Интерлюдия Клаус

      «Как ты мог?»       Обвинение, полное горя и разочарования, все еще звенело в его ушах, отдаваясь почти нестерпимой болью. И оно было оправданно. Клаус и сам не мог понять, как допустил случившееся. Впервые его не возмущал чужой упрек. За прожитое им время гибрид не раз становился виновником чего-либо, заслуженно и не очень. Но никогда еще это не было для него настолько сокрушительным ударом. Были обиды, злость, злорадство, иногда даже вина — всё что угодно, но не подобное состояние… принятия. Желание вырвать собственное сердце и отдать его во искупление еще ни разу гибрида не посещало, а теперь было невыносимо. И только знание, что это ничего не исправит и его вырванное сердце вряд ли оценят, останавливало от этого шага.       — Как она? — участливый вопрос брата на удивление не взбесил Клауса, как сделал бы это раньше.       Вечерний Новый Орлеан шумит и веселится, это было слышно даже здесь, на балконе, выходящем на маленький уютный задний двор. Ему не хочется нарушать эту своеобразную атмосферу разговором.       — Уснула, — односложный ответ — это всё, что он мог сейчас дать. Как описать все те эмоции, что Аделаида, не сдерживаясь, выплеснула на него за последние полчаса? Гибрид был рад, что ведьмочка не оставила все это кипеть в себе, и дальше отравляя. Но отдал бы немалое, чтобы она вообще ничего из этого не пережила и не испытала.       — Давина мертва… — уловив, что дальнейших слов от него не дождаться, серьезным, но, на удивление для Никлауса, не обвиняющим тоном начинает говорить Элайджа.       — Сама виновата, — безразлично бросает он, не желая обсуждать сейчас эту тему, хоть и знает, что от него с этим не отстанут, раз начали.       «Как ты мог?» — всё ещё разносится эхом в его голове звонким девичьим голосом, полным горя и обвинения.       — Марсель дорожил ею, — предсказуемо стоит на своем брат, — он не оставит ее смерть просто так…       — Мы мало дали ему, Элайджа? — отвернувшись от созерцания того, как Ида, свернувшись клубочком, спит там за стеклом на своей кровати, он поворачивается к старшему брату и продолжает говорить: — Жизнь, бессмертие, этот город. Всё, что есть у этого мальчишки, наше. И мы не требовали вернуть это назад…       — Сам знаешь, как мало это значит, когда в дело вступает… любовь, — внимательно смотря на него в ответ, замечает первородный вампир. Да, Клаус это знал. А Элайджа тем временем осторожно, зная, как эти слова могут повлиять на него, все же рискует произнести: — Да и он считал эту девочку семьей.       — Надо было лучше следить за ней! — рык сам собой вырывается из горла, и гибрид тут же замолкает, резко повернувшись, чтобы убедиться, не разбудил ли он только заснувшую ведьму, и гораздо тише, с обвинением в своем тоне добавляет: — Он сам не уследил, и девчонка впустила в себя Эстер. Допустил, чтобы она напала на нас… на моих детей.       — Будь это кто-либо другой… — выслушав его речь, продолжает эту тему брат.       — Был бы уже мертв, — обрывает Клаус, взяв свои эмоции под контроль, он произносит: — Ты говоришь, Марсель считал эту девочку семьей? Мы для него тоже когда-то были семьей. И как он с нами поступил?       — Мальчик всегда был для тебя особенным, — напоминает Элайджа мягким тоном, то ли пытаясь напомнить былое и погасить его гнев, то ли подливая масла в огонь его злости. Со старшим братом всегда было так, тот любил игры словами и полутонами и был в этом еще хуже Кола, что просто как ежик постоянно кололся своими острыми словами, как иглами.       — А для тебя нет? — вновь развернувшись к Элайдже, саркастично уточняет Клаус. Брат молчит, поджав губы, и не спешит отвечать. А он помнит, как всё было. Пусть это именно он привел Марселя в их дом, спас его, приютил и даже подарил имя. Но он не один видел в мальчишке нечто большее. Не один он привязался к тому потерянному, нелюбимому и одинокому ребенку.       — Что ты планируешь делать? — отвернувшись от него, Элайджа поднимает взгляд к небу. С развитием городов и освещения звезды стало сложно разглядеть невооружённым глазом, но не для них. И, несмотря на насквозь прагматичную натуру, брат не был чужд созерцанию.       — А чтобы ты сделал, если бы на месте Аделаиды была Стайлз? Если бы ее… смертную… убили бы у тебя на глазах? — не скрывая гнева, спрашивает Клаус.       Злость вспыхивает в крови каждый раз, стоит только вспомнить этот момент, и сейчас у него все еще стоит перед глазами эта сцена в церкви. Хруст ломающихся позвонков, падение безжизненного тела на пол. Гибрид до сих пор не может понять, что остановило его в то мгновение от немедленного убийства Марселя. Кажется ему, он бы не стал об этом жалеть даже сейчас, когда всё обошлось и Ида воскресла.       