Тишина и звонки

Через пару часов Рагата проснулась.

Сознание возвращалось медленно, будто она всплывала с глубины — сквозь толщу воды, сквозь тяжёлый, липкий сон. Голова раскалывалась. Тело ломило так, будто её использовали вместо боксёрской груши. По ощущениям, температура никуда не ушла — она пощупала свой лоб: горячий, сухой. Может, Джекс и был прав, — подумала она сонно. — Надо было взять отгул. Но тогда бы я добавила им хлопот. За пару часов они бы не нашли замену. А Королер бы подумал, что я не справляюсь. Нельзя. Ничего, выпью лекарства — и всё пройдёт. Она уже собиралась встать с кровати, как вдруг почувствовала запах. Приятный. Тёплый. Тянущийся из кухни. Не поняла, — она замерла, принюхиваясь. Суп. Кто-то варил суп. В её квартире. Это сон, — решила она. — Мне всё ещё снится этот дурацкий луг, и сейчас появится голос, и я снова буду просыпаться в холодном поту. Но запах не исчезал. Он становился сильнее — наваристый, домашний, с морковкой и зеленью. Такой запах не приходит из снов. Рагата села на кровати, отбросила одеяло. Ноги коснулись холодного пола — и это окончательно разбудило. Она накинула халат поверх футболки и на ватных ногах, держась за стены, пошла на запах. Джекс сделал по-своему. Он не ушёл. Рагата замерла в дверях кухни, не веря своим глазам. На плите стояла кастрюля — та самая, которую она купила полгода назад и ни разу не использовала. Рядом — аккуратно вымытая разделочная доска, нож, миска с остатками нарезанных овощей. На столе — две тарелки, две ложки, две кружки. Как для двоих. Он приготовил. Он реально приготовил мне еду. А сам он спал на диване в гостиной. Рагата тихонько прошла в гостиную и остановилась у входа. Джекс свернулся в неудобную позу — ноги свисали с подлокотника, одна рука под головой, вторая свесилась вниз почти до пола. Одеяла на нём не было, только куртка, которой он укрылся как попало — съехавшей набок, не закрывавшей даже плечи. Он выглядел… уязвимым. Не тем Джексом, который язвил и подмигивал, и не тем, который с холодной яростью отгонял пьяного мужика у ресторана. Обычным. Уставшим. Спавшим в чужой квартире на неудобном диване, потому что кто-то был болен. Рагата почувствовала, как внутри разливается что-то тёплое — не от температуры, от другого. От того, что она не умела называть. Она тихо подошла к шкафу — каждый шаг давался с трудом, пол скрипел под ногами, и она молилась, чтобы он не проснулся. Достала запасное одеяло — мягкое, голубое, которое почти не использовала. Развернула. Осторожно, стараясь не касаться его, укрыла Джекса. Он даже не проснулся. Только чуть нахмурился во сне — может, ему что-то снилось, — а потом его лицо снова расслабилось, и он тихо выдохнул. Рагата постояла над ним ещё несколько секунд, разглядывая. Фиолетовые пряди разметались по подушке. Ресницы длинные — она раньше не замечала. В спящем он не казался ни злым, ни насмешливым. Просто уставшим. Она резко выпрямилась, отгоняя странные мысли, и пошла на кухню. Налила себе тарелку супа — в нос ударил знакомый запах: курица, лавровый лист, немного укропа. Откуда он взял укроп? У меня даже петрушки не было. Нашла в аптечке лекарства — выпила одну таблетку, запила тёплой водой. И ушла в спальню, унося тарелку с собой. Она не хотела есть на глазах у спящего Джекса. Не потому, что это было странно — просто она не знала, что делать с этим чувством в груди, и хотела побыть одна. Суп был вкусным. На удивление вкусным. Чёрт бы побрал этого зайчонка, — подумала она, вытирая тарелку до дна