца. На экране воцарилась полная тишина. Мария Тимофеевна не шелохнулась, лишь глаза ее стали невероятно широкими. Казалось, связь прервалась. Потом по ее лицу медленно, от самого подбородка, поползла дрожь, губы сжались в тонкую ниточку, нос покраснел. Она провела ладонью по лицу, смахнув несуществующую пыль, и выдохнула прерывисто, со звуком, похожим на всхлип. — Родные мои… Анечка… — она снова замолчала, ища слова. — Почему же ты молчала-то, глупенькая моя? Яков Платонович, вы как? Это же… это же такая ответственность сейчас… — Мы оба очень счастливы, — твердо сказал Яков, и Аня почувствовала, как от этих слов по ее груди разливается спокойное, уверенное тепло. — И я буду делать все, чтобы как можно скорее встать на ноги по-настоящему. Чтобы быть полноценной опорой. — Нет, вы только не торопитесь! — вдруг воскликнула мать, и в ее голосе зазвучала настоящая тревога. — Яков Платонович, слышите меня? Торопиться с таким важным делом не нужно! Вы слушайтесь врачей, делайте все, как они скажут, а уж выздоровеете — тогда и будете опорой. А я… я обязательно приеду, когда нужно будет! Помогу, чем смогу. Анечка, ты встала на учет? К врачу ходила? Вопросы посыпались градом, практичные, заботливые, и Аня, улыбаясь сквозь навернувшиеся слезы, начала отвечать, чувствуя, как та последняя, невидимая стена одиночества окончательно рушится под этим потоком материнской любви и участия. Яков сидел рядом, все так же держа ее руку в своей, и смотрел на экран, где плакала от счастья будущая бабушка. В его груди, рядом с тихой радостью, поселилось новое, глубокое чувство — принадлежности. Он был не просто Яков, пациент, профессор, жених прекрасной девушки. Яков был частью этой семьи. И это, как он вдруг понял, было очень важно для него. Парк при клинике был создан для реабилитации не только тел, но и душ. О психическом здоровье пациентов тоже заботились. Широкие, идеально ровные дорожки петляли между соснами и липами, скамейки стояли через каждые двадцать метров, а воздух пах влажной землей и хвоей. Яков откинулся в коляске, позволяя Ане неспешно катить его по главной аллее. Солнце, уже по-весеннему теплое, грело лицо. Он только что закончил разговор по телефону, и теперь его лицо выражало сосредоточенное удовлетворение. — Все улажено, Анюта,— сказал он, опуская телефон на колени. — Завтра в одиннадцать утра, отделение гинекологии, соседний корпус, тот цветной. Доктор Вайс, женщина, как ты и просила. Ее очень хвалят. Кстати, она русскоговорящая. Рожать, как я понимаю, нам предстоит в Германии. Русскоговорящую акушерку тоже поищем. Аня кивнула, но ее пальцы, лежавшие на рукоятках коляски, слегка сжались. Штольман уловил это легкое напряжение, не видя ее лица. — Страшно? — спросил он тихо, не оборачиваясь. — Немного, — призналась она. — Вдруг… что-то не так? Я же так долго не наблюдалась. Ни анализов, ни УЗИ… — голос ее оборвался. Яков мягко остановил движение коляски, провернув колеса. Аня обошла ее и присела на скамейку перед ним, чтобы быть с ним на одном уровне. Яков взял ее руки в свои. Ладони у нее были прохладными. — Послушай меня, — сказал он, глядя прямо в ее синие, полные тревоги глаза. — Именно поэтому мы и идем завтра. Чтобы все проверить и успокоить тебя. И меня заодно. А если — я говорю «если» чисто теоретически — если что-то потребует особого внимания, то мы здесь, в одной из лучших клиник Европы. У нас есть страховка, у меня есть голова на плечах, чтобы во всем разобраться, а у тебя — я рядом. Мы справимся со всем. Но я почти уверен, что завтра мы просто услышим, что все в порядке, и получим первую фотографию нашего персика. Аня, ты молоденькая, здоровая девушка. Все у тебя хорошо. Штольман говорил спокойно, без суетливой бодрости, и в этой ровной, обоснованной уверенности было больше силы, чем в любых громких словах и обещаниях. Аня смотрела на него, и постепенно тревога в ее глазах растаяла, уступив место улыбке. Она прижала его ладони к своей щеке и закрыла глаза. — Хорошо, — прошептала она. — Просто я мнительная. Яков наклонился и поцеловал ее в лоб, долго, чувствуя под губами тонкую, теплую кожу. В этот момент по дорожке навстречу им медленно шла пара. Молодой мужчина катил современную коляску с тканным козырьком, а женщина с тростью, его спутница, шла рядом, что-то тихо говоря. Когда они поравнялись, их взгляды встретились. Женщина улыбнулась Ане — простой, доброй улыбкой одной молодой мамы другой, еще только готовящейся к этому статусу. Мужчина кивнул Якову. Аня замерла. Ее взгляд прилип к коляске. В ней, под полупрозрачным пологом, спал, повернув голову набок, малыш в