Восстание из мертвых

      Звонок Аделаиды застал Стайлз в лофте у Элайджи. Последнее время она предпочитала ночевать именно здесь и после учебы тоже возвращаться сюда. Нет, Стилински по-прежнему любила свой дом, в который они с Идой вложили столько труда и магии. Но там было решительно невозможно находиться, особенно в последнюю неделю. Нужно быть поистине слепой, чтобы не заметить витающего напряжения между гибридом и ее подругой. Да появилось оно давно, наверное, еще с их самой первой «официальной» встречи, а может быть, и раньше, еще на ритуале, только никогда оно еще не было настолько явным, настолько подавляющим.       Став вампиршей, Стайлз стала гораздо чувствительнее во всех аспектах, в том числе и в ощущении запахов. Даже тех, которые распознавать и не хотела. Особенно тех, которые не хотела. Она и раньше знала, что запахи между собой могут смешиваться, и неудивительно, что они смешиваются у тех, кто жил в одном доме. Это же вполне естественно. Ведь так?       Клаус для нее всегда пах отчасти Аделаидой, не то чтобы она к нему принюхивалась… Или к подруге. Да и не обратила бы она на это никакого внимания, если бы не остальные оттенки запаха. Даже детьми с их сладковатым привкусом молока от гибрида пахло меньше, чем Идой. И это было странно, ведь с малышней мужчина возился чуть ли не круглые сутки. А с подругой они, наоборот, казалось, боялись лишний раз коснуться друг друга. При этом от Аделаиды запахом мужчины в сравнении с Клаусом пахло едва-едва. Это наводило ее на странные и, откровенно говоря, неуместные мысли, предположения, как это могло бы получиться. Но меньше всего в этой жизни… Да и в смерти она хотела задумываться о фетишах древнего гибрида. Серьезно! Просто кто-нибудь уберите эти факты из ее головы!       В последнюю же неделю стало только хуже, ароматы смешались настолько, что она не могла сразу определить, кому какой принадлежит, так они стали похожи. Ида перестала пахнуть как просто Ида, с нотками запахов детей и Клауса. И она не собиралась углубляться в мысли о том, что это значит. Не-а… Нет уж, спасибо. Она проживёт как-нибудь и без ответа на этот вопрос.       Мысли в голове проносились с ураганной скоростью, и Стилински предпочитала думать о чужих запахах, чем задуматься о том, кто и зачем мог похитить ее крестников. Причем этот или эти неизвестные умудрились разделаться не только с двумя беспомощными младенцами, но и с могущественным древним гибридом. В чем она не сомневалась, так это в том, что Клаус не дал бы ни детей, ни себя в обиду. Тот слишком явно и искренне заботился о своем потомстве. Так что кто бы ни был похитителем, они или он должен был справиться и с Никлаусом Майклсоном — первородным, прожившим тысячу лет, участвовавшим, она уверена, ни в одной потасовке за прошедшие века. Одним этим фактом эти неизвестные заставили ее воспринимать себя всерьёз.       Возле церкви, застыв в ожидании, словно изготовившаяся к прыжку львица, стояла Аделаида. С кончика старшей палочки, которую ведьма крепко стискивала в руке, с четким «пуф» сыпались зелёные искры. Такого цвета у палочковых заклинаний, что они с Идой пробовали, Стайлз не помнит. Зато прекрасно помнит описание подобного в книгах о «мальчике, который выжил». Авада Кедавра. Убивающее проклятье. На ее дилетантский взгляд очень похоже.       — Ида… — тихо зовёт она подругу. Стилински никогда не видела её такой злой, и… это пугало.       — Пообещай мне… — хриплым, практически не своим голосом произносит Аделаида, поворачивая к ней свой пустой, будто мертвый взгляд, — чтобы ни случилось… главное — дети. Защити их, Стайлз.       — Да… конечно, — замирает на мгновение Стилински не столько от испуга, сколько от понимания, насколько подруга сейчас серьезна. Для кого-то, возможно, смертельно серьезна.       — Аделаида, — говорит Элайджа, заставляя Иду посмотреть на себя, и успокаивающе продолжает: — мы вернем их.       — Вернём, Майклсон, — сквозь зубы отвечает Аделаида. — Или последствия тебе не понравятся… Они никому не понравятся.       Словно поставив своими словами решительную точку, Ида отворачивается и идет в сторону входа в церковь. Стайлз, не оглядываясь на первородного, следует за ней. Она понимает настрой подруги и даже разделяет его в какой-то мере. Они вместе прошли от поисков и создания ритуала, позволившего этим детям появиться на свет, до их рождения. Пусть сейчас Стилински не уделяет крестникам столько внимания, сколько планировала, больше из опасения навредить своей изменившейся природой, чем по какой-либо другой причине, но от этого они не стали для нее менее дороги. И уж точно она не собиралась останавливать Аделаиду в ее праведном гневе, кто бы ни ждал их внутри.