кусочком хлеба. Закончив есть, Рагата отставила тарелку на тумбочку и откинулась на подушку. В спальне было тихо. Только тикали часы на стене — старые, ещё с университета, которые она так и не заменила. За окном темнело — наверное, уже вечер. Она не знала, сколько проспала. Мысли лезли в голову, как назойливые мухи. Почему он остался? Почему не ушёл? Почему приготовил суп? Ему что, больше делать нечего? У него своих дел нет? Ответов не было. И почему меня это так волнует? — спросила она себя. — Пусть остаётся, не мешает же. Но зачем? Она вспомнила его лицо во сне — спокойное, без этой вечной ухмылки. Вспомнила, как он в машине сказал: «Я тебя не ненавижу, Рагата». Не «куколка» — по имени. Тогда это пролетело мимо ушей, а сейчас вдруг отозвалось где-то внутри. Хватит, — приказала она себе. — Ты больна, тебе нельзя думать о таких вещах. Отдыхай. Она взяла телефон и нажала на контакт «Пом-Пом». Подруга ответила после третьего гудка. — Привет, Раги. Слышала от ребят, тебе плохо стало. Приехать может? — голос Помни был встревоженным, но без паники. — Пом-Пом, мне нужен совет, — сказала Рагата, не отвечая на вопрос. — Валяй. — Помнишь, в тот раз я рассказывала, как Джекс подвёз меня после ресторана? И мы тогда всё друг другу высказали? — Да, — голос Помни стал серьёзнее. — Ещё бы не помнить. Ты тогда полчаса метала громы и молнии. А что случилось? — Так вот. Сегодня он подвёз меня с мероприятия. Потом уложил. А сейчас… — Рагата запнулась. — Сейчас я проснулась, а он приготовил мне суп и остался у меня. Спит на диване в гостиной. Тишина в трубке затянулась. Помни молчала так долго, что Рагата уже подумала — связь оборвалась. — Раги, — сказала Помни наконец. — Тут два варианта. — Каких? — Либо он влюбился в тебя. Что почти невозможно, учитывая ваши взаимоотношения. Либо у Джекса раздвоение личности, и ему пора в дурку. Третьего не дано. Рагата фыркнула — невольно. — Я, вообще-то, серьёзный совет попросила. А не что-то из мира фантастики и клинической психологии. — А что ты хочешь услышать? — Помни вздохнула. — Что он просто добрый самаритянин, который решил помочь коллеге? Может быть. Но твой Джекс не выглядит как человек, который делает что-то просто так. — Он не мой. — Ага, конечно. Не твой. Он просто спит на твоём диване и варит тебе суп. Как чужой. Рагата не нашлась, что ответить. — Слушай, — Помни стала мягче. — Не исключай вариант, что ты могла ему понравиться. Ты красивая, умная, милая. Хотя это и правда было бы странно. Но если тебе неловко от его присутствия — просто поблагодари и спровадь. — Это как-то неправильно, — возразила Рагата, сама не зная, почему защищает его. — Пусть поспит. Не мешает же. — Ага, не мешает, — в голосе Помни прорезалась усмешка. — Только ты теперь не спишь и названиваешь мне в одиннадцать вечера, чтобы обсудить его. — Десять. — Что? — Десять вечера. Не одиннадцать. — Раги, — Помни почти смеялась. — Ты упускаешь суть. Рагата замолчала. Внутри было странно — неловко, но приятно. Будто она делала что-то запретное и ей это нравилось. — Ладно, — сказала Помни. — Делай как знаешь. Но будь осторожна. Не слишком быстро, а то я не успею подготовить речь для вашей свадьбы. — Пом-Пом! — Всё-всё, молчу. Давай, отдыхай. Завтра позвоню. Они попрощались. Рагата отложила телефон, взяла ноутбук, включила первый попавшийся сериал — что-то лёгкое, без смысла. Смотрела, но не видела. Мысли всё равно возвращались к тому, кто спал в гостиной. Она заснула под шум дождя за окном — и в этот раз кошмары не пришли.

