Просто... Не двигайся

      Очередные брожения и потасовки в городе, вполне ожидаемые и даже запоздалые после того, что случилось с ковеном французского квартала, обходили Иду стороной. И чего уж там, не сильно-то и волновали. Пусть хоть все вампиры, ведьмы и оборотни города друг друга перебьют, лишь бы к ней и ее близким не лезли, она в их сторону и не посмотрит.       Дети уверенно росли и развивались в соответствии с тем, как было написано в книгах, и тем, что говорили врачи. Стайлз наконец вернулась домой, пусть порой еще иногда и оставалась ночевать в квартире Элайджи. Но Ида прекрасно понимала, что перманентный ор пары малышей кого угодно может изгнать. Одно то, что Стилински регулярно возвращалась в свою комнату, было показательным. В присутствии подруги ей было гораздо легче.       Что беспокоило Аделаиду, точнее, кто на самом деле беспокоил ее, так это Клаус.       Гибрид был все так же мил и предупредителен, что и во время ее беременности. Хотя и не должен был быть таким. Она выполнила свою функцию «инкубатора» и думала, что все внимание мужчины переключится на детей. Не зря же все время он все разговоры сводил к ним. И отчасти это так и было. Майклсон практически сутки напролет проводил с двойняшками, но и про нее не забывал. Словно взяв на себя обязанность следить и за ней тоже.       Это раздражало. Не такого внимания ведьма хотела от первородного. Нет, взаимности на свою влюблённость она тоже не ждала. Она и сама не могла осознать, что именно ей от него нужно. И чем больше времени проходило, тем меньше Ида понимала собственные ожидания и чувства.       Хотелось любви, нормальной семьи, насколько она вообще может быть нормальной в ее случае, опоры. Она не понимала мотивов Клауса, помимо детей, возиться ещё и с ней, а потому не доверяла.       Недоверие угнетало Аделаиду, как и неопределённость того, что было между ними. Нет, она помнила про их совместных детей, про них сложно было забыть. Но гибрида было слишком много в ее жизни, даже с учетом этого. И с этим тоже стоило что-то делать. Вот только сейчас у нее были другие проблемы.       Сегодня было двадцать второе марта, день равноденствия, ровно год, как она провела ритуал, позволивший ей зачать. И из зеркала на нее смотрела она, та, какой была год назад. Ни растяжек от беременности, ни налитой молоком груди, ни слегка раздавшихся вширь бедер — ничего этого не было. Только отросшие волосы остались той же длины, хотя бы косвенно указывали на прошедшее время. Всё это изменилось меньше чем за ночь. Будь здесь с ней только Стайлз, ей бы и объяснять ничего не пришлось, но первородные точно заметят резкие перемены и заинтересуются. Но должна ли она им что-то объяснять? А скрывать изменения бессмысленно, ей банально было больше нечем кормить детей.       — Аделаида? — голос Клауса из-за двери вроде спокоен, но чудится ей в нем беспокойство. И это Иде не нравится. Она не хочет обманываться, принимать желаемое за действительное. Воображать, что чужое волнение о ней настоящее и искреннее и значит что-то большее, чем простая вежливость. — С тобой всё хорошо? Дети скоро проснутся… голодные. А ты еще сама не завтракала.       Раздражение вскипает в ней, как норовившее убежать молоко. Всякий раз, когда гибрид доводил ее до того, чтобы схватиться за палочку, у него на руках был ребенок. И у нее рука не поднималась проклясть мужчину в этот момент, как бы он ни напрашивался.       — Любовь моя? — не дождавшись от нее ответа, куда тише зовет Клаус, своим тоном заставляя сердце замереть на мгновение.       Нет, нужно решить этот вопрос раз и навсегда. Да или нет! Гриффиндорка она в конце концов или кто?       — Сейчас! — отзывается Аделаида и укрывает свое вернувшееся к «исходному» состоянию тело халатом. Приняв решение, ведьма делает пару шагов и резко открывает дверь ванной. Гибрид застыл в ожидании практически сразу за ней. Меньше ярда отделяет их друг от друга. Она прекрасно видит его изучающий взгляд, словно сканирующий ее лицо. И глаза Клауса отражают то беспокойство, что она расслышала в его голосе.       — Аделаида? — тоже заметив что-то в ее взгляде или поняв это по выражению лица, вопросительно произносит Клаус.       Ей надо просто сделать это, она узнает, собственное ли воображение играет с ней, или всё действительно так, как... она думает, и всё встанет на свои места. Или только больше всё усложнит? Нет, не думать об этом!       — Просто… Не двигайся, — сделав шаг к первородному, тихо просит Ида. Она старательно отводит взгляд от губ мужчины, хотя кажется, что глаза сами опускаются ниже, не желая смотреть на нахмуренный взгляд Клауса. Майклсон то ли прислушался к ее просьбе, то ли ему было любопытно, что же она собралась делать, но он не двигается, просто стоит и ждёт.       Соприкосновение их губ получается неловким, еще хуже, чем тогда, когда она собиралась поцеловать его в щёку из благодарности и промахнулась. И ни в какое сравнение не идёт с теми поцелуями, что она помнит по ночи ритуала. Гибрид просто застыл статуей самому себе и позволял ей прикасаться к своим губам. Ида не знает, сколько стоит так, прижавшись к чужому рту своим. Кажется, что уже целую вечность.       Ответа нет.       И всё внутри нее обрывается. Глупая надежда, не менее глупые мечты, собственные наивные представления о взаимности осыпаются прахом в ее душе. Сердце словно сковывает в своей хватке гигантская ледяная рука, и она нестерпимо хочет провалиться под землю.       Поняв, что стоять так и дальше — это уже верх идиотизма, Аделаида отстраняется, чтобы увидеть в глазах напротив удивление. Сейчас самое время сказать что-нибудь, хоть что-то. Но в голове гулкая пустота. Надо свести всё в шутку! Но как? Она не готова о таком шутить, не в тот момент, когда ее сердце рассыпается на метафорические осколки.       Хныканье из детской прерывает оглушительную тишину, что наступила в коридоре после ее поступка. Она никогда не думала, что сможет обрадоваться детскому плачу.       — Дети! — произносит Ида очевидное, чтобы хоть что-то произнести. — Наверное, голодны! Пойду приготовлю смесь. Присмотришь за ними?       И, не дожидаясь ответа или хотя бы того, что Клаус отомрёт, она стремительно покидает второй этаж, практически сбегая на кухню.       Здесь она может спокойно выдохнуть, хотя плачь со второго этажа не дает ей медлить, побуждая делать именно то, под предлогом чего спустилась. Для двоих детей молока у нее всегда было маловато, и малышей с каждым днем всё больше приходилось докармливать смесью, так что ее приготовление Аделаиде было не в новинку. Но, буквально уйдя от проблемы, она не могла так просто выкинуть ее из головы.       Она никогда не бывала в таких ситуациях и банально не знала, что теперь делать. Да, наивно с ее стороны было рассчитывать на взаимность, но, вспоминая свою первую любовь… Хотя, скорее уж влюблённость. Но, вспоминая о том болезненном опыте, она не желала оставлять всё в таком подвешенном состоянии.       Конечно, сомнительно, что древний гибрид вдруг возьмёт и внезапно скоропостижно скончается. Но одного невысказанного вслух вовремя чувства ей было вполне достаточно. Пусть она и успела смириться и отпустить те чувства и ту ситуацию. Да и Седрик уже давно не приходит к ней во снах с укоряющим взглядом. И умом она понимала, что не мог он ни винить ее в своей смерти, ни сокрушаться ее молчанию — не таким Диггори был человеком. Это собственные мысли и совесть мучали ее когда-то, а отнюдь не добрый и милый хаффлпаффец. В такого насквозь положительного парня, каким тот был на самом деле, легко было влюбиться, особенно в четырнадцать-то лет. Еще проще было любить его издалека и вздыхать по нему. В том возрасте ей и не нужно было больше, да и что бывает это больше, она тогда и не догадывалась. Уже гораздо позже, когда смирилась со смертью Седрика, тогда еще Гарриет осознала упущенную возможность… И пожалела о ней. Поцелуй она Диггори, признайся ему, пусть даже хаффлпаффец и не ответил бы ей взаимностью, но, может быть, это что-то да изменило в их судьбе.       