***

      Тени, запах и потрескивание свечей — первое, что привлекает внимание. Освещен только алтарь, на котором она сразу замечает активное шевеление. Две детских фигурки не издают ни звука, хотя она прекрасно видит искривлённые в крике и плаче личики. Она мимолетно удивляется тому, что малыши при таком интенсивном движении еще не упали с постамента.       — Ты явилась! — громко в гулкой тишине церкви раздается знакомый голос. — Хоть и не одна…       Фигура, мелькнувшая в тени, выходит под свет свечей, окружающих алтарь.       Давина!       Молодая ведьма, которой она каких-то несколько месяцев назад помогла избавиться от переполняющей и убивающей ее магии. Злость от этого открытия наполняет Стайлз, заставляя винить себя, что не убила ее тогда, хоть и повода в тот момент девушка и не давала. Вот только это уже не играет никакой роли, ведь сейчас она очень даже успела заслужить.       — Ты не ставила условий, чтобы я пришла одна, Давина, — произносит в ответ Ида, выходя чуть вперед.       — О нет, дорогая. Я не Давина… — снисходительно окидывая их взглядом и останавливая его на Элайдже, произносит девушка. — Ведь ты же узнал меня, сын? Твой брат, к моему сожалению, не смог сразу признать меня… — взмахнув рукой в театральном жесте, «Давина» заставляет вспыхнуть свечи слева от алтаря и осветить стену, к которой на высоте пары метров в неестественной позе был прижат Клаус. И потому как кривился гибрид, удобства в его положении не было совсем.       — Никлаус, — поражённый положением брата, тихо, но не для нее, шепчет Элайджа, после чего куда громче и строже спрашивает: — Чего на этот раз ты хочешь, мама?       — Того же, чего хотела всегда… — нравоучительным тоном уверяет девушка, и чудится Стилински в ней знакомый, хоть давно и с радостью забытый образ Эстер. — Объединить нашу семью… Но одной мне не справиться. Это тело… Давина…       Отслеживая и слушая жалобы ведьмы, Стайлз судорожно пытается придумать, как добраться до продолжающих безмолвно плакать детей. Но ведьма слишком близко к алтарю, даже на вампирской скорости можно не успеть. А применять магию против пригласившей их сюда ведьмы не рискует пока даже Ида.       — …Девочка была так отчаянна, когда осознала, что ты наделал, Элайджа… Когда извел под корень ее ковен…       Застывшая рядом в еще более напряженной позе, чем была снаружи церкви, Аделаида молчит и слушает так же, как и она. Стилински, мельком взглянув на подругу, ловит ее мечущийся взгляд от детей к гибриду и обратно. Она уверена, что в голове героини магической войны сейчас вовсю просчитываются возможные действия и их последствия.       — …В попытке если не исправить случившееся, так отомстить, она призвала меня… Впустила. Но слишком слаба, чтобы я смогла исполнить задуманное…       — Хочешь сказать, что у нее недостаточно сил, чтобы убить нас? — презрительно бросает в ответ первородный вампир, он тоже не спешит делать резкие движения.       Звериное рычание разносится по сводам церкви, за ним следует скрежет когтей по каменной кладке стены. Эстер, отвлекшись на разговор, ослабила хватку на Никлаусе, или он сам стал активнее бороться с удерживающим его в явно неудобной позе колдовством, но его действия послужили сигналом к действию. И, к сожалению, не только их действию.       