***

Рагата проснулась от того, что кто-то ходил по кухне. Часы показывали восемь утра. Солнце уже пробивалось сквозь тонкие шторы, отбрасывая полосы света на пол. Спальня была залита золотистым сиянием — и на секунду Рагате показалось, что всё в порядке. Потом она вспомнила про Джекса. Она села на кровати, потянулась — тело слушалось лучше, чем вчера. Голова была почти свежей. Она пощупала лоб — прохладный. Нащупала на тумбочке термометр, сунула под мышку. Через минуту посмотрела: 36,6. Нормально. Слава богу. Она тихо прошла в ванную — привела себя в порядок, умылась холодной водой, расчесала спутавшиеся кудри. Потом на цыпочках отправилась на кухню, стараясь не шуметь. Джекс всё ещё спал — она заглянула в гостиную. Он перевернулся на бок, подтянул колени к груди, одеяло сбилось в комок. Одна рука свисала с дивана. Как ребёнок, — подумала Рагата и почему-то улыбнулась. Она прикрыла дверь в гостиную, чтобы звуки не разбудили его, и принялась за завтрак. Омлет — взбила яйца с молоком, добавила немного сыра. Нарезала хлеб для тостов. Заварила кофе — целую турку, хотя обычно пила одну чашку. Для двоих, — поняла она, когда уже налила кофе в две кружки. Чёрт. Для двоих. Она уже почти успокоилась, когда телефон завибрировал. На экране высветился номер, который она не сохраняла в контактах. Но узнала бы из тысячи. Отец. Рагата замерла. Пальцы сжали кружку так сильно, что побелели костяшки. Она не разговаривала с ним почти год. С тех пор, как он в последний раз позвонил с такой же «важной» просьбой. Тогда он просил прийти на какое-то мероприятие — «для имиджа». Она отказалась. Он назвал её неблагодарной. Она хотела сбросить. Нажать красную кнопку и забыть. Поставить его номер в чёрный список и больше никогда не слышать этот голос. Но не сбросила. Почему — она не знала. Может, потому что Джекс спал в соседней комнате и она чувствовала себя чуть смелее. Может, потому что она устала убегать. Она приняла вызов. — У тебя есть минута, чтобы я не стала снова на год игнорировать твоё существование, père? — сказала она в трубку. Голос звучал ровно — она гордилась собой. Никакой дрожи. Никакой неуверенности. — Рагата, — голос отца был таким же, как всегда — спокойным, деловым, без капли тепла. Так разговаривают с партнёрами по бизнесу, а не с дочерью. — Давай поговорим. Мне есть что тебе предложить. Ты не можешь вечно игнорировать меня из-за своей матери. Рагата усмехнулась — горько, без веселья. — Мимо, papa. Дело не в матери. И не в ком другом. Дело исключительно в тебе. С чего решил позвонить — говори. Она старалась, чтобы голос не дрогнул. Получалось с трудом — в груди разрастался холод, пальцы всё ещё сжимали кружку. — Мне нужно, чтобы ты была на моём юбилее. А то ещё слухи пойдут дурные. Там будет пресса, это может плохо сказаться на моей репутации. Она замерла. Репутации. Ему нужна не я. Ему нужна картинка. Дочка рядом с папочкой — такой замечательный отец, такая дружная семья. Никто не узнает, что мы не разговаривали годами. — Ни за что, — сказала она. Слова вылетели сами, холодные и твёрдые. — А теперь прощай, père. Может, через годик ты что-то поймёшь. Она бросила трубку, не дожидаясь ответа. Пальцы дрожали. Она зашла в контакты, нашла номер отца — он был сохранён как «M.», без имени, — и нажала «Отключить уведомления». На очередной год. Сделала глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Тяжесть в груди не уходила. Она всегда оставалась после разговоров с ним — липкая, противная, как масляное пятно на любимой одежде. Она смотрела на телефон несколько секунд, невидящим взглядом. Экран погас, отражая её собственное лицо — бледное, с красными пятнами на скулах. Шум из гостиной вернул её в реальность.

