Жизнь после смерти

      Проводив ее до самых дверей дома и чмокнув в губы вместо прощания, Элайджа попросил никуда без него не выходить. Сказал, что скоро вернется, только сходит за необходимыми вещами в свою квартиру и сразу же придет. Она не могла остановить его, как бы ей того ни хотелось.       Стайлз все еще ощущала неясную тревогу, и тот обломок, что успел задеть её, только усилил беспокойство. И что более странно, стены уже ставшего почти родным дома не развеяли это состояние, как делали раньше. Решив смыть одолевающие ее мысли водой, Стилински поднимается наверх.       Ванна наполняется быстро, она даже не успевает добавить туда соль или какую-нибудь другую добавку. Сегодня после случившегося на улице ей захотелось расслабиться и полежать в теплой воде, хотя обычно она предпочитала душ.       Вот только ожидаемого и желанного расслабления так и не наступает. Вместо этого возникает необъяснимый холод, что на контрасте с тёплой водой становится ещё подозрительней, заставляет усомниться в выборе ванны вместо привычного душа. Едва опустившись в воду, Стайлз решительно хватается за бортики ванны, чтобы встать. Но не тут-то было.       — Ты кто? — оторопев от внезапного появления в запертой ванной комнате незнакомой ей женщины, машинально спрашивает Стилински. Мокрая кожа и не только она моментально покрывается мурашками. И она чувствует подступающий озноб.       — Та, что пришла за расплатой, — ухмыльнувшись приятным низким голосом, произносит в ответ незнакомка. А в следующее мгновение ледяная рука женщины резко и сильно опускается ей на голову, заставляя окунуться обратно в воду. И давит, вынуждая ее погрузиться полностью.       Стайлз машинально хватается за эту руку, что, вдобавок схватив ее за волосы, не давала ей вынырнуть обратно. Воздуха ей пока хватало, но если не получится оторвать от себя чужую конечность, это ненадолго. Как назло, дно ванной скользкое и не даёт нужной опоры, чтобы пересилить чужую хватку и встать. Ноги всё время соскальзывают, а оставшаяся свободная рука слишком слаба.       Чужое запястье настолько холодное, что Стилински чувствует, как ее собственные пальцы начинают неметь. Ощущения кажутся ей смутно знакомыми, но в такой ситуации Стайлз не может сосредоточиться и вспомнить, что ей это напоминает. Может только продолжать бороться.       Она не знает, сработал ли это инстинкт сифона или интуиция, но ведьма чисто машинально начинает поглощать доступную магию. Поток от чужой руки был значительным и на удивление сильным. Стилински не знает, послужило ли это тому, что ее в следующую секунду отпускают, она просто рада всплыть и глотнуть воздуха.       — А ты не так проста, да? — хмыкает на ее действия незнакомка, на этот раз хватая ее за обе руки и вновь пытаясь утопить. — Но это тебе не поможет.       — Кто ты такая?! — из всех оставшихся сил кричит Стайлз в надежде, что Клаус, сидящий внизу, ее услышит. Но из горла хоть и выходит громкий, только почти неразборчивый сип.       — Мое имя Селест, и пришла пора первородным вспомнить обо мне, — самодовольно и уверенно, несмотря на их борьбу, бросает женщина и почти глумливо добавляет: — Передала бы через тебя привет Элайдже, но вы больше не встретитесь.       И с куда большей силой, явно вкладывая в свои действия магию, Селест давит на нее, заставляя вновь окунуться с головой в воду. Сил сопротивляться становится всё меньше, а концентрации, чтобы применить магию, у нее сейчас просто нет. Даже попробовать вновь вытянуть силу из ведьмы она не может, слишком привыкнув пользоваться для способности сифона лишь ладонями, и в данный момент сосредоточиться на чем-то другом будет сложно.       