синем комбинезоне. Крошечное, совершенное личико, пухлая щека, прижатая к матрасику. На уровне глаз малыша, к дуге коляски были прикреплены яркие игрушки. Пара прошла мимо. Аня не двигалась, все еще сидя на скамейке, ее глаза были широко открыты, а губы приоткрыты в беззвучном «ах». На ее лице расцвело выражение такой нежного, почти священного восторга и восхищения, что у Якова перехватило дыхание. Он видел, как в ее взгляде отразилось целое будущее — тревожное, бессонное, наполненное новыми заботами, и при этом абсолютно желанное. Штольман нежно потянул ее за руку, заставив подняться, и усадил на широкий подлокотник своей коляски, обняв за талию. — Скоро и у нас такой будет, — тихо сказал он ей на ухо, следуя взглядом за удаляющейся парой. — Только, пожалуй, пошумнее. Я чувствую, что у нас будет темпераментный крикун. — Неправда, — Аня обвила шею Якова рукой, прижимаясь к нему боком, но глаза ее все еще блестели от нахлынувших эмоций. — Будет самый спокойный и умный ребенок. Он будет слушать сказки еще в колыбели. Они сидели так, слившись в одно целое на фоне парка, и это мгновение было для них важнее любых слов. Это было уже не абстрактное «у нас будет ребенок», а осязаемый образ, который они только что увидели и который теперь несли в себе, как общую, такую желанную мечту. Через некоторое время Аня сползла с подлокотника, чтобы снова катить его, но Яков не отпустил ее руку, и она шла рядом, одной рукой управляя коляской, а другой — держась за его ладонь. — Знаешь, о чем я думала, когда ты разговаривал со страховой, Яша? — спросила она через несколько минут тишины. — О чем? — О том, как здорово слышать, как ты говоришь по-немецки. Ты там совсем другой. Такой… бесповоротно компетентный, важный. Мне даже завидно стало. Я в восхищении. Штольман рассмеялся, откинув голову назад. — Это всего лишь язык, Анюта. Инструмент. Ты скоро тоже будешь им владеть. Впрочем, когда придет время объяснять нашему крикуну, почему нельзя есть песок, мы будем уже в России. Если, конечно, не передумаем. — Не будет наш ребенок есть песок, — с комичной серьезностью парировала Аня. — Он будет с педантичностью папы-немца строить из него замки по всем правилам фортификации. Они болтали этот вздор, и все их слова, словно перекидной мячик, были наполнены легкостью, которой так не хватало все предыдущие недели. Яков смотрел на ее профиль, освещенный солнцем, на ту самую новую, «неземную» красоту, что проступила сквозь усталость, и думал, что самое большое чудо — не имплантат в его позвоночнике и не жизнь, растущая в ней. Самое большое чудо — это то, как две одинокие, израненные разными вселенными души нашли друг друга и теперь, взявшись за руки, без страха смотрят в туманное, но уже общее будущее. Яков опять поднес ее руку к губам и поцеловал костяшки пальцев, не говоря ни слова. Зал лечебной физкультуры напоминал современный, стерильный спортзал, где каждый тренажер был настроен на преодоление конкретной травмы. Занятий было очень много. Индивидуальные, групповые, скоро должны были добавиться занятия в бассейне. Воздух в спортзале пах озоном, пластиком и легким потом — не тяжелым, а каким-то чистым, рабочим. Яков лежал на широком мате, стараясь синхронизировать дыхание с движениями. Мартин, его постоянный физиотерапевт, стоял рядом, поправляя положение его таза: — Медленнее, Якоб. Контролируй. Не мышцами спины, а животом. Представь, что твой живот — это камень. Яков очень старался. Боль была не острой, а глубокой, тупой, как сопротивление давно не работавшего механизма. Он смотрел в потолок, сосредоточившись на работе поперечных мышц, и краем глаза видел Аню. Она устроилась за маленьким столиком у большого панорамного окна, за которым синело небо. В руках у нее был телефон. Раньше это зрелище — ее отстраненность, погруженность в этот параллельный мир — вызывало в нем глухую, горькую волну. Ему казалось, что она просто убивает время, ожидая, когда он закончит свои болезненные процедуры. Теперь Штольман смотрел иначе. Он видел, как ее лицо, освещенное дневным светом, то хмурилось, читая что-то, то озарялось улыбкой. Анна могла изучать статью по учебе, могла переписываться с мамой. Скорее всего, она опять читала форум для будущих мам или статью о развитии ребенка или родах. Анна не «убивала время». Она готовилась. Училась быть матерью, пока он учился заново владеть своим телом. Эта мысль наполняла его не ревностью, а тихим, глубоким умиротворением. Пусть сидит. Пусть отдыхает. Пусть смотрит что угодно. Аня носила под сердцем их ребенка и имела полное право на эту передышку, на этот свой, личный мир. Вдруг