Ленточка

— Раги, ты слушаешь? Земля вызывает тебя. Помни оторвала взгляд от кружки и уставилась на подругу. Та сидела напротив, уставившись в одну точку на столе, и крутила в пальцах салфетку. Уже минуты три. Может, все пять. Рагата вздрогнула, моргнула и посмотрела на Помни так, будто только что очнулась ото сна. — Что? Прости, задумалась. — Задумалась она, — Помни отставила кружку и сложила руки на груди. — Ты уже полчаса задумана. Неужели Джекс что-то сделал тебе? — Нет, что ты. — Рагата поспешно замотала головой. — Он ничего не сделал. Просто я сама поступила глупо. Хотя даже не так. Это было глупо, но правильно. — Слушай, Миллер, — Помни подала вперёд, взяла подругу за руку. — Я тебя ценю и люблю. Правда. Но не лги себе и мне. От «правильных» выборов так не страдают. — Она сжала ладонь Рагаты. — Хотя бы без подробностей расскажи, что случилось. Я помогу. Или хотя бы дам совет. Я хочу тебе помочь, Раги. Рагата посмотрела на их сцепленные руки. Помни была тёплой. Надёжной. Единственным человеком, которому она верила по-настоящему. Она хотела рассказать всё, как есть. Сразу. В тот же день. Не заниматься самобичеванием. Но что она должна была сказать? «Слушай, Пом-Пом, а представляешь, Джекс хотел мне помочь, а я оттолкнула его. Приготовил мне суп, остался у меня, а я выгнала его. А сейчас не знаю, что делать, и думаю о нём каждую минуту. Ещё и отец позвонил, напомнил, какая я никчёмная» Она чуть не засмеялась — истерически, на грани. Вырвался только короткий смешок, больше похожий на всхлип. — В общем… — Рагата выдохнула. — В общем, он остался у меня, когда я болела. Приготовил суп. А я… я попросила его уйти. На эмоциях. Хотя не хотела этого. Помни молчала несколько секунд. Потом медленно произнесла: — Дела. Но вы же вроде друг друга ненавидите? Ну или, по крайней мере, ты. Или что-то поменялось? На щеках Рагаты появился румянец — она физически почувствовала, как тепло разливается по лицу. Она нервно поправила волосы, заправила прядь за ухо. — Ну… не то чтобы. Просто это как-то неправильно. Да и он, кажется, не такой плохой, как я думала. Если уж и считать кого-то плохим, то это меня. Она не смотрела на Помни. Взгляд ушёл куда-то в сторону, в окно, в серое небо. В голове всплыл тот момент — Джекс, его руки на её плечах, его голос: «Тебя трясёт. Дыши». А она упёрлась ладонями ему в грудь и оттолкнула. Почему? Почему он просто хотел помочь, а я снова всё испортила? — Раги, — голос Помни стал мягче, но твёрже одновременно. — Не хочу повторяться, но будь честна со мной. Или хотя бы с собой. И извини, если сейчас скажу обидное. — Ладно, говори. Я не буду обижаться. — Во-первых, ты не плохая. Ты одна из немногих добрых людей, которых я знаю, и даже не думай иначе. — Помни говорила медленно, чеканя каждое слово. — Во-вторых, сейчас ты поступаешь пиздец как неправильно. Не ври мне. Я вижу, что между вами что-то происходит. Вы оба страдаете из-за своей гордости. Она замолчала, давая словам осесть. — Вам нужно поговорить, — сказала она наконец. — По-нормальному. Спокойно. Без этих ваших подколов и «куколка-зайчонок». Я не хочу больше видеть, как ты то радуешься из-за Джекса, то занимаешься самокопанием и плачешь в подушку. Выбери уже что-то одно. Рагата подняла глаза на подругу. В горле стоял ком — тот самый, который появлялся каждый раз, когда правда была слишком близко. — Ты права, — сказала она тихо. — Я с ним сегодня поговорю. Попытаюсь.