Все же, продолжая отчаянно сопротивляться и даже попытавшись пнуть ведьму ногой, Стайлз вдруг осознает. Элайджа дал ей свою кровь. С того момента не прошло и пары часов. Если она сейчас перестанет бороться и просто даст этому случиться, то превратится в вампира. Стилински всегда умела быстро соображать, особенно в подобных ситуациях. Это был шанс. Сама она вряд ли бы в действительности решилась на этот шаг. Да и кажется ей, что Элайджа не стал бы с этим помогать. Она знала своего мужчину. Майклсон бы начал отговаривать ее, приди она к нему с такой просьбой. А узнав о подобном желании, вполне мог бы еще и проследить, чтобы никто другой не посмел его исполнить.       Вот только так просто сдаваться Стайлз не желает. Она перестает тратить силы на бесполезное сопротивление, а вместо этого пытается сконцентрироваться на колдовстве. Стилински до конца не понимает, что из себя сейчас представляет эта Селест, и не может быть уверенной, что если забрать у той всю источаемую ею силу, та умрет.       За время изучения магии она узнала множество различных применений этой энергии. Да, они с Идой не слишком углубились в ту ветвь, что звалась проклятьями, но определённые вещи Стайлз просто в силу своего природного любопытства не могла пропустить. Но и то, что пришло ей в голову, было не совсем проклятьем, хоть это колдовство чаще всего использовали именно в подобном ключе.       Связующие узы.       Многогранные чары, которые можно применить ко множеству вещей и ситуаций. Она же свяжет себя со своей убийцей. Умрет — она умрет, и та, что назвала себя Селест. Вот только у Стилински есть немалый шанс вернуться к жизни, пусть уже и не человеком и не ведьмой, и она его не упустит.       Найдя решение и направив на его исполнение свою магию, Стайлз позволяет себе окончательно перестать сопротивляться. Тонуть, захлёбываясь водой, не самая быстрая и далеко не самая лёгкая смерть. Не то, что она хотела бы повторить уж точно. Увидев напоследок лишь расплывающуюся сквозь толщу воды торжествующую улыбку, Стилински надеется, что ее замысел удастся и ей не придется охотиться на эту ведьму, уже став вампиром.

***

      Сквозь давящую и окружающую ее со всех сторон тьму первым пробивается звук. Неясный шум, сливающийся для нее во что-то непонятное и глухое. Тело ощущается каким-то чужим и онемевшим. И как вспышка приходит воспоминание о борьбе и том, что было до этой тьмы. Стайлз, вновь ощутив силы для сопротивления, до конца не понимая, что делает, начинает отбиваться. Только знакомый голос, голос единственного, кто зовет ее тем именем, что дали ей родители при рождении, тем, которое практически никто не может выговорить правильно, заставляет замереть и осознать, где она и что происходит.       Она умерла.       В глазах проясняется, Стилински видит Элайджу, что, обхватив ее, удерживает на месте. Горло нещадно горит, и она с трудом может произнести имя первородного, чтобы в следующий миг, отвернувшись, исторгнуть из своего организма воду, которой нахлебалась, пока ее топили.       — Что случилось, Мечислава? Как ты утонула? — за требовательными нотками в голосе мужчины, что продолжал ее держать в своих руках, она отчетливо слышит смятение.       Она умерла.       — Ида? Что такое? — обеспокоенный голос гибрида для нее где-то на заднем фоне. Да, она видит перепуганную Аделаиду, непривычно каменное лицо Клауса, воду, разлитую по полу комнаты. Но всё это для нее где-то там, на периферии сознания.       — Кажется, я всё же действительно рожаю, — слова подруги и её неуверенный тон заставляют Стайлз собраться.       — Теперь мы точно едем к доктору! — решительно произносит первородный гибрид, чтобы, исчезнув, вернуться уже с приготовленной к этому моменту сумкой.       — Мы вас догоним, — произносит она скорее интуитивно, уловив сомнения Аделаиды, направленные на нее и ситуацию в целом, чем действительно их увидев.       