***

Джекс уже не спал. Рагата вышла из кухни и увидела его на подоконнике. Он сидел, поджав одну ногу под себя, и держал в руках рамку с фотографией. Снимок был относительно новый — лето, яркое солнце, счастливые улыбки Помни и Рагаты на фоне какого-то парка. Тогда они ходили на пикник — впервые после того, как Помни устроилась в компанию. Рагата помнила этот день: было легко, тепло, и никто не спрашивал про фамилию. — Не ты ли говорил, что чужое нельзя трогать? — сказала Рагата, прислонившись к дверному косяку. Ей хотелось, чтобы голос звучал нормально. Не дрожал. Не выдавал, что минуту назад она разговаривала с человеком, которого ненавидела больше всех на свете. Джекс поднял голову. Взгляд скользнул по её лицу, задержался на секунду — и снова вернулся к фотографии. — Подумал, что так мы будем квиты, — сказал он спокойно. Слез с подоконника, аккуратно поставил рамку на место — туда, где она стояла. Повернулся к ней. — Как самочувствие? Лучше? — Да, спасибо. Но не стоило. Мне неловко, — она переминалась с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. — Ты давно проснулся? — Не так давно. — Он смотрел на неё внимательно — слишком внимательно. — Услышал, как ты разговаривала по телефону, и не хотел отвлекать. Он не спрашивал, с кем она говорила. Не давил. Сказал — и замолчал. Рагата выдохнула с облегчением. И тут же заговорила — слишком быстро, слишком нервно, выплёвывая слова, чтобы заполнить тишину: — Что ж… будешь завтракать? Я не знаю, что ты любишь, поэтому приготовила то, что обычно ем сама. Если не ешь это — ничего, я могу приготовить что-нибудь другое. В качестве благодарности за вчерашнее. — Будь спокойнее, куколка, — Джекс усмехнулся — но усмешка была мягкой, почти тёплой. — Слишком спешишь. Я съем всё, что ты приготовила.

***

Завтрак прошёл в молчании. Они сидели друг напротив друга за маленьким кухонным столом. Омлет давно остыл, но Джекс ел его без энтузиазма, но съел всё — ни кусочка не оставил. Рагата пила кофе маленькими глотками и смотрела в окно, на серое утреннее небо. Обоим было неловко. Оба думали о своём. Джекс — о том, зачем он вообще остался. Рагата — о том, почему она не выгнала его сразу. Потому что не хотела, — шепнул внутренний голос. — Потому что тебе понравилось, что кто-то заботится о тебе. Потому что ты устала быть одна. Она сделала вид, что не услышала. Время шло, стрелка часов ползла к одиннадцати. Рагата убрала посуду, протёрла стол. Джекс остался сидеть — откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Не спешил уходить. Она заметила это. — Джекс, ты когда собираешься уходить? — Неужели уже прогоняешь, куколка? — он приложил руку к груди, изображая сердечную боль. — Моё сердце может этого не выдержать. — Как и мой график, — Рагата скрестила руки на груди, стараясь не улыбаться. — У меня сегодня много дел, и ты в них не входишь. Нести уже лекарства для твоего слабого сердца, зайчонок? Она не сдержалась — улыбнулась краем губ. Джекс заметил. Усмехнулся в ответ. Атмосфера была на удивление спокойной. Они ещё ни разу не поссорились за это утро. И это было… приятно. Странно, но приятно. — Спасибо за заботу, но я откажусь, — Джекс покачал головой. — К чему вообще такая спешка? У тебя всё расписано по минутам? — Что-то вроде того. Я просто не умею по-другому. Это… привычка из детства. В её голосе промелькнула грусть — на секунду, не больше. Она