Интерлюдия Элайджа

      Он думал…       Нет, был уверен, что привык к смерти в любых ее проявлениях. Многие сотни лет встречался с ней и был готов столкнуться вновь в любой момент.       Как же он ошибался.       Та смерть, которую он клялся предотвратить любой ценой… Та, что допустил, несмотря на все клятвы самому же себе, показала ему всю его глупость. Глупость, за которую он будет винить себя всю следующую вечность и вечность же благодарить за то, что всё обернулось так, как обернулось.       Кладбище Лафайет мало пострадало от бедствий, недавно постигших город. С буйства магии прошло всего несколько дней, а как много изменилось. Для него и вовсе весь мир перевернулся, встал с ног на голову… Но сейчас казалось, что просто всё встало на свои места.       Только боль, которая коснулась его души всего лишь на короткое мгновение, то мгновение, в которое он думал, что потерял Мечиславу навсегда, осталась с ним. Она уйдёт, Элайджа знает это. Не до конца, притупится, осядет где-то на дне его души, погребенная другими чувствами и событиями в его бесконечной жизни, но никогда не исчезнет полностью, это он тоже знает.       Таково проклятье вампиризма — вечно помнить и чувствовать, как будто это было вчера. Пусть их разум гибок и может «забыть» то, что его владелец не хочет помнить, но он все равно бережно сохранит все крупицы памяти и вернет их при случае, удобном или не очень. Как это было недавно с воспоминаниями о смерти Татьи. Смерти от его собственных клыков. Да, он давно отпустил чувства к этой погребенной веками любви, а ставшее вдруг очень ярким воспоминание заставило лишь сильнее беспокоиться о жизни его тогда все еще смертной девушки.       Но Майклсон редко позволял себе такую слабость, как «забывать». Даже наоборот, на протяжении веков вёл дневники, чтобы упорядочить мысли, глубже познать собственные ощущения и мысли, воспоминания. Всё ради того, чтобы однажды они не обернулись против него.       Пусть чужие действия удалось развернуть в своеобразное благо, но он не намеревался прощать злой умысел. Будь это всё направлено только против него или его брата, можно было закрыть на это глаза. Записать очередной должок за ведьмами, поставить зарубку в памяти и оставить до «лучших времён». Но они коснулись того, что сам Элайджа не смел трогать, бездумно и безжалостно сломали то, что он сам намеревался холить и лелеять.       Жизнь Мечиславы.       Имя Селест из уст любимой сказало ему о слишком многом. Он не был монахом на протяжении жизни, не стремился к этому и имел немало связей с женщинами. Не редко его бывшие возлюбленные обращались против него или его семьи. Но ни одна из них еще ни разу не доходила до того, чтобы восстать из мёртвых ради мести ему. После слов Мечиславы Элайдже и думать не нужно было, кто стоит за всем этим. Ответ был очевиден.       Ведьмы Нового Орлеана посмели осквернить то, о чем не имели права даже думать. И они заплатят за это.       Застыв в проулке между склепами, Майклсон с безразличием наблюдал за тем, как проводили обряд погребения. Тела двух достаточно молодых ведьм, закутанных в саван, окуривали специальными травами. Специфический аромат забивал нос и заставлял морщиться, хотелось чихать, но Элайджа привык и не к таким… обстоятельствам.       Собравшиеся вокруг тел ведьмы и колдуны рыдали, но Майклсон не ощущал подлинной скорби или горя, что имели свой собственный тонкий аромат. Но даже если бы и ощутил, это вряд ли бы его тронуло. Уж точно не сейчас.       — Смотрю, ведьмы всё так же глупы и недальновидны, — хмыкает появившийся рядом брат, — даже не подумали ограничить нам доступ.       — Мы были слишком снисходительны, — веско замечает Элайджа, — пора это исправить.       — Ты хотел сказать, что ты был слишком снисходителен. Но замеченный мной кордон вокруг кладбища намекает, что больше ведьмы не получат твоей милости, брат, — в явном предвкушении произносит Никлаус. — Позволишь поучаствовать?       — Нет, — на удивление даже для себя резко возражает он, но что-то внутри требует от него сделать всё самому, — это мое дело.       — Но ты же пригласил «друзей» поучаствовать, — настороженно возражает Клаус.       — Они тоже не будут участвовать и здесь лишь для того, чтобы никто не ушел… от ответственности, — отстраненно отвечает на претензию Элайджа.       Позвать «друзей», как назвал брат его людей, было вынужденной мерой. Обострять так и незакрытый конфликт с Марселем, как и возобновлять его с оборотнями, наполняя город еще большим количеством вампиров, не входило в планы первородного. Преданные лично ему, обращенные лично им, не имеющие никаких лишних амбиций или интересов, как те же так и недобитые им «Неясыти», эти вампиры прибыли в Новый Орлеан по одному его слову. Они уйдут так же, как и пришли, выполнив одну единственную цель — не дать провинившимся перед ним ведьмам сбежать.       — Ты решил дать им проститься? — заметив то, что он медлит, спрашивает гибрид, недовольный, что ему не дали поучаствовать в «веселье».       — Я привык уважать чужие традиции, — отстраненно наблюдая за заканчивающими рыдать ведьмами, напоминает Элайджа. Но и ждать первородному поднадоело. Чужая притворная скорбь на фоне собственных эмоций кажется ему дурной насмешкой, издевательством. И в нем остается всё меньше желания и сил это терпеть.       Он выходит вперёд.       Делает всего пару шагов, чтобы увлеченные своим горем женщины и мужчины заметили его. Нет, они определенно уловили его присутствие и раньше, но сейчас он показал себя намеренно, привлекая чужое внимание. Обозначая свое присутствие.       — Что ты забыл здесь, вампир? Тебе не место на священной земле! — выступает старейшая из ведьм, Агнес, кажется.       Элайджа чувствует исходящий от женщины страх, животный, неконтролируемый, вкусный. Громкие слова и претензии — всего лишь защитная реакция, не больше. Ведьма знает, что обречена, и это только подстегивает охватывающий ее всё больше ужас. Майклсон не хотел этим наслаждаться, давно отучил себя от этих хищнических порывов. Но сейчас ему это было нужно, нужно, чтобы утопить поглубже собственный страх, вину и… злость. Впрочем, последней он скоро найдет применение получше.       — А разве убийство… моей девушки не было вашим приглашением? — несмотря на отстраненную маску, которую он привычно нацепил на себя, сарказм все равно четко слышно в его тоне. — Как я мог проигнорировать подобную настойчивость?       Больше женщина ничего сказать не успевает. Стоило голове старейшины отделиться от ее же тела, как остальные ведьмы приходят в движение. Часть предсказуемо скрывается за слепками и, возможно, попытается сбежать, желая сохранить свою жизнь, не зря же он приказал окружить кладбище. Другие пытаются причинить ему вред магией. Он чувствует воздействие чар и вредоносной силы на себя, но это нисколько не мешает ему убивать. Свернутые шеи, вырванные сердца, оторванные головы… И остальные части тел — всё, что позволит ему быстро и эффективно вывести ведьм из строя. Главное — не поддаваться мстительному желанию крови и не пойти убивать всех в этом городе.       Чтобы ни хотели сделать с ним с помощью магии, это не удается, по крайней мере, он не ощущает на себе никаких последствий. Когда последняя из оставшихся ведьм находит свой конец от его руки, Элайджа не чувствует никакого удовлетворения или другой иной эмоции, которую даже условно может назвать положительной. Только пустота и странное ощущение правильности выбранного пути.       — Как безжалостно, брат, — в мертвой тишине, воцарившейся на кладбище, произносит Клаус, — мне нравится.       Нотки удовлетворения в чужом тоне, того, которого он сам хотел достичь этим актом насилия и не смог, больно режут слух. Младший брат с несвойственной для него послушностью действительно не тронул ни одной ведьмы, даже не преградил путь убегающим. И он думает, не поблагодарить ли его за это, но вместо этого говорит:       — Ни Мечислава, ни Аделаида не должны узнать об этом, — не приказ, скорее несбыточная мечта, понимает Элайджа, смотря на разбросанные в хаотичном беспорядке части и тела мертвых ведьм.       — Об этом стоило подумать до того, как извести под корень один из ковенов Нового Орлеана, — без привычной усмешки, вполне деловито замечает в ответ Клаус.       — Сожжем здесь всё, — не позволив даже мускулу дрогнуть на своем лице, произносит первородный вампир, зная, что огонь уничтожит большинство улик, а возможно, и тел. Он не боится правосудия, просто не любит оставлять после себя бардак.