Элайджа бросается вперед на «Давину» и тут же вязнет в воздухе, сдерживаемый колдовством. Аделаида отправляет в удерживающую первородных девушку луч заклинания, не убивающего, лишь оглушающего. Тело Давины отбрасывает к стене с такой силой, что оно сносит собой стоявшие вокруг свечи и пролетает чуть дальше. Стайлз, не мешкая, оказавшись возле алтаря, подхватывает обоих малышей на руки, планируя мчать в сторону защищённого ими дома со всей возможной скоростью. Но появившиеся по периметру люди, точнее, далеко не люди, меняют ее только успевшие сформироваться планы.       — Я знала, что вы будете сопротивляться, — произносит Эстер, довольно быстро вставая после поразивших ее чар. Ведьма хоть и выглядит после короткого полета и явно не мягкого приземления не очень, но все еще полна решимости довести задуманное, чтобы это ни было, до конца.       — Прости… — тихо произносит Ида, смотря четко на нее, и она тут же понимает, что собирается сделать подруга. Стилински не рискует с детьми на руках прорываться сквозь окруживших их вампиров и, прижав к себе малышей, просто присаживается так, чтобы их от Аделаиды прикрыл хотя бы алтарь. — Люмос Солем Максима!       Заклятье из старшей палочки порождает настоящие световые волны, расходящиеся от Иды в разные стороны, что видны даже сквозь зажмуренные веки. Крики боли тут же наполняют своды церкви и, отражаясь, разносятся эхом, делая происходящее еще страшнее. За криками слышится шипение горелой плоти, и соответствующий запах наполняет нос, заставляя жалеть, что руки заняты и она не может его зажать, да и это вряд ли бы сильно помогло.       Стайлз пусть и могла без последствий для себя выходить на солнце, и даже самые жаркие прямые лучи не доставляли ей большого дискомфорта, хоть и не были особо приятными, вот только солнечное заклятье было словно создано специально для убийства вампиров. И потому высовываться из-за хоть как-то прикрывающего ее алтаря она не спешит. Ее волнует состояние Элайджи, которому радикальный метод Аделаиды также вряд ли доставил удовольствие, но она знает, что так просто навредить первородному нельзя.       Стоило последней волне света прокатиться по помещению и схлынуть, как наступила тьма. Нет, на самом деле освещение просто вернулось к тому состоянию, каким было до применения «Люмоса», но после окончания воздействия заклятья света контраст был слишком очевидным. Продолжая аккуратно прижимать к себе чуть затихших в ее руках малышей, Стилински осторожно выглядывает из-за алтаря.       И представшая перед ней картина была достойна фильма ужасов, ну или экшен-сцены в фантастическом боевике. Местами на стенах остались силуэты сожженных вампиров, а по периметру, что образовали попытавшиеся окружить их смертники, появились кучки пепла или праха. Стайлз сейчас мало волновало, во что конкретно превращались вампиры, сгорая, и всё это она отметила так, мельком, краем разума. Первым ее взгляд находит Элайджу. Первородный, так же как и остальные вампиры, подвергшийся воздействию, несмотря на дневное кольцо на нем, регенерировал так быстро, что если бы не подпаленный и пришедший в откровенную негодность костюм, о его ранах сложно было бы догадаться. У остальных же вампиров, судя по стонам, сменившим крики, заживление идёт куда хуже. Да, та часть, что стояла дальше и была частично защищена от воздействия теми, кто стоял ближе, выжила и скоро вновь станет дееспособной. Надо спешить.       Убедившись, что ее мужчина в относительном порядке, Стилински переводит взгляд на Иду, что, завершив заклинание, направила палочку в сторону Эстер. Древняя ведьма в теле молодой девушки не смогла предвидеть такой поворот событий и защитить себя от ослепляющего эффекта чар. Она, приглушенно ругаясь на незнакомом Стайлз языке, отчаянно терла глаза. Но мучиться слепотой ей было суждено недолго. Клаус то ли сам переборол магию, сдерживающую его, то ли ведьма отвлеклась, но гибрид стремительной тенью оказывается возле девушки и вгрызается ей в шею.       — Давина! — разносится крик, привлекая к себе внимание. Марсель Жерар, оскалив клыки в ненависти, смотрит, как после действий Клауса голова Давины отделяется от ее тела. Стилински от такого зрелища, несмотря на сменившуюся природу, начинает подташнивать. И еще больше мутит, когда Марсель стремительным рывком оказывается рядом с Аделаидой и единым движением сворачивает ей шею.       Элайджа же увяз в атаковавших его вампирах, не давая тем приблизиться к ней и детям. Кажется, ситуация становится всё хуже, количество их противников слишком велико. А она не может ни колдовать с малышами на руках, ни убежать, ведь вход всё ещё плотно заблокирован вампирами.       — Нет! — полукрик, полурык, вышедший из горла древнего гибрида, увидевшего, что сделали с Идой, оглушает.       И дети на ее руках, испугавшись, начинают хныкать, заклятье Давины-Эстер, что до этого делало их безмолвными, с ее смертью пропало. А события меж тем стремительно продолжают развиваться. Элайджа успешно противостоит окружившим его вампирам. Он одного противника за другим отправляет на тот свет, но не увлекается, стараясь держаться как можно ближе к алтарю, чтобы не дать обойти себя и подобраться к Стилински.       — Всем назад! Или ваш король умрет! — полный угрозы тон Клауса, взявшего Марселя за горло, заставляет всех присутствующих замереть.       Вампир в руках гибрида не выглядит напуганным, да даже сопротивления особого не оказывает, но и смирения в нем нет ни грамма. Жерар словно уверен в своей неуязвимости, а вот его подчиненные — нет. Оставшиеся в живых нападающие подчиняются требованию гибрида и отступают.       — Ты не убьёшь меня, Клаус, — с бравадой, достойной лучшего, выплевывает Марсель, смотря на удерживающего его на месте первородного. Стайлз не знает, на чем основана уверенность вампира, но тот рискует дерзить явно разгневанному гибриду.       — Никлаус! Брат, давай поговорим, — вступается Элайджа, останавливая Клауса от дальнейших необдуманных действий.       Громкий хруст шейных позвонков оглушителен в звенящей тишине разгромленной церкви. Тело Марселя падает сломанной куклой на пол возле Аделаиды. Гибрид же осторожно опускается на колени перед все еще мертвой Идой. Стилински хорошо видно отрицание случившегося во всем виде Клауса. Первородный в одночасье из воплощения гнева становится воплощением горя.       — Забирайте его и уходите, или умрите, — предлагает Никлаус выбор оставшимся в живых вампирам. Кто-то из подручных Марселя, не побоявшись попасть под горячую руку гибрида, оперативно подхватывает тело своего «короля» и исчезает. Следом за первым так же стремительно уходят и остальные.       Они тоже не стали задерживаться в разгромленной и опустевшей церкви. Только оказавшись в стенах, защищённых их с Аделаидой магией, Стайлз может относительно расслабленно выдохнуть. Устроив начавших не просто хныкать, а откровенно плакать малышей в кроватке, она суетится, чтобы понять, что те хотят. Первородные же словно не замечают надрывный и с каждой минутой всё больше усиливающийся детский плач. Клаус, вцепившись в мёртвое тело Иды, опустился вместе с ним на ковёр в гостиной. Элайджа же в растерянности застыл над братом, будто собираясь что-то сказать, но никак не решаясь на это.       Убедившись, что самая противная часть ухода за младенцами ее миновала и подгузники пока вполне сухие, Стилински спешит навести детскую смесь, надеясь, что малыши просто голодны. Ведь если дело не в еде, она просто не знает, как их успокоить в таком случае.       