И это решает для Никлауса многое.       Тот беспомощный ребенок, что уже давно не маленький мальчик, согнувшийся под кнутом, больше не занимает незыблемое место в его сердце.       — Но она жива, — без привычной уверенности в голосе возражает Элайджа, — и я помню, как ты любил этого мальчишку.       — Он больше не мальчишка, — с безразличностью, которой сам от себя не ожидал, произносит Клаус. — Знаешь, никогда не думал, что уподоблюсь нашим родителям и соберусь убить того, кого столь долго считал собственным сыном.       — Ты принял решение? — уточняет старший брат и, видя его решимость, продолжает: — Тогда я иду с тобой.       — Для чего? Ты не сможешь остановить меня от этого, Элайджа. — Смерив мужчину перед собой взглядом, замечает гибрид: — Не сегодня, так позже, но я сделаю это. Да и не стоит оставлять Аделаиду в одиночестве, не сейчас.       — С ней побудет Мечислава, — решительно произносит старший брат и чуть мягче продолжает: — Тебе тоже не стоит сейчас оставаться в одиночестве. Особенно если ты действительно всё для себя решил.

***

      Предупредив Стилински, которая во время их разговора приглядывала за детьми, о своем уходе, первородные покидают дом. Новый Орлеан не такой большой город, и найти в нем вампира не так уж сложно, особенно если он и не прячется. А Марсель не прятался. Самопровозглашённый король города пил в окружении своих приспешников, точнее, их остатков, в доме, который ему никогда не принадлежал.       Не просто дом или особняк, а целый комплекс зданий, объединённых в одно целое, был больше чем хорошо знаком Майклсонам. Они строили его, как и весь французский квартал, собственно. Клаус лично проектировал всё это, и большая часть зданий на этой улице всё ещё принадлежала им, просто были в длительной аренде, некоторые даже в бессрочной. Но мало кто уже помнил о таких фактах. Да и это не было важно. Не сегодня.       В очередной раз видя то, во что Марсель превратил их дом, гибрид хочет брезгливо поморщиться, но продолжает держать лицо. Это здание уже мало что значит для него. Когда он вернулся в этот город, его лишь на краткий миг поселило желание вернуть всё себе. Дом, город, Марселя, всё это вновь могло бы стать его, захоти этого Никлаус, но он не хотел. Просто не хотел. Скрывшаяся от него ведьма интересовала его в тот момент куда больше. Да и сейчас интересует.       Даже спустя столько времени не мог он представить ее в этом доме. А притащи Клаус Аделаиду сюда насильно, она бы нашла способ уйти. Он знал это. Его девочка была строптива и упряма, да и не хотел он ее неволить. Всё внутри него протестовало, стоило только подумать о том, чтобы заставить ее что-то сделать.       — О, какие важные господа пожаловали в мой дом! — восклицает Марсель, заметив их появление. — Что на этот привело вас ко мне? Пришли убить еще парочку моих друзей? Или… быть может, извиниться за смерть Давины?       Пьяный голос Жерара полон злобы и сарказма. Никлаус мог понять его: не раз терял близких, пусть к смерти иных и сам приложил руку. Слишком многое было в его бесконечно долгой жизни.       Все из его братьев так или иначе искали что-то на стороне, что не могли найти в своей семье, не так демонстративно, как Ребекка, конечно, но все же никто не был исключением. И он тоже не был исключением.       Он возвысил этого мальчишку когда-то, возвел не просто из раба, а даже скорее из статуса вещи в положение господина. Дал имя, позволил познать этот мир во всей его полноте. И как ему отплатили за всё это?       — Следи ты за ней получше, возможно, она была бы все еще жива, — произносит Клаус, искренне так считая. Не могла же девчонка подхватить Эстер, как простуду. Матушка, как бы искусна ни была в магии, не осилила бы вселиться в чужое еще и не связанное с ней кровным родством тело без однозначного согласия. Или она бы давно провернула подобный фокус с кем-нибудь другим.       — Если бы ты!.. — подрываясь со своего места и тыча в него пальцем, произносит Марсель, и, обращая внимание еще и на Элайджу, продолжает: — …Вы не заявились в мой город со своими девками! Ничего бы этого не было!       Прихлебатели мальчишки тоже повскакивали со своих мест и начали окружать их с братом. Гибрид не может не отметить про себя, как сильно сократилось поголовье вампиров в Новом Орлеане. Он помнил, сколько их было, как только прибыл в город и встретился с Марселем в баре впервые. А потом и посетил этот дом, тогда наполненный молодыми хищниками. Осталась же максимум треть, не больше.       — Вот только это не твой город, Марсель… И никогда им не был, — говорит Никлаус, видя, что Элайджа не торопится вступать в этот разговор, позволяя ему всё сделать самостоятельно. Возможно, брат надеется таким образом заставить его передумать. И если это так, то он просчитался.       — Вы решили наконец прекратить этот фарс? — с презрительной улыбочкой спрашивает Жерар. — И признать то, зачем действительно вернулись в город! Вот только он мой! Я в нем король! Я не сбегал из него, поджав хвост! Я остался, и всё здесь по праву мое! Я король Нового Орлеана! Признайте уже это!       Вампиры вокруг них из преданности или из глупости после слов Марселя обнажили клыки. Явная угроза не произвела на Майклсонов должного эффекта.       — Мы здесь не для того, чтобы предъявлять права на город, — отвечая безразличием на провокацию, Клаус видит, как ярость на лице мальчишки сменяется недоумением. Марсель думал, что хорошо знает его, и отчасти это было так. Но Никлаус Майклсон изменился, ведь ему свойственно меняться так же, как и всему остальному на этом свете. Он давно понял, что неизменность и зацикленность на прошлом — тупиковый путь.       — А для чего же еще? — смеет проявить сомнение в его словах Жерар.       — Вернувшись в Новый Орлеан, я позволил всему оставаться так, как есть, — сделав пару шагов и обойдя Марселя, произносит Клаус. Остановившись у столика с выпивкой, он брезгует взять чужой стакан и просто берет почти пустую бутылку, продолжая говорить: — Ты хотел править и зваться королем, я не мешал. Ты угрожал Аделаиде и… Стайлз, я не стал и в это вмешиваться, простив тебе эту глупость. Но твоя Давина не просто впустила в себя дух нашей, — кивнув на молчаливо стоявшего брата, он не прерывает свою речь: — беспокойной матери, она посмела угрожать мне и моим детям. Собралась убить их на алтаре… Пусть и не она сама, а ее тело. Дела это не меняет, согласись.       — И ты убил ее! А твоя… Аделаида выжгла своей магией моих парней! И что ты предлагал мне после этого делать? Праздновать? Она заслужила эту смерть! — выплескивает на него свое раздражение Марсель, пока гибрид прикладывается к бутылке. Не сильно, только чтобы распробовать вкус, в конце концов, он не пить сюда пришел, совсем не пить. — Всё, что ты тут наговорил, ничего не оправдывает! В этом вы все — Майклсоны!..       Мальчишка собирался сказать еще что-то, но он не позволяет. Откинув бутылку, что с громким звоном разбившегося стекла приземлилась на пол, гибрид в следующее мгновение оказывается возле зарвавшегося вампира и сдавил ему горло, перекрывая кислород и обрывая голос.       — Ты когда-то так страстно желал стать одним из нас, стать Майклсоном! И у тебя была такая возможность! — выплевывая эти слова в лицо дергавшегося в попытках освободиться Марселя, Никлаус не обращает внимания на то, как Элайджа обезвреживает бросившихся на защиту своего лидера вампиров. Он продолжает говорить: — Но ты выбрал остаться в Новом Орлеане. Променял меня… нас, давших тебе всё, на город! Я понял и принял это! Вот только не стоило вмешивать в свою возню за власть мою семью!       — Ты не убьёшь меня! — надрывно хрипит Марсель, когда он ослабляет свою хватку на его горле и пробивает другой рукой грудную клетку мальчишке, чтобы обхватить его сердце.       — Я не жалею, что когда-то выбрал тебя, Марселлус, — вкрадчиво произносит Клаус последние слова для названого сына, смотря в его глаза. — Лишь о том, что ты выбрал не тот путь. Прощай.       Окровавленное сердце с влажным звуком выходит из обмякшей груди. Вампир в его руках стремительно сереет. И Никлаус по этому поводу не чувствует ровным счетом ничего. Ни жалости, ни злорадства или удовлетворения. Пустота. Возможно, это состояние обманчиво и вскоре обернется шквалом эмоций. Но сейчас его это устраивало.       — Ты все же сделал это, — с долей неверия в голосе произносит Элайджа.       — Я и сам не был уверен, что действительно сделаю это, — позволяя телу упасть на пол, признается Никлаус. — Но мы были с ним слишком снисходительны, слишком многое позволяли.       — Он бы не простил нам Давину и из-за своих знаний о нас был бы проблемным врагом, — прагматичные слова вместо утешения вызывают у гибрида печальную улыбку.       — Давай закончим здесь, — бросает в ответ Клаус, не желая дольше нужного оставаться в стенах, полных воспоминаний.