Встав, пользуясь помощью Элайджи, и утвердившись на неустойчиво стоящих ногах, Стилински начинает замечать и всё остальное. Холод по всему телу заставляет Стайлз обратить внимание на свою наготу. Жар тут же приливает к щекам и стремится разлиться заодно и по всему остальному телу. Майклсон, что все еще служил для нее опорой, умудряется стянуть с себя пиджак и набросить ей на плечи, укутывая. Возвращая каплю уверенности. Она не знает, что помогло больше: сама ткань, что тут же начала впитывать в себя воду с ее кожи, или запах, что окутывал предмет одежды. Сейчас, как никогда раньше, она остро ощутила этот запах, что окружил ее собой. Запах Элайджи. Но чрезмерная чувствительность к подобного рода вещам безжалостно напоминает ей о том, что…       Она умерла.       Да, она долго обдумывала, взвешивала в своей голове этот шаг. Сомневалась, искала плюсы и минусы. И всё больше склонялась к тому, чтобы его принять. Но ничто из этого не давало кому бы то ни было право «помогать» ей в этом.       Селест.       — Селест, — тихо произносит Стайлз в опустевшей после ухода Клауса и Иды ванной комнате и чувствует, как хватка Майклсона на ее плечах от сказанного ею имени усиливается. Не обращая внимания, она продолжает: — Она представилась так. Та, что сделала это. Она очень хотела утопить меня и этим напомнить о себе…       Слова даются Стилински с трудом, но скорее оттого, что горло сдавило спазмом и оно все еще нещадно горело, чем по какой-либо другой причине. Она видит, как замер Элайджа, услышав имя. Он знал эту Селест. Не мог не знать. И надо быть дурой, чтобы не понять, что между ними что-то было. Слишком приторно из уст убившей ее ведьмы звучало имя первородного.       Ревность…       …Могла бы затмить сейчас для нее всё на свете, не чувствуя она себя так паршиво.       — …Не зная, что во мне твоя кровь, сокрушалась, что не сможет передать через меня тебе привет, — не собираясь скрывать горечь в своем тоне, произносит девушка и, отстраняясь от Элайджи, осторожно, порой опираясь на стену, бредет в свою комнату. Стайлз не знает, что больнее: то, что первородный молчит и не спешит развеять ее подозрения, что с каждым шагом все больше крепнут, или то, что он вот так вот просто ее сейчас отпустил, даже не попытавшись удержать.       Но Аделаида рожает! Это сейчас важнее, она должна быть с ней и беспокоиться о подруге, остальное подождет. Майклсон, казалось, впал в ступор или что-то вроде того, но вместо того, чтобы попытаться всё объяснить или хотя бы просто последовать за ней, он так и остался стоять в залитой водой ванной комнате.       А ее комната всё та же, в которой она проснулась сегодня утром от землетрясения, но как кардинально теперь всё изменилось. Не так давно под водой для нее всё было ясно, она выбрала путь. Но теперь, вступив на него, когда свернуть уже нельзя, начинает сомневаться.       Стайлз, всё такая же голая, придерживая полы чужого пиджака, чтобы тот не съехал с ее плеч, подходит к комоду и открывает верхний ящик, там в небольшой шкатулке своего часа дожидались украшения с лазуритом. Кольца, браслеты, кулоны, серьги и даже небольшой пирсинг для пупка. Она действительно долго к этому готовилась и планировала, вот только рассказать об этом тому, ради кого всё это делала, так и не смогла.       Стилински боялась вновь ошибиться, принять желаемое за действительное. Да, Элайджа сам инициировал их отношения и даже признался ей в любви, но они ни разу не обсуждали будущее. Вечность со Стайлз первородного могла совсем не привлекать. И влюбился он в ведьму, а она перестанет быть ведьмой, стоит ей только попробовать человеческой крови.       Схватив первое попавшееся украшение, она закрывает шкатулку и комод. Ей нужно одеться и ехать в больницу, Элайджа и вампиризм подождут, а ее крестники, что вот-вот появятся на свет, нет.

