Глава 9-10

Глава 9: Мера людей «Истинный клинок не хвастается. Он просто режет». — Старая северная поговорка Третья точка зрения Турнирная площадка гудела, словно живое существо. Глухие удары барабанов сливались с тяжёлым ритмом копыт боевых коней, а стяги и знамена трепетали в потоке тёплого летнего ветра. Королевская Гавань никогда не знала тишины, но сегодня этот гул был особенным — ритуальным, почти священным, будто сам город стал свидетелем действа, где зрелище и кровь были единым целым. Рикон Старк и его семья сидели в той же ложе, что и прежде, под шёлковым навесом, окрашенным в строгие северные серые тона. На лице Рикона застыло привычное молчаливое, непроницаемое выражение. Вокруг них велись праздные разговоры, перемежаемые пьяным смехом некоторых дворян, уже изрядно перебравших. Юг любил пышность — здесь носили ярчайшие шёлка и отягощали себя драгоценностями так же охотно, как воин надевает доспехи, — и держались с ленивой гордостью людей, никогда не познавших настоящих лишений. Внизу, на арене, турнир развернулся во всей красе. Громко прогремели трубы, возвестив о выезде первого рыцаря. Один за другим появлялись участники в сверкающих полированных доспехах, с гербами домов — каждый герб был немой декларацией чести и гордости. Одни рыцари приветствовали толпу, другие держали взгляд вперёд — сосредоточенные и мрачные. Зрители взрывались криками всякий раз, когда глашатай называл знакомое имя. В центре королевской ложи восседал сам король, а рядом — его сын, принц Бейлон, «Весенний принц», его сын, принц Визерис, и супруга Визериса, леди Эмма Аррен. Поблизости разместились и несколько членов Малого совета. Перед началом состязаний принц Бейлон поднялся и поблагодарил всех за то, что они пришли отпраздновать рождение его внучки, а также воззвал к благословению Семерых для рыцарей, которым вскоре предстояло испытать свою храбрость. ***** Точка зрения Аларика Старка Мне скучно. Едва прошло полчаса с начала турнира, а я уже пресытился. Не потому, что зрелище само по себе неинтересное — напротив, в нём есть своя дикость, сродни удару по человеку, когда безопасность не имеет значения, — но, имея в памяти картины по-настоящему великих сражений, сложно впечатлиться подобным действом. Рыцарей тут немало, они съехались со всех концов королевства, но моё внимание приковано к королевской семье. Король выглядит так, как я и ожидал: седой, усталый под тяжестью короны, но с пронзительным, ясным взглядом. Это глаза человека, повидавшего слишком многое и научившегося выдерживать всё. В нём есть величие без показной чопорности — власть, которая не требует усилий. Плечи прямые, но расслабленные, словно сила впиталась в него с годами. Принц Бейлон, напротив, — сама лёгкость. Он двигается с уверенностью того, кто безошибочно знает, кто он есть. В его глазах пляшет смех, но под этой лёгкостью скрывается сталь. Это человек, который отправится в бой с улыбкой, просто чтобы узнать, чем всё закончится. А вот принц Визерис поглощён своим кубком, живее всех прочих. Он не сутулится, но ему недостаёт той сдержанной дисциплины, которую ожидаешь от сильных мира сего. Он скорее стремится, чтобы его любили, а не боялись; предпочитает завоёвывать сердца, а не поля сражений. Для меня всё это ново. Я всегда был наблюдателен — ещё до того, как получил воспоминания Ноя, — но теперь… всё иначе. Одного взгляда достаточно, чтобы уловить поверхностную правду в том, как люди двигаются, дышат, моргают. Я начинаю лучше пользоваться своими шаблонами. Не в полной мере — я всё ещё слишком многого не знаю, — но они становятся такими же привычными, как старые доспехи, до которых я пока не дорос. Моё тело ещё слишком юно, слишком мягко, слишком медленно. Вот почему я не могу долго удерживать Прозрачный Мир: глаза начинают болеть, нервы натянуты до предела. Думаю, я всё больше поддаюсь влиянию своих шаблонов. Наверное, поэтому мне и безразлично. Не потому, что я презираю рыцарей, турниры или честь всего этого — я понимаю ценность