***

      Уже через час кладбище Лафайет полыхает нестерпимым алым пламенем, к нему с воем сирен стекаются несколько пожарных расчётов, парамедики, полиция и просто зеваки. Элайджа, убедившись, что ни одна ведьма не сумела выбраться со «священной земли», отсылает своих людей обратно. Многие, он видит, рады поскорее покинуть проблемный город, и не собирается их в этом винить и уж тем более останавливать. Слава Нового Орлеана неоднозначна и правление Марселя в последний год не слишком пошло ему на пользу.       Но, конечно, не стоит во всем этом винить одного лишь Жерара.       В прошлом Майклсоны многие десятилетия правили этим городом практически единолично, и как ни прискорбно было Элайдже думать об этом, но эта строчка в истории не делает Новый Орлеан привлекательнее. Засилье ведьм, оборотни, что появились здесь раньше самого города, вольница вампиров, устроенная Марселем, — это всё скорее отталкивает, чем делает его интересным.       Мысли о городе в голове Элайджи, пока он наблюдает за работой пожарных, всё больше скатываются к более привычной и, чего уж там, волнующей его теме — Мечиславе. Как она воспримет его поступок? Как отнесется к фактической бойне, устроенной им для ведьм, большинство из которых такие же молодые девушки, как и она?       Он полюбил ее так, как и сам от себя не ожидал. Века жизни, десятки «возлюбленных» и их смертей не сумели подготовить его ко всему этому. Первородный вампир всё ещё ощущал боль потери… Страх не увидеть Мечиславу живой. Ужас, что ему от любимой девушки останутся лишь воспоминания. Да и всепоглощающая вина, что допустил, позволил, не уберег, продолжала терзать остатки сердца.       А теперь ко всему прочему в его душе поселилось сомнение. Едкое чувство буквально взяло его за горло. Останется ли Мечислава с ним после случившегося? Да, она сказала, что любит. В порыве чувств, во всплеске эмоций, что впервые мгновения после смерти бьют через край. Но достаточно ли сильно это чувство? Выстоит ли оно после того, как она узнает о его сегодняшних действиях? А она узнает. Элайджа хорошо изучил ее и понимал, что это лишь вопрос времени. Не посчитает ли их излишне жестокими? Примет ли то, что он не мог поступить иначе? Не мог оставить никого в живых? Что они все это заслужили?       И что он будет делать, если ответ на все многочисленные вопросы, что сейчас теснились в его голове, будет «нет»?