тут же взяла себя в руки, выпрямила спину, поправила воротник халата. — Впрочем, не важно. Знаешь, забудь. Тебе правда уже пора. Или иначе я скажу что-то лишнее. Что-то личное. То, о чём потом пожалею. Горло сжалось — знакомое, удушающее ощущение. Воздух стал тяжёлым, будто кто-то сжал её грудную клетку невидимыми руками. Сердце колотилось где-то в горле. Комната поплыла. Она уже почти потерялась в этом состоянии — на грани паники и реальности, — когда почувствовала руки на своих плечах. Тёплые. Сильные. Останавливающие. Джекс развернул её к себе. — Рагата… — его голос прозвучал отрезвляюще, как холодный душ в жаркий день. Имя. Не «куколка». Он никогда не называл её по имени так — тихо, почти испуганно. — Тебя трясёт. Дыши. Она посмотрела на него — в глаза, голубые, встревоженные. Его лицо было близко — слишком близко. Она видела каждую ресницу, каждую фиолетовую прядь, упавшую на лоб. Его ладони всё ещё лежали на её плечах. Тёплые. Но такие чужие. И одновременно — почему-то родные. Она тяжело дышала — вдох, выдох, вдох, выдох. Сосредоточилась на своём дыхании, на тепле его рук, на том, что она не одна. Кое-как — почти физическим усилием — взяла себя в руки. И упёрлась ладонями ему в грудь. Джекс опешил. Его руки замерли, но он не убрал их. — Джекс, — её голос сел, прозвучал хрипло. — Уходи. Пожалуйста. Три слова. Сказать их было тяжелее, чем она думала. Он не двигался несколько секунд. Просто смотрел на неё — в глаза, долго, изучающе. Она видела, как его зрачки расширены, как дёргается желвак на скуле. И она увидела в его взгляде то, от чего сердце сжалось ещё сильнее. Боль. Настоящая, живая боль. Так будет лучше для нас обоих, — сказала она себе. — Себе врёшь или кому? Джекс убрал руки. Медленно, нехотя. Провёл ладонями по своим волосам — взъерошил их, как делал всегда, когда нервничал. Сжал челюсть — так, что желваки заходили под кожей. — Хорошо, — сказал он сквозь зубы. Голос был тихим, но твёрдым. — Но потом скажешь, почему. Не прошу сейчас — вижу, что тебе не хорошо. Отдохни сегодня. Тебе это будет на пользу. Он не спросил, о чём она говорила по телефону. Не спросил, почему у неё дрожали руки. Не потребовал объяснений. Просто сказал — и развернулся. Он вышел в коридор. Шаги — тяжёлые, медленные. Не обернулся. Через минуту Рагата услышала, как тихо — почти беззвучно — захлопнулась входная дверь. Она стояла посреди кухни, глядя на закрытую дверь. Внутри всё болело. Где-то глубоко, там, куда она не любила заглядывать. Она пожалела, что он ушёл. — Quelle idiote, Ragata, — прошептала она по-французски. Те слова, которые она использовала, когда была совсем ребёнком. Когда мать кричала, а она затыкала уши и шептала их себе под нос. Слёзы навернулись на глаза — горячие, солёные, долго сдерживаемые. Она не плакала при нём. Она никогда не плакала при других. Ни при отце, который звонил только ради репутации. Ни при матери, которая срывалась на ней из-за измен. Ни при коллегах, которые шептались за спиной. Но сейчас — когда дверь закрылась, и она осталась одна в пустой квартире — позволила себе. Она села на пол, прямо посередине кухни, обхватив колени руками. И плакала — тихо, без всхлипов, только слёзы текли по щекам и капали на халат. Почему я его выгнала? — спросила она себя. — Почему мне так страшно, когда кто-то рядом? Ответа не было. Только пустота вокруг и тихий плач в пустой квартире.