***

      Майклсон появляется на пороге ее спальни, когда она уже успела привести себя в порядок, натянуть джинсы и толстовку, осталось только зашнуровать до конца кеды.       — Тебе стоит переодеться, — произносит девушка, заметив разводы от впитавшейся воды на штанах мужчины.       — Мечислава… — хрипло и как-то неуверенно зовёт её первородный.       — Нам надо торопиться, я подожду тебя внизу, — бросает Стилински, быстро поднимаясь и обойдя вампира, покидает комнату, сжимая в кармане зачарованный кулон.       Она не готова сейчас говорить ни с кем и ни о чем. Чувства слишком острые и яркие, их будто выкрутили на максимум. Стайлз боится, что не выдержит накала и сорвется, но ей нельзя, не в этой ситуации.       Элайджа, на удивление, практически тут же ее догоняет уже в новых брюках и рубашке. Они молча добираются вначале до машины первородного, а вскоре и до клиники, куда должны были отправиться Клаус с Аделаидой. Майклсон то ли понял, что она не готова обсудить случившееся, то ли так же, как и Стайлз, волновался в данный момент больше о рожающей Иде.       В палату их всех, естественно, не пустили.       Она думала, что ощущения слишком яркие? В больнице всё стало в разы хуже. Запахи химикатов, лекарств и крови заполнили ее нос в борьбе за лидерство. Свет из потолочных ламп бил прямо по глазам, слепя и заставляя их тереть. Шум чужих разговоров, шагов, дыхания сводит ее с ума. И она готова поклясться, что слышит, как искрит электричество в проводах, проложенных в толще стен.       — Мечислава? — слишком тихо, чтобы перекрыть для нее все остальное, но достаточно, чтобы привлечь внимание, произносит Элайджа, взяв ее за плечи. — Мечислава! Послушай меня, ты должна… Нет, тебе нужно выпить крови.       — Что? — оторопев от смысла сказанного первородным, вскидывает голову Стайлз слишком резко. Ей кажется, что ко всему прочему у нее еще и галлюцинации начались.       — Я понимаю… — чуть громче и четче проговаривает Майклсон, куда крепче сжимая ее руки, будто боясь, что она вырвется, продолжает: — вампиризм чужд ведьмам… Многие предпочтут окончательную смерть… Но… Я прошу тебя…       Голос Элайджи становится всё тише и неувереннее по мере того, как он говорит, пока не замолкает, так и не закончив предложение. Она осознает, что всё это ей не мерещится. Стилински видит отчаяние и боль во взгляде мужчины перед собой. И это становится последней каплей.       — Я люблю тебя, — признание дается на удивление легко, буквально само слетает с губ. Предложение, что раньше буквально лишало ее голоса, кажется сейчас таким естественным и уместным. Стайлз робко улыбается в ожидании ответной реакции, но слышит далеко не то, на что рассчитывала.       — Нет, — куда увереннее и бескомпромисснее произносит Майклсон, пока выражение его лица пустеет, переставая что-либо выражать, — я тебе не позволю…       Властный и решительный тон первородного заставляет Стилински растерянно сжать губы, нахмурить брови. И впервые ощутить угрозу от вампира, направленную не на кого-либо другого, а на нее.       — Ты не можешь оставить меня, Мечислава, — смысл слов мужчины и то, что тот, видно, неправильно ее понял, не сразу доходят до Стайлз, — я не отпущу тебя…       Паника. Это была паника. Она не смогла распознать такое состояние Элайджи, потому что ни разу подобного от него не видела. Стилински даже представить себе не могла, что неосознанно может довести древнего вампира до такого.       — Ты не понял, — оцепенев от осознания происходящего, тихо произносит Стайлз, собираясь всё прояснить, но мужчина так же, как и она, явно не в силах сейчас услышать истинный смысл. — Элайджа! Послушай меня…       — Знаю, это не твой выбор, но, пожалуйста, Мечислава…       — Посмотри сюда, Майклсон, — решительно и твердо проговаривает Стилински, доставая из кармана кулон.       Ее тон или блеск украшения в свете ламп, продолжающих неистово раздражать девушку, но первородный отвлекается настолько, чтобы начать ее слышать. Осознав на себе куда более осмысленный взгляд Элайджи, который тот перевел на нее с зачарованной вещицы, Стайлз продолжает:       — Я выпью кровь. Тебе не нужно уговаривать меня.       — Это украшение?..       — Да, я подготовила его… давно, — опережая вопрос, отвечает Стилински, — когда думала над становлением вампиром, и нам нужно поговорить об этом.       — Ты… Хотела стать… — неверяще произносит Майклсон и, отпустив ее плечи, сжимает ведьму в поистине стальных объятьях.       После смерти она впервые ощущает тепло. Тело все еще ощущается ледяным и каким-то чужим… безжизненным, несмотря на то что продолжает дышать, двигаться, функционировать. Стайлз знает, что это все ложное. Она мертва. И если вскоре не выпьет человеческой крови, окончательно станет трупом. Но в руках Элайджи ей тепло и… хорошо.       — Мы сейчас же найдем для тебя крови, здесь это не станет проблемой, — уверяет первородный, шепча ей в макушку.       — Может, чуть позже, — осторожно предлагает Стилински, — подождем, пока Аделаида не родит…       — Нет, мы не будем ждать, — решительно возражает Элайджа и, отстранившись так, чтобы иметь возможность посмотреть на ее лицо, продолжает: — Я не хочу рисковать… Только не тобой.       Найти в клинике пакет с донорской кровью действительно не проблема, а с возможностями, даруемыми вампиризмом, это можно сделать, даже не сильно скрываясь и рискуя. Но Майклсон отчего-то не захотел завершать ее обращение с помощью охлажденной красной субстанции, хранящейся в специальных холодильниках.       — Мисс Дешан? — окликает мирно идущую мимо них медсестру первородный, явно прочитав имя на бейдже, прежде чем обратиться.       — Чем могу помочь? — устало и скорее профессионально улыбается молодая женщина, останавливаясь рядом с ними.       — Кажется, ваша смена уже закончена? — продолжая диалог, уточняет Элайджа.       — Да, но я могу передать вашу просьбу администратору, — любезно предлагает мисс Дешан своим отношением и словами, показывая уровень заведения, который они с Идой выбрали для наблюдения беременности и родов.       — О, вы вполне сможете помочь нам и сами, — уверяет вампир и сдвигается так, чтобы оказаться рядом с открытой дверью пустой палаты, что располагалась напротив той, где сейчас рожала Аделаида.       Медсестра, может, слишком уставшая после смены, а может, так действует «шарм вампиров», о котором она читала в интернете, но женщина, как заворожённая, следует за Элайджей. Майклсон же, крепко держа ее за руку, заводит их в темное пустое помещение первыми. Стоило им троим оказаться в пределах палаты, как вампир в следующую же секунду прикрывает дверь, тем изолировав их от всех остальных.       — Вам не стоит пугаться, — тем же размеренным, уговаривающим тоном продолжает говорить первородный, заметив испуг женщины. — Вы просто поделитесь с нами небольшим количеством крови и мирно пойдете домой.       После слов Элайджи Стайлз уже точно уверена в использовании тем внушения. Она, не вмешиваясь и боясь испортить момент, молча наблюдает за происходящим. Майклсон, будто чуя, что где лежит, или зная это наперед, уверенно подходит к специальной медицинской тумбе и достает оттуда иглу и систему для капельницы. Орудуя, как профессиональный врач, первородный прокалывает иглой вену смирно стоявшей мисс Дешан и, подсоединив к ней короткую пластмассовую трубку, другой ее конец протягивает Стилински.       Она не заставила себя ждать. Да, она представляла себе всё иначе и уж точно не собиралась начинать с «живой» крови, но и упираться сейчас не видела смысла. Под пристальным, ожидающим взглядом мужчины она подносит трубку к губам, чтобы потянуть уже появившуюся в ней красную жидкость. Половина глотка, не больше, и Элайджа уже вынимает систему из вены медсестры, не менее профессионально обрабатывая маленький прокол и выставляя женщину из палаты.       Майклсон наверняка что-то еще внушил невольному донору напоследок, но сейчас Стайлз не до этого. Каким-то магическим образом, не иначе, вся кровь из короткой трубки исчезает. А она сосредоточена на вкусовых ощущениях. Зная кровь на вкус, Стилински закономерно не ждала приятных ощущений, наоборот, готовилась заставлять себя проглотить солоноватую жидкость. Она ошиблась. Вкус на удивление оказался более чем хорошим, и она определенно хотела еще.       — Ты должна надеть кулон, — произносит Элайджа, отвлекая ее от анализа собственных ощущений и, отбирая бесполезные теперь вещи, метким броском отправляет их в мусор.       — Теперь так будет каждый раз? — спрашивает она, повинуясь чужим словам и надевая цепочку кулона на шею. Продолжая чувствовать знакомую магию в зачарованной вещи, свою собственную силу, бывшая ведьма готова поклясться, что все еще при желании может забрать эту силу себе. Но этого не может быть, а с фантомными ощущениями она разберется позже.       — Уверен, будет только лучше, — тихо говорит первородный, оказываясь очень близко, — я сделаю всё возможное, чтобы ты не пожалела о сделанном выборе, Мечислава.       Голос Элайджи опускается до интимного шепота, и Стайлз не удивляется, когда в следующее мгновение ее целуют.       Соприкосновение губ, запах, что она, казалось, может разобрать на мельчайшие составляющие, ощущение кожи под ее подушечками пальцев — ничто из этого не может сравниться с теми чувствами, что топят ее хлеще, чем недавно Селест. Она раньше думала, что любит Майклсона? Сейчас Стилински хотела одновременно поглотить и раствориться в Элайдже без остатка. Целовать его следующую вечность, не прерываясь, ведь для нее теперь воздух отнюдь не жизненно важен.       Чувствовать собственное, накрывающее ко всем прочим ощущениям возбуждение, что перекликалось с чужим, нотки которого она четко ощущала во все больше окутывающем ее аромате первородного, было волнующе. Предвкушение того, что за этим последует, буквально заставляет ее прикусить чужую губу. Тихий рык в ответ на ее действия отдается вибрацией в груди, к которой она прижата, и передается ей. До теплой тяжести внизу живота захотелось повторить это, получить еще большую отдачу. Она желает больше, глубже, сильнее. Всего и сразу, здесь и сейчас.       И только открывшаяся дверь в палату прерывает их. Стайлз до боли не хотела отрываться от Элайджи, переставать чувствовать его руку, забравшуюся ей под толстовку и расположившуюся у нее между лопаток. Но…       — Потом продолжите, — нетерпеливо произносит Клаус, бесцеремонно врываясь в их момент. — Аделаида хочет вас видеть.       И уходит, не желая дожидаться их реакции.       — Мы обязательно продолжим, — тихо уверяет ее или себя Майклсон, продолжая прижимать Стайлз к себе, но перестав целовать.       Им требуется еще не меньше пяти минут, чтобы окончательно оторваться друг от друга и пройти в палату напротив.       Аделаида выглядит усталой, но счастливой, в отличие от Клауса. Тот явно не рад был их здесь видеть и не скрывал этого. В специальных кюветах у дальней стены, тихо попискивая, возились младенцы. Розовое и голубое одеяльца четко указывали на пол новорожденных.       — А вот и мои крестники, — в предвкушении произносит Стайлз, делая шаг к детям, но взглянуть на них поближе ей не дает вставший на пути гибрид.       — Клаус, — с предупреждением в тоне произносит Ида, выразительно вздёрнув брови, смотря на мужчину, что неторопливо, но всё же отходит в сторону, давая Стилински дорогу.       — Я все еще против подпускать ее к детям, — раздраженно произносит гибрид, и Стайлз не только прекрасно слышит его, но и ощущает прожигающий взгляд на своем затылке, когда наконец склоняется, чтобы взглянуть на маленькие красные и в недовольстве сморщенные личики новорождённых. Рядом появляется Элайджа, и, к ее удивлению, с куда меньшим, чем она, интересом разглядывая племянников.       — И как хорошо, что это не тебе решать, — фыркает в не меньшем недовольстве на слова первородного Аделаида, — сходи лучше организуй нашу выписку.       — Она была опасна и в переходном состоянии, а сейчас, только обратившись… — явно не в первый раз начинает свою возмущенную тираду Клаус.       — И брата захвати, — тон подруги отдаёт приказом, но гибрид, на удивление, Стилински, в ответ только тяжко вздыхает.       — Мы быстро, — шепчет ей стоявший рядом Элайджа, пытаясь ее то ли успокоить, то ли ободрить.       — Не торопитесь, — отвечает Стайлз, прекрасно понимая, что Ида не просто так отсылает Майклсонов, — я справлюсь.       