зрелища, силу символа. Но для того, кто умеет читать людей, всё это кажется… предсказуемым. Вон тот, Дом Тарли. Широкая стойка, левое плечо чуть опущено. Слабое место в парировании — вне игры. Если промахнётся в первом заходе, переоценит свои силы. Лёгкая добыча для ложного выпада. Другой, из дома Редвинов, шествует по ристалищу в сверкающих доспехах с высоким гребнем. Копьё у него винно-красное, в тон знамёнам. Плечи перегружены, вес в седле переносит слишком далеко вперёд. Каждый раз при атаке открывает правый фланг. Я откинулся на спинку сиденья, полуприкрыв глаза, наблюдая за поединком рыцаря из Долины с предместником в зелёно-золотых цветах. Кони пронеслись мимо друг друга. Чистый удар. Предместник рухнул, шлем взлетел в сторону. Толпа ахнула, а затем разразилась аплодисментами. Я — нет. Я знал исход ещё в тот миг, когда они сошлись. Лошадь предместника была норовистой, слишком беспокойной на подъёме. Он не сумел её успокоить, не приспособился к её боковому аллюру. Когда копьё коснулось его, он просто не смог компенсировать удар. Показной, но не резкий. Вспышка вместо функции. Из тех, кто гибнет в первый день войны. Рядом со мной отец и мать вежливо наблюдали за действом. Рикон Старк сохранял своё привычное суровое спокойствие, но я заметил, как напряжённо сжались его челюсти — он всё ещё был раздражён моим пари. Мать сидела прямо, слегка улыбаясь, когда это было уместно — воплощение северного величия среди сада расписных масок. И тут толпа зашевелилась. Шёпот прошёл, словно волна по воде. Даже герольд смолк. — Он здесь, — пробормотал кто-то. И он был здесь. Деймон Таргариен. Разбойный принц. Он вышел на поле не как рыцарь — как буря, окутанная багрянцем и чёрным. Его доспехи были тёмны, как кровь дракона, украшенные валирийской филигранью. Каждая деталь кричала о его происхождении: драконы на нагруднике, наручах, поножах. Весь его облик напоминал драконью чешую. Шлем — в виде рычащей пасти, рукоять меча — с крыльями дракона. Толпа взорвалась, но это были не пустые овации, что дарят межевым рыцарям или сыновьям мелких лордов. Это было благоговение. Возбуждение, смешанное со страхом. Он медленно спешился, поклонился королевской ложе, затем снова сел в седло, чтобы встретиться с противником — рыцарем из Простора. Он отличался от всех здесь. Не тем, что был самым сильным, а тем, что вся его внешность источала опасность. Он не играл роль, он ею жил. Посмотрим, так ли он опасен, как кажется. Прозрачный Мир. Хм… он в оптимальной форме. Его мышцы не просто выточены тренировками — они вылеплены боем. В движениях есть ритм, гармония. Быстрый. Точный. Сильный. Но мышцы рук работают неравномерно — будто он перестал их нагружать, когда они окрепли. Почему? А… вот оно. Он не перестал их использовать — он перестал ими полагаться. Знаменитая Тёмная Сестра. — Отец, «Лёд» легче других больших мечей? — спросил я. Он бросил на меня короткий взгляд. — По сравнению с обычными двуручниками — да. То же самое можно сказать и про Тёмную Сестру, если ты об этом. С тех пор, как я заключил пари с Ланнистером, он ходит надутый, как ребёнок, у которого отняли игрушку. Не желает понять, что я сделал это, чтобы избавить его от позора. Ну и пусть. Мама справится. Мысли прервал момент, когда принц Деймон сбил противника с коня с безжалостной скоростью и точностью. Надо бы начать запоминать имена, а то всё «этот» да «тот» рыцарь. Толпа приветствовала его победу, но в нём было нечто странное. Как и его брат, он жаждал признания, но не тёплого — трепетного. Страха. Танца стали и крови. Я ещё не до конца научился разбираться в людях, но это было очевидно: толпа приветствует его с восторгом, а он — подаёт себя так, что люди захотят идти за ним. В любви или в ужасе. Видя его, я яснее понимаю, куда именно я переродился. В мир, где правят такие, как он — жестокие, сильные. Но я не боюсь. Сейчас я молод, ещё зелёный. Моё тело худо, не тренировано. Мой разум знает, как двигаться, когда делать ложный выпад, куда наносить удар — но тело не