она подняла голову и поймала его взгляд. Не тот, что был устремлен в потолок в борьбе с болью, а тот, что скользнул к ней на долю секунды. И ее лицо преобразилось. Аня сияюще улыбнулась — так широко и открыто, что стали видны белоснежные зубы, — и помахала ему рукой, как девочка. Аня поймала его на том, что он смотрел на нее, и это ее не раздражало, а радовало. Сердце Якова сделало в груди что-то теплое и неловкое. Он не мог помахать в ответ — руки были заняты удержанием позиции, — но ответил ей такой же широкой, немного нелепой от напряжения улыбкой. Мартин, заметив это, хмыкнул: —Хорошая мотивация, Якоб. Лучше любой таблетки. В тот же момент Яков увидел, как мимо их мата прошел молодой ортопед, доктор Келлер. Тот бросил профессиональный взгляд на выполнение упражнения, кивнул Мартину, и его взгляд на секунду задержался на Ане у окна. Не навязчиво, не дерзко. Просто констатация факта: в зале есть молодая, очень привлекательная женщина. Раньше этот мимолетный взгляд вызвал бы в Якове вспышку беспомощной ярости. Сегодня он почувствовал нечто иное. Гордость. Да, на Анну смотрят. Она красива. Неброско, но истинно. В ней есть та внутренняя тихая сила и свет, который притягивает взгляды. И эта восхитительная женщина — его невеста. Она, из всех возможных мужчин в мире, выбрала его, Якова Штольмана, прочла сухую академическую книгу, полную сносок и параграфов. Она пришла к нему в квартиру не за помощью, а за знанием. Аня выбрала его, сломанного, сложного, язвительного, и теперь носила его ребенка. Это осознание было сильнее любой боли, любой ревности, любого страха. Яков чувствовал себя не раненым зверем на мате, а победителем, чей приз был бесценен. Вечер в палате был тихим, завершающим дневной круг. Лекарства приняты, ужин съеден (Аня на этот раз съела почти всю порцию), процедуры окончены. Они лежали рядом в устоявшейся уже позе: Яков на спине, Аня на боку, прижавшись всем телом, ее рука лежала на его груди, а его ладонь — на ее животе. За окном стемнело, и только свет ночника отбрасывал мягкие тени. — Знаешь, о чем я думал сегодня в зале? — спросил Яков, глядя в полутьму потолка. Его пальцы нежно водили по ткани ее платья там, где угадывался твердый, маленький холмик. — О том, как ненавидишь упражнения на поперечные мышцы? — угадала Аня, прижимаясь щекой к его плечу. — Ты очень старался на занятии, с тебя семь потов сошло. — И об этом тоже. Но в основном — о книге. — О какой? — О моей. Об «Институциях». Аня приподнялась на локте, чтобы лучше видеть лицо Якова. Ее волосы падали ему на грудь. — И о чем конкретно? — О том, что из всех книг на свете ты начала читать именно ее. Сухую, скучную, написанную давно сломанным человеком. И именно из-за нее пришла ко мне. — Яков повернул голову к ней, и в его глазах, отражавших слабый свет, читалось нечто серьезное и недоуменное. — Это же необъяснимо. Это какая-то магия. Аня улыбнулась, и в этой улыбке была вся ее прежняя, студенческая застенчивость, смешанная с новой, материнской мудростью. — Книга была не скучной, — поправила она тихо. — Она была… ясной. Как подробная карта в совершенно незнакомом городе. Карта на незнакомом языке. А ты… ты был единственным, кто мог по этой карте меня провести. Кто знал все эти улицы и закоулки. Мне не было страшно заблудиться, потому что карта была в твоих руках. Яков молчал, переваривая ее слова. Они были для него дороже любой похвалы. Аня была так умна и так искренна. — Теперь, — сказал Штольман наконец, обнимая ее крепче и снова кладя ладонь на ее живот, — у нас новая карта местности. Одна на двоих. И маленький пассажир в придачу. Неизведанная территория. Аня зевнула, сладко и по-детски, и устроилась поудобнее, снова кладя голову ему на плечо. — Главное — не заблудиться, профессор, — прошептала она уже почти во сне. — Не заблудимся, — так же тихо ответил Яков, целуя ее в макушку. Его губы коснулись мягких волос чем-то неуловимо своим, родным. — Я обещаю. Штольман лежал, слушая, как ее дыхание становится ровным и глубоким, чувствуя под своей ладонью тихую, чудесную жизнь. Боль в спине была теперь просто фоном, знаком работы, а не отчаяния. Страх отступил, растворившись в тепле этого вечера, в сиянии ее улыбки в спортзале, в твердости собственного решения. Они прошли через огонь непонимания и вышли из него обожженными, но целыми, и теперь их связь казалась закаленным титаном — как тот самый имплантат в его позвоночнике. Прочным. Надежным. Рассчитанным на долгую, полную нагрузок жизнь. И Штольман знал, что будет делать все, чтобы оправдать это расчет. Не торопясь. Но и не медля. Поспешая для них троих.