И она действительно справится. Жажда чем-то неуловимо напоминала ей пустоту, которую она долгие годы терпела, не смея заполнять ее магией. Почти десять лет Стилински стойко переносила это ощущение, имея под рукой мамины вещи, наполненные такой соблазнительной магией, и не позволила себе даже подумать о том, чтобы поглотить последние все еще живые воспоминания о Клаудии. Потом появилось еще больше соблазнов в виде оборотней, но она продолжала терпеть, хоть и больше в силу привычки. Так что пару часов без крови она точно как-нибудь справится.       — Что случилось? — спрашивает Стайлз, посчитав, что первородные ушли достаточно далеко.       — Ну дай-ка подумать, — демонстративно потирая подбородок, протягивает Ида, и она начинает предполагать, что сейчас услышит, и оказывается права, — мою лучшую подругу утопили в нашей ванной практически у меня на глазах. Благо та приняла перед этим кровь вампира и умерла не до конца. Я переволновалась, родила раньше срока, а теперь нахожусь там, где не хотела бы задерживаться ни на минуту… А так знаешь, не случилось ничего такого, о чем следовало бы волноваться.       — Прости, — говорит Стилински, действительно ощущая свою вину во всём произошедшем, и получает резкий и болезненный удар по руке.       — Не смей, — теперь уже ей приказывает Аделаида, строго указывая на нее пальцем, — во всем этом нет твоей вины. И мы разберемся с тем, кто все это натворил, как только я покину стены этой… палаты, и мы вернемся домой.       — Насчет этого… — осторожно потирая место удара, произносит Стайлз, — думаю, Клаус в чем-то прав… Я, конечно, не собираюсь причинять вам вреда, — поспешно продолжает она, видя, как нахмурилась на ее слова подруга, — но все же думаю, что мне стоит вначале привыкнуть к своему состоянию… И та ведьма, Селест, я успела связать нас узами… Она должна была умереть вместе со мной.       — Ладно, — все еще хмуро смотря на нее, соглашается Ида, — приходи в себя, не торопись, а я пока проверю, окончательно ли успокоилась эта… Селест… И узнаю, кто еще с ней работал…       Услышав знакомые торопливые шаги, что раздаются всё ближе, Стилински никак не комментирует слова подруги.       — …Но не надейся так легко отделаться от меня и своих крестников, — продолжает тем временем Аделаида.       — Все мы можем собираться домой, — с этими словами в палату возвращается Клаус, а Элайджа остается стоять в дверях, явно намекая, что им пора.       — Стайлз, позвони, расскажи Элис, — просит Ида, понимая, что они собираются уходить, — в спешке я забыла свой телефон дома.       Заверив подругу, что всё сделает, Стилински вслед за своим вампиром покидает палату. Майклсон, подхватив ее под руку, уверенно ведет их к машине. По дороге она, как и просила ее Аделаида, успела не только дозвониться до Элис, но и рассказать ей о случившемся и даже успокоить женщину, сказав, что всё уже закончилось.

***

      На улице царит ночь, хотя по ощущениям скоро должен наступить рассвет.       — Ты не против, если я поживу в твоей квартире какое-то время? — разместившись на пассажирском сидении и пристегнувшись, осторожно спрашивает Стайлз у занявшего водительское сиденье Элайджи.       — Столько, сколько ты захочешь, — взяв ее руку в свою и поднеся их к губам, отвечает первородный. Давно привычный поцелуй, в котором мужчина прижимается к запястью, в этот раз становится совершенно ошеломляющим.       Новые ощущения и чувства так затопили девушку, что она молчит всю дорогу до квартиры Майклсона. Вампир тоже не торопится заводить разговор, хотя того не может не интересовать, почему она решила к нему переехать и надолго ли.       — Ты хочешь что-то обсудить, — не вопрос, констатация, которая показывает, как хорошо ее знают. Элайджа произносит это, стоило им только оказаться в его гостиной.       — Многое, — признается Стайлз, смотря, как в огромные панорамные окна начинает проникать свет утреннего солнца. Первородный дает ей время собраться с мыслями и не торопит. А она наконец находит в себе силы начать. — Я давно размышляла… Думала… Хотела… Короче, мое превращение не совсем спонтанное решение…       — Ты?.. — всё же не выдерживая, с неким подозрением произносит Элайджа.       — Нет! Я этого не планировала! Точно не так, — уверяет Стилински, бросив беглый взгляд на нахмурившегося мужчину, и вновь возвращает его к окнам. — Я думала просить… тебя об этом. Но была не уверена, что ты согласишься…       — Я бы не смог, — слишком близко к ней произносит первородный, как-то бесшумно оказавшись у нее за спиной. Обняв, мужчина прижимает ее к своей груди, прежде чем продолжить: — Дать тебе крови, да, возможно… Но допустить, чтобы ты умерла… Или хуже того, убить тебя… Никогда, Мечислава. Я бы не позволил этого.       — Поэтому я молчала о своих мыслях и желании, — тихо замечает она и, сжав руки Элайджи, удерживающие ее, продолжает: — И отчасти рада, что это случилось… Так. Я бы тоже не смогла сделать это… Не сама. Но это еще не всё, что меня волновало всё это время…       Признаваться в своих сокровенных мыслях и озвучивать их всё ещё сложно. Куда сложнее, чем недавно признаться в любви, но она должна. Должна озвучить всё, что было у неё на душе, чтобы двигаться дальше уже без этого груза.       — Ты сомневалась во мне, в моих чувствах к тебе, — с обречённой уверенностью говорит Майклсон, уловив паузу в её речи.       — Что?! Нет! То есть не совсем, — частит она, чувствуя, как такие ясные и стройные мысли в ее голове после прозвучавшего ускоряются. — Я знала, что ты любишь меня — меня, в смысле, ведьму, и опасалась того… как ты воспримешь меня — вампира…       Она не успевает толком договорить, как Элайджа, отпустив ее на миг из объятий, поворачивает к себе лицом, чтобы заглянуть в глаза. Стайлз видит чужую боль и ощущает, как ее собственное легкое сомнение превращается в беспросветное отчаяние.       — Мне плевать… — вкрадчиво произносит Майклсон, — кто ты, ведьма, вампир, человек. Я люблю Мечиславу, кем бы она ни была и как бы себя ни звала. И просто хочу, чтобы и она любила меня…       — Я люблю тебя, — перебивает Стилински и смотрит в прищурившиеся глаза напротив. Отчаяние отступило, но сомнения все еще с ней, только надежда, горя все ярче, перекрывает собой все.       — Мне слышится в твоих словах какое-то «но», — тем же вкрадчивым тоном продолжает Элайджа.       — Но есть еще одна тема, которую стоит прояснить, — наморщив нос, произносит Стайлз.       — И эта тема?..       — Дети…       Дети, о которых после появления племянников может задуматься первородный. И захотеть собственных. Может спросить ее о том ритуале, что сделал их появление возможным. И ей придется о нем рассказать.       — Что не так с детьми? — в недоумении от поворота разговора спрашивает Майклсон. — Врачи сказали, что они в порядке, и, думаю, их родители смогут позаботиться обо всем остальном…       — Я не про этих детей, — осторожно продолжает Стилински, — а про наших… детей…       — Наших? — повторяет за ней первородный, и она вновь видит то, что сегодня узрела от него впервые — панику.       — Гипотетических! — спеша пояснить свои слова, повышает голос Стайлз. — О наших гипотетических детях! О возможных! Не существующих.       — Ты хочешь детей? — куда спокойнее, но все еще полным сомнений и беспокойства тоном уточняет Элайджа.       — Нет! — тут же отказывается от такой перспективы Стилински и куда более осторожно спрашивает: — А ты? — и по привычке начав частить: — То есть я не против детей в принципе… когда-нибудь… потом… Не сейчас… Прости.       — Мечислава, я люблю тебя, — дождавшись, когда иссякнет поток слов, и обхватив ее лицо руками, чтобы приподнять его, произносит первородный. — Хочешь детей? Давай заведём. Не хочешь? Прекрасно. Я согласен на всё, что ты захочешь. Просто будь со мной…       Стайлз видит, как по мере произнесения этих слов лицо Элайджи светлеет и становится всё более умиротворённым, если не сказать счастливым. Она рада, что высказалась, прояснила ситуацию… И, кажется, ее поняли правильно.       — Сейчас я хочу научиться быть вампиром, — медленно, с расстановкой проговаривает она, — и чтобы твой брат не бурчал, когда я подхожу к своим крестникам.       — Я научу тебя быть вампиром, — уверяет в ответ первородный, — а на Никлауса просто не обращай внимания.       Она не успевает хоть как-то возразить на последнее предложение, ее затыкают поцелуем. И больше нет того, кто мог бы их прервать.