всегда поспевает. Пока нет. Если бы я сразился с ним сегодня — я бы проиграл. Даже если бы знал каждый его шаг. Особенно если бы знал. Знание без силы — всего лишь осознание собственной гибели. И всё же… наблюдение за Деймоном пробуждает во мне что-то. Не восхищение. Не зависть. Не страх. Признание. Деймон Таргариен — буря. Из тех, кто силой воли меняет королевства. А Аларик Старк? Он всё ещё учится дышать в этом ветре. Турнир продолжается. Рыцари падают. Деймон остаётся непобеждённым. Но я едва замечаю это. Мысли уже уносятся за пределы ристалища, прочь от шума. Я здесь не для того, чтобы ликовать. Я здесь, чтобы понимать. Потому что однажды — может, не скоро, может, не через годы — мне придётся выстоять в буре. И в тот день я не сломаюсь. Я стану ответом буре. ***** Глава 10: Холод Внутри «Зима не спрашивает разрешения, прежде чем обосноваться. Она просто приходит — и мир учится её терпеть». Было чертовски жарко. Каменные стены или нет, но воздух в этой южной крепости лип к коже, как мокрая шерсть, и это казалось неправильным. Не для женщины, рождённой на Севере, что знала снег с колыбели и спала под мехами толще мужской гордости. Воздух стоял неподвижный, вязкий, душный, а жар в её костях, что должен был утихнуть после заката, с каждым часом лишь усиливался. Алиса Старк откинулась на кровать, чувствуя, как сорочка прилипает к телу, а пот мелкой росой выступает на лбу. Одеяло она сбросила ещё несколько часов назад, но всё равно горела — не могла понять, от жары это или от гнева. Им здесь не место. Не по-настоящему. Турнир отгремел — полный шума, шёлка и лордов, расхаживающих, как надутые петухи. Слишком тихие голоса, слишком хитрые глаза. Южные леди с их разукрашенными лицами и натянутыми улыбками — улыбками, что не доходили до глаз. Алиса видела это насквозь. Не встретила ни одного, кому могла бы довериться. Старки. С Севера. Дикари, шептали они. Жестокие, с жёстким взглядом, забытые богами поклонники деревьев. Отсталые люди, что спят с волками и зовут их роднёй. И всё же они кланялись. Называли её моя леди, словно за кубками не отпускали презрительных усмешек. Она медленно села, держась за край кровати, пока кружение в голове не прошло. Целители предлагали ей какой-то горький корень или южное зелье, но она отослала их одним лишь взглядом. Что они знают о костях северян? Босиком Алиса пересекла комнату. Каменный пол был тёплым, без малейшего намёка на холод даже в тени. Она подошла к окну в надежде на ветерок, но и снаружи воздух был густым и тяжёлым. Внизу пылали факелы, отбрасывая дрожащие тени на камни двора. Пир всё ещё продолжался — смех, музыка, звон кубков. Она туда не пошла. Не могла. Голова пульсировала болью, живот крутило. Пища здесь была слишком мягкой, жирной. Даже хлеб — лёгкий, как пух. Она тосковала по овсяным лепёшкам и тушёным кореньям, по сытной еде, что остаётся с человеком до утра. Отвернувшись от окна, Алиса снова опустилась на кровать. Её взгляд упал на очаг. Холодный, как и положено в такую пору, но тело всё равно горело. Дверь скрипнула. Вошёл Рикон, развязывая завязки дублета. Лицо раскраснелось от вина или жары — или от того и другого. Он выглядел усталым, но не тем усталым, что лечит сон. — Спина? — тихо спросила она. — Ага, — отозвался он, опускаясь в кресло у камина. — Пир продолжается. Я уже наелся. — Сколько чаш? — прищурилась она. — Недостаточно, чтобы заглушить болтовню. Она криво усмехнулась. — Король сказал своё слово? Рикон откинулся назад с хриплым выдохом. — Сказал. Деймон женится на леди Рие Ройс из Рунного Камня. Церемония состоится — в следующую луну. Алиса подняла бровь. — Деймон? Я думала, он скорее женится на своём драконе. Рикон коротко усмехнулся. — Может, это будет более подходящая партия. Повисла тяжёлая тишина. — Мы не останемся, — сказала она. — Нет, — согласился он. — Я сказал Визерису. Аларик стал беспокойным, и жара вам обоим не на пользу. Она нахмурилась. — Считаешь меня слабой? — Знаю, что нет, — голос его смягчился. — Но даже камень