Неудачная первая влюбленность потянула за собой еще более неудачную и, что уж там, куда более неоднозначную вторую. Влюбиться в собственного крестного — это странно даже для нее, такой «ненормальной уродки», как любил обзывать ее кузен. Правда, и влюбилась-то она не совсем в Сириуса, а в воспоминания о нем. В воспоминание, которого она и видеть не должна была. Но когда что-то подобное ее останавливало? Сириус в молодости, будучи школьником, был очень красив, и его красота в тот момент практически затмила для нее отвратительный поступок Блэка в отношении Снейпа. Глупо любить и мечтать о мираже, парне, что сгинул давным-давно в застенках Азкабана, да ещё и наверняка даже не взглянувшего бы на нее, доведись им встретиться в реальности. Только даже осознание глупости собственных поступков редко ее удерживало от них.       Горькие мысли не мешают Иде приготовить две бутылочки смеси, зато помогают смириться с чужим безразличием. Неудача на любовном фронте? Велика беда. Это точно не самое худшее, что с ней случалось. А после фиаско с тем же Кормаком Маклаггеном, который через нее пытался пробраться в сборную факультета по квиддичу, она вообще должна была разучиться нервничать по такому дурацкому поводу.       — Тони, как и всегда, проснулся первым, — произносит Клаус, спустившись с сыном на первый этаж и заходя на кухню. И слышит Аделаида чрезмерную осторожность в чужом тоне.       — Прекрасно, вот его бутылочка, а я пойду покормлю Лили, — поставив одну бутылочку с готовой детской смесью на стол перед гибридом, Ида, взяв вторую, спешит на второй этаж в детскую.       Она, конечно, решила принять случившееся, точнее, не случившееся, переступить и идти дальше, но не сейчас. Да, определённо, не сейчас. Ей нужно ещё немного времени, совсем чуть-чуть.

***

      Весь день Аделаида практически бегала от Майклсона. Тот не пытался прижать ее к стенке или задать вопрос в лоб о том, что это было, и отчасти она испытывала к нему за это благодарность. Но только отчасти. Раздражение и недовольство все же в ней преобладали. Обидно, когда тебе не отвечают взаимностью. Но она это переживает. И вида не покажет, как ей на самом деле больно.       Вот только, зациклившись на том, чтобы избегать гибрида, она совсем упустила его из вида. И застать мужчину в своей собственной спальне, куда Клаус практически не заходил с рождения малышей, было неожиданно.       Уложив детей на ночной сон, Ида и сама собиралась лечь, но, увидев Никлауса, развалившегося на ее кровати, застыла в дверях, не решаясь сделать шаг в комнату. Правда, недолго.       — Что ты здесь делаешь? — после напряжённого дня она меньше всего сейчас хотела видеть Клауса в своей комнате, тем более в постели, да еще и в ботинках. Пусть даже она сама и стала виновницей своего раздражения. К тому же гибрид в последние месяцы практически всё время проводил возле детей, здесь ему делать было точно нечего.       — По-моему, это очевидно, любовь моя, — только и разводит руками Клаус, словно акцентируя свое положение на ее кровати. — Пришло время разговора, вопросов и ответов.       Всё же зря она надеялась, что утренний инцидент останется просто неудачным эпизодом в памяти. Смотря, как гибрид одним движением поднимается и идет в ее направлении, замечает и плавность его движений. Будто хищник, загоняющий жертву. Но она никогда не была жертвой! И не станет! Гордо задрав подбородок повыше, ждёт дальнейших действий Клауса.       — Начнём с того… — остановившись слишком близко и практически нависая над ней, тихим, почти интимным тоном мужчина спрашивает совершенно не то, что она ожидала в такой ситуации, — …что не так с твоим молоком?       Заданный в лоб вопрос заставляет ее скрестить руки на груди. Она чувствует необходимость хотя бы так прикрыться от чужого прожигающего взгляда. Пусть у нее в гардеробе все еще преобладают «беременные» платья, хорошо скрывающие любые изменения в фигуре, и как раз одно из них сейчас на ней, только это не помогает ей в данный момент чувствовать себя комфортнее.       — Кончилось, — скорее машинально огрызается она, не зная, как по-другому ответить на поставленный вопрос и уж тем более уйти от него.       — Ты неважно себя чувствуешь? — нахмурившись, уточняет Клаус, разглядывая ее куда пристальнее, чем Аделаиде бы того хотелось. И на этом гибрид не останавливается. Подняв руку, он проводит пальцами по ее щеке, продолжая: — И резко похудела…       — Это всё не твое дело, — вкрадчиво произносит она, перехватывая чужую руку возле своего лица.       — Как раз таки мое, ведьмочка, — ухмыляется мужчина знакомой раздражающей улыбочкой и разворачивает свою руку так, чтобы переплести их пальцы. В мгновение ока ее рука оказывается в своеобразном мягком капкане. И кажется ей, что Клаус в этот момент стал к ней еще ближе, а следующие его слова выводят ее раздражение на новый, до этого незнакомый уровень: — Всё, что касается тебя, мое дело, запомни это, дорогуша. Ведь ты моя. Пока ты вынашивала наших детей, я не трогал тебя, давал пространство. Но сегодня утром ты дала мне право…       — Ох, заткнись! О каком праве ты вообще говоришь? — позволяя раздражению выйти наружу, восклицает Ида и пытается вырвать руку и сделать шаг назад. Вот только позволять ей это никто не собирается.       — Право на это, — произносит Клаус свободной рукой, притискивая ее к себе за талию и… целуя?       Это совершенно не похоже на то соприкосновение губ, что было этим утром. Майклсон действует куда решительнее и искуснее, выдавая свой немалый опыт, куда больший, чем у нее. Аделаиде, по правде, и сравнить-то не с чем. Не вспоминать же слюнявого Кормака, Моргана его придуши, Маклаггена?       Колючая щетина трётся об щёки, а со стороны казавшиеся такими мягкими губы властно сминают её рот, заставляя его открыть. Ощущать вторжение чужого языка странно и странно не противно. Она и сама не знает, что пытается сделать, ответить на поцелуй или прекратить то, что с ней делают. Прижатая к ней мужская грудь, пусть и в мягкой на ощупь футболке, кажется стальной и только больше отвлекает ее внимание, заставляя голову наполняться незнакомым розовым сиропом. Тот, кажется, скоро польётся у неё из ушей и носа, так как рот занят, а глаза она прикрыла, поддавшись ощущениям.       Тело наполняется непривычной легкостью и словно готово вот-вот взлететь от переполняющих его чувств и эмоций, вызванных действиями гибрида. Так что, когда ее ноги и вправду отрываются от пола, Аделаида не обращает на это должного внимания. Зато, когда спины касается покрывало ее кровати, она вдруг осознает свое новое положение. И не только свое. Придавившего ее сверху к ее же собственной постели Клауса сложно… не осознать.       Гибрид, тем временем продолжая целовать куда более настойчиво и словно обещающе, начал избавляться от своей одежды. И первой его тело с треском рвущейся ткани покинула футболка. Ощущение тёплой кожи под ладонями отвлекает от того, что мужчина успел бесцеремонно задрать на ней платье практически до самой шеи. А, на миг оторвавшись от её губ, и вовсе сорвал его одним движением.       Привыкнув за последние месяцы обходиться без верхней части белья, что только мешала кормить детей, Ида не готова была оказаться перед Майклсоном в одно мгновение практически голой.       — Нет! Стоп! — протестует она, когда Клаус вновь наклоняется к ней, явно собираясь продолжить начатое. Машинально прикрывшись одной рукой, другой Аделаида упирается в чужую обнажённую грудь. Она единожды видела гибрида в столь откровенном виде ровно год назад во время ритуала, правда, в данный момент на нем все еще присутствуют штаны... Но она все же не упускает возможности изучить то, что стало открыто взгляду.       — Что не так? — без своей любимой ухмылки, вполне серьезно интересуется Майклсон, внимательно смотря на нее в ожидании ответа.       — Что ты делаешь? — отодвинув пошлые мысли подальше, Ида старается сосредоточиться на разговоре. — Для чего всё это? Утром ты не ответил на мой поцелуй, а сейчас… устроил… это. Что ты задумал?       — Как по мне, все ответы на твои вопросы вполне очевидны, любовь моя, — произносит Клаус, меняя свое положение и садясь на кровати, при этом перестав так откровенно нависать над ней. — Что до твоего поцелуя, ты сама сказала мне не двигаться…       — Ты издеваешься? — с прищуром смотря на мужчину, уточняет Аделаида, тот же, не скрываясь, прямо изучает её тело взглядом.       — Нет, — вроде бы искренне заверяет ее гибрид и серьезно продолжает: — И если мы решили поговорить откровенно… Что с твоим телом?       — Моим… телом?.. — эхом повторяет Ида, конечно, глупо было надеяться, что Клаус не спросит или не заметит. — А что с ним?       — Не играй со мной, ведьмочка, — вкрадчиво просит Майклсон, смещаясь так, чтобы вновь слегка нависнуть над ней. — Не в этом… У тебя пропало молоко, живот уменьшился… — Говоря это, гибрид наглядно ведет рукой вдоль ее тела от солнечного сплетения и ниже. — Бедра стали уже… Словно ты и не рожала не так давно. Это магия?       — Я не знаю, — смотря на руку, что зависла над единственной деталью одежды, что все еще была на ней, признается Аделаида. — Кажется, тот ритуал… Был рассчитан всего на год, и… Сегодня срок действия закончился?       — И ты… твоё тело вернулось в исходное состояние? — нахмурившись, уточняет Клаус.       — Скорее всего, — пожав плечом и с каждой минутой чувствуя себя в таком положении всё более некомфортно, подтверждает чужой вывод Ида.       — Зачем ты совершила тот ритуал? — проявляет любопытство Майклсон, придвигаясь к ней еще ближе и практически выдыхая вопрос ей в губы.       — Чтобы… излечить свое бесплодие, — ощущая, как ее затягивает в глубины чужих глаз, отвечает Аделаида, практически не думая о сути вопроса.       Ида ожидает продолжение своеобразного допроса, но вместо этого ее вновь целуют и мягко отстраняют ту руку, которой она прикрывалась. Открывшуюся грудь сильно сжимают, но не до боли, а словно массируя в явной, хоть и слегка грубоватой ласке. Клаус же вскоре переходит с поцелуями на шею и ниже, заставляя вцепиться в собственную спину в поисках опоры в налетевшем на нее шторме чувств. Аделаида ощущает себя как на взбесившейся метле. Перед глазами всё плывёт и кружится, и только продолжающий покрывать ее поцелуями мужчина будто островок стабильности в этом калейдоскопе накрывших ее чувств и ощущений.       Ида даже не сразу понимает, в какой миг они оба оказываются абсолютно голыми. Только давным-давно забытое вторжение в собственное тело заставляет ее до конца осознать происходящее. Но осознать не значит прекратить. Мысленно плюнув на мучающие ее не один день мысли, она просто отдается происходящему, не собираясь в этот момент задумываться о том, что будет дальше. Она просто будет наслаждаться тем, что есть здесь и сейчас.

***

      Проходит неделя с той ночи, когда они с Майклсоном оказались в одной постели. И Ида в растерянности. Их взаимодействия с Клаусом практически не изменились, тот всё так же большую часть времени проводил с детьми. Следил за тем, как Лили пытается ползти, массировал Тони животик, когда того снова начинали мучить колики. Кормил, купал, убаюкивал, был просто идеальным родителем. Но между ними всё оставалось будто по-прежнему. Разве что гибрид позволял себе чуть больше, чем раньше: целовать ее при случае или приобнимать. Но это происходило редко и только пока дети спят, да и дальше практически дежурных чмоков в губы дело не шло.       Аделаида терялась в догадках от такого поведения мужчины, но спрашивать в лоб не решалась. Не после всего случившегося. И она могла признаться лишь самой себе, что банально боялась. Боялась услышать, что та ночь была разовой акцией, что Майклсону не понравилось с ней, что она слишком неопытная, что он ведет себя так только для того, чтобы и дальше находиться рядом с детьми. Она просто морально была не готова сейчас копаться во всем этом.       Они редко выбирались гулять по городу с коляской, для ежедневных прогулок у них был задний дворик. Там для этого Клаус даже установил специальный манеж. Но сегодня был тот самый день, когда ей просто нужно было выбраться из дому. Пройтись по ведьмовскому рынку и, возможно, зайти в пару магазинов, развеяться.       — Мы будем ждать тебя в парке, — произносит гибрид, когда они остановились на развилке. Одна дорога вела в тот самый парк, о котором он говорит, другая уходила в сторону торговой улочки.       — Я постараюсь побыстрее, — кивает Ида, бросая еще один взгляд на спящих в коляске детей. На мужчину она старалась не смотреть, чтобы не бередить душу лишний раз и снова не обещать себе расставить с ним все точки над «i». И уходит.       Она управилась всего за полчаса. За такую быстроту стоит благодарить неутихающие волнения в городе. Рынок был почти пуст, а те пару магазинов, в которые она планировала зайти, и вовсе не работали. Немного расстроенная неудачной вылазкой в город Аделаида входит в небольшой парк, где должен был ее ждать Клаус, и застывает, видя на дороге знакомую коляску. Перевернутую коляску. Слава Мерлину, пустую.       — Клаус?!       Ида оглядывается, не веря собственным глазам. Но парк пуст. Здесь никого нет, даже извечные обитатели этого места — голуби, и те отсутствуют. В гнетущей для солнечного дня тишине она ощущает, как ее начинает накрывать паника. Сделав последние пару шагов к одиноко лежащей на боку коляске, Аделаида снова оглядывается по сторонам, будто ожидая, что всё это дурная шутка в худших традициях близнецов Уизли. Но нет, Клаус не выглядывает из-за дерева с детьми на руках и этой своей дурацкой ухмылкой.       Яркая вспышка огня прямо у нее перед лицом заставляет девушку отшатнуться назад. Но рефлексы ловца, что все еще остаются с ней, не дают появившемуся в пламени листу бумаги упасть на землю. Небольшой мятый листок, возникший перед ней волшебным образом, предсказуемо оказывается посланием. От все сильнее накрывающей ее паники буквы скачут у нее перед глазами, но ведьма все же сосредотачивается на коротком послании:       «Твои дети у меня. Если хочешь вернуть их, приходи в церковь святой Анны».       Закрыв глаза и глубоко вздохнув, Аделаида пытается вернуть себе самообладание, отринуть панику и страх. Не думать судорожно о том, где ее дети и что с ними. И куда, Мордред подери, делся Клаус.       Стайлз!       Мысленно благодаря Мерлина, что в этот раз она не забыла про чудо современной техники — телефон, Ида достаёт его из кармана и набирает подругу. Проходит от силы два гудка, как та сторона берет трубку.       — Ида? — удивленный голос Стилински странно успокаивающе действует на Аделаиду, напоминая, что она не одна.       — Детей похитили! Стайлз, моих малышей кто-то забрал! — стараясь сдержать так и рвущийся из нее истерический крик, произносит Ида.       — Где это произошло? И где в этот момент был мой брат? — в трубке раздается серьезный голос Элайджи, заставляя ее собраться и сосредоточиться на заданных вопросах.       — В парке, где мы обычно гуляем, Клаус должен был быть с ними. Но здесь только коляска! И появилась записка… Они хотят, чтобы я пошла в церковь святой Анны. — отвечает Аделаида, ощущая, как в ее душе зарождается гнев, он не погасил страх и панику, но помог отодвинуть их на задний план.       — В этой записке были какие-либо условия? — всё тем же серьезным тоном спрашивает первородный.       — Нет, — отвечает Ида еще раз, бегло просматривая бумажку, и новых надписей на ней не появилось. — Элайджа…       — Мы вернем их, Аделаида, — успокаивающе произносит Майклсон, — мы будем у церкви в течение десяти минут, дождись нас, если ты появишься там раньше.       — Хорошо, — тихо шепчет Ида и сбрасывает звонок.       Сконцентрировавшись на гневе, ведьма призывает старшую палочку и вспоминает то заклинание, которым в этом мире ей еще не доводилось пользоваться. Ей плевать на свидетелей и всё остальное, она просто разворачивается на пятке, исчезая из парка, чтобы в следующее мгновение появиться возле порога церкви. Не обратив внимания на шарахнувшегося в сторону от нее прохожего, ведьма сильнее сжимает палочку смерти и заставляет себя стоять на месте и ждать. Ждать появления первородного вампира и подруги. Она не боялась войти и сразиться с теми, кто осмелился похитить ее детей, но там были ее малыши, и ради их сохранности она будет стоять и ждать подмогу.