Интерлюдия Клаус

      Бессилие…       Никлаус ненавидел это чувство. Умел и любил вызывать его у других, но сам ощущать… ненавидел.       — Аделаида!!! — из горла сам вырывается крик, когда он пытается дозваться ведьмы, пока та осторожно и как-то медленно оседала на пол. — Дьявол…       Гибрид слышит, как до этого ускорившееся сердцебиение девушки начинает замедляться. А вот ему медлить нельзя. Выйти на улицу и поймать первого попавшегося прохожего заняло не больше пары минут, как и притащить его на задний двор дома ведьм и внушить. Внушить зайти в дом и принести Клаусу его ведьму. Благо гибриду попался достаточно сильный мужчина, чтобы выполнить его приказ быстро и точно.       Буквально вырвав бесчувственную девушку из чужих рук, Майклсон спешит оказаться там, где могут ей помочь. Напрочь забывая об оставленном возле дома на заднем дворе мужчине, которого сам же туда и притащил. Впрочем, его никогда не волновали подобные мелочи.       Небольшая частная клиника, в которой они вместе были только этим утром, встречает их тишиной и спокойствием, пока персонал не замечает свою клиентку у него на руках. А Клаус постарался, чтобы они заметили их быстро. Ему даже не приходится ничего и никому внушать или объяснять, забрав у него девушку, врачи тут же начинают выполнять свою работу.       Гибрида оттеснили от ведьмы, а позже вообще попытались выставить из палаты, куда они переместились, но он заставил людей себя не замечать. Никлаус даже не вслушивается в слившиеся для него в белый шум разговоры врачей и медсестёр, окружавших Аделаиду. Он смотрит на ее бледное лицо и слушает выровнявшийся ритм сердца. Даже не отвлекаясь на более учащённые сердцебиения детей.       И только по расслабившимся и перестающим суетливо бегать людям вокруг Клаус понимает, что беда миновала. Вроде. Только ведьма не спешит приходить в себя.       Когда всё так изменилось?       Он разыскивал ведьму, чтобы разоблачить ее глупый спектакль с беременностью от него. Желал, чтобы та признала, что ребенок… дети не от него. Но в глубине души надеялся, что это всё же правда.       Дети…       Ему не нужны были дети. Они — слабость, на которую можно надавить. Никлаус не терпел слабости. Он даже с семьей разругался, чтобы через них на него нельзя было воздействовать.       Во всяком случае, именно так гибрид твердил себе последние месяцы.       Он привык жить и обходится без семьи. Проведя почти столетие в спокойствии и знании, что они все рядом с ним и в безопасности, все, кроме Элайджи, приучил себя к одиночеству.       Когда он упустил ситуацию?       В тот момент, когда убил отца? И поверил, что теперь им ничего не угрожает, расслабился. Или раньше? Позволив Сальваторе узнать о существовании остальных Майклсонов?       Уж теперь это всё действительно стало неважным.       Внезапно важным для него стали дети, еще даже неродившиеся. Клаус и сам не знает, когда именно это случилось. Но подлинное осознание пришло только сегодня. Смутные силуэты на аппарате УЗИ вдруг стали тем, что открыло ему глаза.       Дети… настоящие… живые… Его. И сколько бы ведьма ни упиралась, не признавая его права, он не отступит. Это его дети.       — Никлаус? — грозный требовательный тон старшего брата не производит желанного Элайджей эффекта, но от размышлений мужчину отвлекает.       — Брат? — оторвав свой невидящий взгляд от Аделаиды, Клаус замечает присутствие в палате не только Элайджи.       — Тише вы, врач сказал, ей нужно отдыхать, — прерывает их так и не начавшийся разговор Стайлз. И делает то, что не удалось мельтешащему здесь до этого медперсоналу. Выгоняет его из палаты. К радости гибрида, не его одного.       — Что случилось? — тон старшего брата от смены их дислокации ни капли не изменился.       — Ты чем-то недоволен, Элайджа? — не желая терпеть на себе раздражение и злость брата, вкрадчиво спрашивает Клаус и, демонстративно ухмыльнувшись, предполагает: — Неужели мое сообщение запоздало, и ты не успел избавиться от бывшего ведьмочки до ее появления? А может, Стайлз появилась в самый неподходящий…       Договорить ему не дают, с силой прижав к стене спиной, но ожидаемого вреда не причиняют. Брат, как и всегда, держит себя в руках.       — Твое вмешательство в мою личную жизнь… Излишне навязчиво, брат, — Элайджа зол и обеспокоен. То, какой тоскливый взгляд вампир бросает в сторону покинутой ими палаты, ему не нравится. Пусть это, возможно, да что там возможно, наверняка связано со Стилински, находящейся там вместе с Аделаидой. Но эти доводы никак не могут усмирить его… ревность.       Клаус сколько угодно может успокаивать себя, что это чувство вызвано излишней заботой старшего брата о его еще даже неродившихся детях. Вот только это не совсем так.       — Ну я же позволяю тебе вмешиваться в мою, — не менее зло бросает в ответ гибрид, отпихивая Элайджу.       — Что? О чём ты? — строит из себя ничего не понимающую невинность брат.       — Это ты, — ткнув вампира пальцем в грудь так, что тот вынужден от неожиданности отступить на шаг, всё так же зло произносит Клаус, продолжая: — всё время вьёшься в доме ведьмы, что беременна! От меня! Это мои дети, Элайджа! Не твои!       С каждым произнесенным словом он будто-то давит на старшего брата, заставляя делать шаги назад, пока уже тот не упёрся спиной в стену. Вампир ошеломлен его действиями. Никлаус хорошо это видит, слишком давно его знает. Да и он сам от себя такого не ожидал. Выплеснув столь долго копившиеся чувства, гибрид ощущает почти физическое облегчение.       — Только не говори… — осторожно, словно не готов поверить в собственную догадку, произносит Элайджа, — что ты ревнуешь…       И проницательно добавляет:       — Ведь дело не в детях, не так ли?       — Конечно, в них! — излишне поспешно возражает Клаус. Он и самому себе-то не готов признаться в… таком.       — Кого из нас ты пытаешься обмануть? — растянув губы в улыбке, уточняет вампир. И ему нестерпимо захотелось стереть эту всепонимающую улыбку.       — Вы не могли бы быть потише? — прерывает разговор недовольная Стайлз, выглянув из палаты. Ведьмочка, окинув их обоих раздраженным взглядом и не дождавшись ответа, скрывается обратно, не забыв саркастично бросить напоследок: — Спасибо.       Оставаться после всего этого в коридоре с братом, смотрящим на него всепонимающим взглядом с не скрытой ухмылкой, гибрид не в силах. Он возвращается в палату. Туда, где может убедиться, что с детьми всё в порядке. Да, с детьми! Ведь Элайджа неправ, всё дело именно в детях.       Аделаида бледна, но уже в сознании, и Клаус было обрадовался, пока не увидел, как руки Стайлз, держащей подругу за предплечье, горят красным. Он не знает точно, что это, только легко может определить колдовство. Тело действует почти само, лишь желание узнать, что именно колдовала девчонка, останавливает первородного от того, чтобы в тот же миг свернуть ей шею.       — Клаус! — усталый и раздражённый голос Аделаиды.       — Никлаус! — яростный, не терпящий возражений голос вошедшего за ним в палату брата.       — Чувак? — удивление и никакого страха от Стилински. Долго держать ее за горло, прижатой к стене, ему не дают. Элайджа не медлит ни секунды и ломает ему руку в процессе, так спеша оторвать ее от шеи своей… девушки.       — Что на тебя нашло? — хрипло спрашивает Аделаида, хмуро смотря на него и сама протягивая руку Стайлз. Сама!       — Что она делает? — мрачно, уже понимая, что ошибся с выводами, вместо ответа спрашивает Клаус.       Он поспешил. И знает, в чём причина. Гибрид месяцами пытался игнорировать эту… причину. И вот они здесь.       — Снимает остатки проклятья, — вновь взявшись за руку подруги, вздёрнув брови в недоумении, поясняет Стилински, возвращаясь к прерванному занятию. Её руки вновь окрасились в красный.       — А ты подумал, что она собирается причинить мне вред? — недоверие сквозит во всем тоне Аделаиды. И он не может вынести всех этих взглядов, обращенных на него.       — Детям, — бросает гибрид как вполне приемлемое оправдание, каким оно и является, чувствуя, что сломанные кости в руке уже срослись. И требовательно повторяет вопрос, выразительно смотря на руки Стайлз: — Что она делает?       — Она, — подчеркнув обращение раздраженным тоном и выразительно посмотрев на Клауса, Стилински, как для капризного ребенка, тоже повторяет, — снимает остатки проклятья. — Обращаясь уже к Аделаиде, продолжает: — И магия в нем мне достаточно знакома.       — Давина, — устало, но с пониманием произносит его ведьма, положив свободную руку на выпирающий живот.       А Клаус чувствует свое бессилие… снова. И то, что он давным-давно запретил себе чувствовать… вину. Это он захотел посмотреть на «оружие» Марселя и по возможности забрать его. Он подбил на это Аделаиду, и теперь она расплачивается за это. Нестерпимо захотелось найти юную ведьму и свернуть той шею или вообще, оторвав голову, принести ее Жерару.       Желания, так похожие на его собственные, были все же не совсем его. Волк. Зверь, что тысячелетие был с ним, но запертый и отделенный за прочной стеной, жаждал отомстить. Хотел крови, боли и страданий тех, кто посмел причинить вред его потомству и его… Кому?       Кем была для него вредная, строптивая ведьма, что игнорировала все его попытки и старания быть милым?       Там, где почти любая другая молодая девушка давно бы уже смотрела на него влюбленным взглядом, Аделаида, казалось, видела его насквозь. Но дело было отнюдь не только в этом. Ведь такой он узнал ее уже здесь, в Новом Орлеане. В Мистик Фоллс Клаус не знал ее совсем, но это не мешало ему искать, думать, вспоминать и по крупицам собирать злонамеренно стертый образ в голове.       Одержимость.       Плохое чувство даже для человека, а для вампира особенно, да и для гибрида. Что уж говорить про первородного. Им, первым в своем роде, было сложно сравнивать, но по аналогии с силой, скоростью и прочим их эмоции превосходили эмоции простого вампира, почти так же, как эмоции вампира превосходили эмоции человека. С прожитыми веками разница сглаживалась, переставала быть такой острой и яркой, да и они учились держать себя под контролем.       Никлаус гнал от себя это осознание отчаянно и, как легко понять, бесполезно. Одно утешало его и дарило надежду: зверь, оказавшись рядом с тем, кого искал, успокоился и присмирел. Даже невозможность зайти в дом ведьм поначалу не слишком ему мешала, такое облегчение он ощутил. Плевать было на всё. Брат, Марсель, город, в который он с семьей столько вложил, всё ушло даже не на второй план, а куда-то еще дальше. И поначалу он даже не замечал, что его поведение ненормально, не похоже на того Клауса Майклсона, которого знал и боялся мир. Только и осознав это, он понял, что ему все еще плевать. А вот это уже было нехорошо.       Наивно с его стороны всё это валить на еще даже нерожденных детей. Но обманывать себя было куда легче, чем признать правду. Вот только так продолжаться тоже больше не может.