изнашивается под долгим зноем. Он подошёл и коснулся её щеки. Она прижалась к его ладони. — Ненавижу, как они на нас смотрят, — шёпотом сказала она. — Как на зверей в клетке. Северные диковинки с грязью под ногтями. Рикон опустился на колено перед ней, его взгляд был твёрдым. — Они не знают правды, эти южане. Не понимают, что значит сражаться за тепло. Истекать кровью за своих. — У них есть драконы, золото, шёлк… — сказала она, глядя мимо него. — А у нас что, кроме снега и старых богов? Рикон помолчал, затем тихо сказал: — Аларик меняется. Я вижу это. Он смотрит, как ястреб. Слушает слишком внимательно. Слишком много для мальчишки. Алиса кивнула. — Раньше он спрашивал обо всём, совал нос в дела. А теперь… просто слушает. Как будто ждёт. — Даже на турнире, — продолжил Рикон, — он разглядывал рыцарей, как скот на ярмарке. И стал холодным. Отстранённым. Грудь Алисы сжалась. Материнский инстинкт вспыхнул остро и ясно. Она перевела взгляд на окно, где лунный свет ложился серебром на подоконник. — Дай ему ночь. Мы все устали. Юг никому из нас не милостив. Рикон подошёл к окну. — За их улыбками — зубы. Аларик видит это яснее, чем большинство. Повисло молчание. Затем он сказал: — Через три дня выступаем. Я подготовлю лошадей. Будем дома к первым заморозкам. Алиса кивнула, чувствуя, как в груди тает напряжение. Она смотрела, как муж отворачивается от города, и впервые за много дней позволила себе вздохнуть свободно. ____________________________________ Они покинули Королевскую Гавань тихо, как зимний снегопад. Без фанфар и без прощаний — лишь стук копыт по утрамбованной земле да ветер, что, казалось, снова учился дышать. Каждая миля на север ложилась на сердце, как бальзам. Деревья постепенно принимали правильный, северный облик. Воздух стал холоднее — едва ощутимо, но верно. И всё это время Аларик молча ехал рядом с ней: закутанный в плащ, стиснув зубы, с неусыпным, настороженным взглядом. На третий день пути, среди золотистой и дикой земли, она обернулась к нему. — Ты совсем притих, волчонок. Он не поднял глаз. — Не хочется говорить. Она усмехнулась. — Это никогда тебя раньше не останавливало. Он повернул голову, и их взгляды встретились — серые, холодные, проницательные глаза Старка. — Они не видят нас, Мать. Не по-настоящему. Для них мы лишь меха, старые боги и имена, которые, по их мнению, ничего не значат. — Да, — тихо ответила она. — Пусть видят так. Их взгляд не меняет того, кто мы есть. — Они называли нас дикарями. Она вздохнула, спокойно, но твёрдо: — Ты прав. Но это не важно. Пусть смеются за своими шёлками. Мы больше их не увидим. — Ты можешь забыть, — сказал он, глядя вперёд. — А я — нет. Она замолчала. В его голосе была та резкость, что не свойственна ребёнку. Не гнев, а решимость. Слишком взрослая для тех четырёх лет, что он прожил. Она протянула руку и коснулась его ладони. — Такие люди гниют изнутри. Не позволяй их словам пустить корни в тебе. Аларик молчал долго. Потом тихо, но уверенно произнёс: — Для них мы — дикари снежной крови, едва ли лучше зверей. Мы — простой народ: слишком скучные для их придворных игр, слишком холодные, чтобы значить хоть что-то. Они смеялись за своими кубками, называли нас отсталыми. Тебя, мою мать, — ничтожеством. Его челюсти напряглись, маленькие пальцы сильнее вцепились в поводья. — Но Север помнит. Всегда. И я буду помнить. Не из-за гнева. Не из-за гордости. Но однажды, когда Юг встанет на колени, они узнают, что их сломили не драконы и не золото. Он поднял взгляд — и в его глазах застыла сталь зимы. — Их погубит холод, что они презирали. И тишина, что они отвергали. Вот что станет их могилой. У неё перехватило дыхание — едва заметно. Поднялся ветер, холодный и настоящий. Северный ветер. Алиса Старк посмотрела на холмы, что поднимались впереди, на землю, становившуюся всё жёстче, на деревья, что тянулись всё выше. И подумала, что, возможно, снег в его костях был куда глубже, чем она верила. Он не забудет. И да помогут боги тому, кто дал ему причину помнить.