***

      Оставив за собой горы пепла и пустой комплекс — всё, что осталось от вампиров Марселя и его самого, Майклсоны вернулись в дом, где их ждали. Гибрид не стал заходить в детскую к спящим детям, лишь мельком заглянул убедиться, что всё в порядке. Элайджа сразу отправился в комнату Стайлз, и Клаус привычно стал фильтровать звуки, доносившиеся с той стороны. За века совместной жизни это уже был скорее рефлекс, чем осознанное действие.       Аделаида все так же спала, свернувшись клубочком посреди своей кровати. И он забирается на постель, устраиваясь рядом. Знай он только о возможности того, что сегодня случилось, чтобы предотвратить произошедшее, убил бы и Давину, и Марселя заранее.       Названый сын, уже давно переставший считать себя таковым, с самого обращения стремился выйти из его тени. Гибрид всегда это видел, а иногда даже поощрял, но всему есть предел. И Клаус не собирался жалеть о его смерти. Он уже оплакал ее столетие назад. Его Марселлус умер, когда решил не следовать за ним… за семьей, предпочел стать королем. Он принял его выбор.       — Где ты был? — тихий голос прерывает мысли Никлауса.       — Решал проблему Марселя, — правдиво отвечает он, не ожидая ни сочувствия, ни благодарности.       — Ты убил его? — приподнимаясь на локте, уточняет Ида, внимательно смотря на него своими невозможно зелёными глазами.       — Да, — просто произносит Клаус, и его обнимают, прижимаются к груди. И он чувствует, как сердце сбивается с ритма, ускоряясь. Это не утешительные объятья, вряд ли ведьма знает о том, что их с Марселем связывало. Но он готов принять их от нее практически с любым подтекстом.       Одержимость все еще была с ним, только сейчас она больше не казалась гибриду проблемой. Любил ли он Иду? Никлаус не может ответить на этот вопрос, но он убил ради нее Марселя. Не ради детей, тех бы уже обращенный в пепел вампир не тронул, не в ближайшее лет двадцать уж точно. Аделаиду же Жерар не оставил бы в живых и постарался убить вновь, использовал бы все возможные способы, чтобы сделать ему больно. И Клаус не мог допустить этого, пусть его ведьмочка и оказалась внезапно бессмертной. Проверять, сколько еще раз она сможет вернуться с того света, он уж точно не собирался.       Марселлус хорошо знал его… раньше. Считал себя его слабостью… И он был ею… столетие назад, пока был верен, пока был его сыном. Незнакомцу же, в которого тот превратился, который угрожал тому, что ему дорого, не было места в этом мире.       — Прости… — тихо раздаётся где-то возле его подмышки, — прости, что… накричала на тебя.       — Ты была права, — возражает гибрид, — я не должен был позволять случившееся.       — Мы не должны были, — в пику ему замечает Аделаида, всё так же продолжая обнимать его, — безопасность детей — наша общая ответственность.       От теплоты прозвучавших слов губы сами собой расползаются в немного горькую улыбку. Он рад, что Ида сейчас прижата лицом к его груди и не видит этого. На душе становится легче от смысла сказанного.       — Ты моя девочка, — тихо шепчет Клаус, вдыхая запах волос, в которые уткнулся носом, — я никому не позволю тебя обижать, ни тебя, ни малышей.       — Я не девочка! — возмущённый возглас и куда более тихая просьба: — Не называй меня так.       — Значит, возражений, что ты моя, нет? — уточняет гибрид, усмехается на этот раз куда менее грустно.       — Посмотрим на твое поведение, — бурчит Ида, но их объятья и не думает прекращать.       Вскоре Клаус понимает по ровному дыханию и замедлившемуся сердцебиению, что девушка вновь уснула. Менять положение он не собирается, находя что-то умилительное в чужом собственническом использовании его вместо подушки-обнимашки.