Разрываясь между двумя вопящими крестниками в ожидании, пока наведенная смесь остынет до приемлемой температуры, Стайлз не выдерживает.       — Клаус, хватит уже теребить Аделаиду! Лучше положи ее на диван! — практически приказывает она, получая в ответ практически бессмысленный взгляд от гибрида, но продолжает пытаться достучаться. — И помогите мне с детьми наконец.       — Мечислава, — с полным сочувствия голосом обращается к ней Элайджа, собираясь еще что-то сказать, но она не дает, обращаясь к Клаусу:       — Серьезно, чувак. Если она очнется под эти вопли, спасибо она нам не скажет!       — Она мертва, Мечислава… — вставая между ней и вскинувшим голову гибридом, произносит первородный вампир, пытаясь донести до нее очевидную информацию.       — Я знаю! — уверяет Стайлз мужчину в ответ, опять его перебивая, но этот нескончаемый детский крик на фоне всё больше действует ей на нервы. — А ещё знаю, что она бессмертна и оживет примерно минут через пятнадцать-двадцать! И я не хочу, чтобы к боли в шее у неё прибавилась ещё и боль в ушах, как у меня!..       — Если ты обманываешь меня, девчонка!.. — кричит ей в лицо в мгновение ока появившийся перед ней и схвативший ее за руки Клаус.       — Никлаус! — тут же отдирает от нее своего брата Элайджа.       — Я не вру! — возмущается она, всплеснув руками, и требовательно продолжает: — Лучше поскорее вернись в образ заботливого папочки, пока мы все не оглохли! И займись уже детьми!       Надеясь, что смесь успела достаточно остыть за то время, пока они тут все друг на друга кричали, Стилински пытается с двух рук покормить детей. Тони, продолжая безудержно плакать, упорно отворачивается от предложенной еды. Лили же, будучи умницей, тут же затихает, обхватив двумя ручками протянутую ей бутылочку, и начинает есть.       — Дай сюда, — несмотря на грубый тон, гибрид осторожно забирает у нее смесь для сына и, подхватив его на руки, начинает укачивать и нежно уговаривать того поесть.       Стайлз машинально ищет взглядом Аделаиду и, к своему успокоению, находит ее мирно лежащей на диване. Если бы не все еще отсутствующие дыхание и сердцебиение, можно было подумать, что девушка просто спит, но вампирша прекрасно понимает, что это не так. Она уже видела чудесное воскрешение подруги и верит, что та вернётся к ней… к ним… вновь, но страх, что в этот раз что-то может пойти не так, ее все равно не отпускает.       Может, еда, а может, внимание отца, но дети довольно быстро успокаиваются и мирно засыпают. Но тишина не длится долго, она ошиблась в прогнозах, и Ида приходит в себя гораздо раньше. С тихим всхлипом Аделаида резко садится на диване, привлекая всеобщее внимание.       — Дети? — оглядываясь, спрашивает Ида, параллельно призывая старшую палочку, что пропала из ее руки, стоило владелице «умереть».       — Как ты? — с беспокойством уточняет Клаус, тут же оказываясь возле очнувшейся девушки и обхватив её голову руками, заглядывает той в глаза.       — Где дети? — задаёт вопрос Аделаида, куда жёстче и бескомпромиссней отстраняя от себя руки гибрида.       — Они здесь, Ида, — тихо окликнув подругу, произносит Стайлз. Она стоит возле колыбели и, ловя на себе внимательный взгляд ведьмы, продолжает: — в безопасности и спят. С ними вроде бы всё хорошо.       Аделаида, подорвавшись с места и отпихнув по дороге Клауса, спешит оказаться возле кроватки, чтобы убедиться, что ее дети действительно в порядке. А увидев мирно спящих малышей, застывает и почти ни на что не реагирует.       — Тебе свернули шею, любовь моя, — встав рядом, произносит гибрид, выводя Аделаиду из странного ступора. — Как ты себя чувствуешь?       — Как ты мог? — тихо спрашивает Ида, повернувшись к заговорившему с ней мужчине. Стилински видит, как глаза подруги наполняются слезами, и не сильно удивляется, когда Клаусу прилетает кулаком по груди, да так, что тот вынужден сделать шаг назад.       — Как ты мог допустить, чтобы их забрали? — всё так же тихо продолжает задавать вопросы Аделаида, ударяя гибрида и второй рукой. — Как?       Впадая уже в откровенную истерику, Ида, явно не жалея сил, колотит Никлауса, не сильно разбирая, куда попадает. Из-за приличной разницы в росте попадать получается в основном по груди. Гибрид не сопротивляется, позволяя девушке себя бить. Всё заканчивается довольно быстро тем, что мужчина прижимает рыдающую Аделаиду к груди и успокаивающе гладит ее по волосам и спине.       — Идем, — зовет ее подошедший Элайджа, стараясь не разбудить племянников.       — Нет, — останавливает их Клаус, — присмотрите за детьми… пожалуйста.       И, не дождавшись ответной реакции, исчезает из гостиной вместе с продолжающей плакать Идой. Стайлз слышит, что пара остановилась в комнате Аделаиды. Она прекрасно понимает, что гибрид ушел, чтобы успокоить ее подругу, и честно не хочет знать, каким способом он это собирается делать… И слышать тоже.       — Она… — осторожно произносит Элайджа, так же явно слышавший, куда ушел его брат. — …Аделаида уже умирала? Мечислава?       — Это не моя тайна, хотя, наверное, это уже и не тайна, — устало вздохнув, пожимает плечами Стилински, опуская взгляд на продолжающих спокойно спать детей, но продолжает говорить. — При мне… сегодня… это был второй раз… но для меня и одного… было более чем достаточно.       — Хорошо, остальное я узнаю у нее, — отступает от темы разговора Майклсон, уловив, что ей от произошедшего сегодня тоже не сильно хорошо.       Стайлз отчасти не прочь повторить истерику Иды, но держит себя в руках. И, словно уловив и эти ее чувства тоже, первородный, протянув руку, прижимает ее к себе. Ощутив, как к макушке прижимаются чужие губы, она еще более устало выдыхает и позволяет себе начать по-настоящему расслабляться. Она не плачет. Морально измотавшись за сегодняшний день, Стилински не чувствует в себе сил на слезы. Обняв мужчину за талию, она осторожно спрашивает:       — Как твоя мама оказалась в Давине? Зачем она вообще продолжает пытаться убить вас даже с того света?       Да, она знает, что это не самые удобные вопросы, но ей действительно интересно. Пусть Стайлз и помнит те аргументы, с которыми Эстер тогда еще в собственном теле пыталась их с Аделаидой агитировать на помощь себе в убийстве всех вампиров скопом, но сегодняшнее — это как-то уже слишком.       — Я не знаю, Мечислава, — тихо, опаляя её макушку дыханием, отвечает Элайджа, — но я узнаю. Всё узнаю. И обязательно тебе расскажу.       — И стоит что-нибудь придумать, чтобы она больше не возвращалась… — предлагает Стилински и, спохватившись, вспомнив, о ком и с кем говорит, добавляет: — Прости, я понимаю, что она твоя мама…       — Эстер уже давно перестала быть той, кого я когда-то называл своей матерью, Мечислава, — успокаивающе перебивает ее речь Майклсон, и она слышит в его тоне ласковую улыбку, но отстраняться даже на миллиметр, чтобы убедиться в этом, она не желает. Ей слишком хорошо и спокойно сейчас для лишних телодвижений. А Элайджа продолжает: — И ты права, стоит позаботиться о том, чтобы она не смогла больше вернуться так легко.