***

Вечер накрыл город серыми сумерками. В офисе почти никого не осталось — только редкие огни в коридорах и тихое гудение принтера где-то в глубине этажа. Рагата сидела за своим столом, смотрела на часы и теребила край рубашки. Пальцы скручивали ткань, разглаживали, снова скручивали — нервный ритуал, который она не могла контролировать. Она точно знала, что нужно поговорить с ним. Помни была права. Но тревога не отпускала — сидела где-то в солнечном сплетении, тяжёлым комком. Так соберись, — сказала она себе. — Тебе всего-то надо поговорить с ним. Объяснить, что оттолкнула его на эмоциях. И сказать… Она запнулась. А что я хочу от Джекса? Она подняла взгляд. Джекс сидел напротив, уткнувшись в монитор. Сегодня он выглядел иначе — аккуратнее, что ли. Белоснежная рубашка, рукава закатаны до локтя, открывают сильные запястья. Галстук — тёмно-синий, в тонкую полоску. Волосы уложены назад, и между тёмными прядями отчётливо виднеются фиолетовые — дерзко, стильно, не по регламенту. Красивый, — подумала она, и тут же мысленно одёрнула себя. Он тебя бесит. Он тебя бесил с первой минуты знакомства. Он назвал тебя «куколкой» и не пожал руку. Но вторая мысль пришла следом, тихая и честная: Он изменился. Или ты изменилась. Или вы оба. Она заметила, что смотрит на его волосы. Фиолетовые пряди выглядели пушистыми — и почему-то она была уверена, что они мягкие на ощупь. Хорошо, что он её не видел. Джекс всё ещё её не замечал. Или делал вид. Он сосредоточенно что-то печатал, иногда останавливался, смотрел в одну точку, потом снова печатал. За последние дни он почти не разговаривал с ней — только по делу, коротко, сухо. Без «куколка». Без ухмылок. Она скучала по его подколам. Это было странно, но правда. Он и правда злил меня, — думала она, наблюдая, как он поправляет манжету. — Но с каждой нашей встречей я всё больше хочу быть с ним ближе. Хочу узнать его. Хочу, чтобы он узнал меня. Обычно такое думают, когда влюбляются. Она замерла, поражённая собственной мыслью. Влюбляюсь? В Джекса? Возможно ли полюбить человека, которого ты недавно ненавидела? Или это закончится, так и не начавшись? Она не знала ответа. Но хотела его узнать. Как можно скорее. Джекс поднял голову и потянулся — с хрустом в шее. Посмотрел на часы. Потом на неё — мельком, без выражения, как смотрят на пустое место. И снова уткнулся в монитор. Сердце Рагаты кольнуло. Они закончили почти одновременно. Собрали вещи — молча, каждый у своего стола. Вышли в коридор — тоже молча. Зашли в лифт — вдвоём, больше никого. Двери закрылись. Рагата почувствовала, как напряжение сгущается в маленькой кабине. Джекс стоял в углу, смотрел на двери, на табло с этажами — куда угодно, только не на неё. Она заправила волосы за ухо — нервный жест, который он, возможно, уже выучил. Мысленно сосчитала до трёх. И заговорила. — Джекс, — её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Может, поговорим? Он повернул голову. Посмотрел на неё — наконец-то. В его глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое: удивление? Облегчение? Она не успела понять — он уже взял себя в руки, лицо стало привычно спокойным. — Да, — сказал он. — Думаю, стоит. Пауза. — Может, у тебя? Или у меня. Как удобнее. — Давай у тебя, — ответила Рагата. — Ты сегодня на машине? — Да. Двери лифта открылись. Они вышли в прохладный вестибюль, пересекли парковку, сели в машину. Всю дорогу говорили о нейтральном — о погоде, о новом проекте, о том, что кофе в офисе стал хуже. Ни слова о прошлых выходных. Ни слова о том, что между ними произошло. Оба боялись коснуться этой темы. Оба понимали, что она всё равно всплывёт.

***

Квартира Джекса оказалась совсем не такой, как она представляла. Просторная, но неуютная — не из-за обстановки, а из-за ощущения, что здесь редко бывают гости. Кожаный диван, чёрный журнальный столик, на стенах — несколько абстрактных картин, которые она не поняла, но не спросила. На полках — книги по финансам, пара детективов, какая-то старая видеокассета. Минимум личного. Джекс исчез на кухне и вернулся через пару минут с двумя кружками чая. Поставил одну перед ней, сел рядом — не напротив, а рядом, на расстоянии вытянутой руки. Тишина затянулась. Они сидели, глядя в кружки. Рагата чувствовала его тепло — рядом, близко. Аромат его парфюма: дерево, цитрус, что-то дымное. Она не знала, что сказать. Джекс заговорил первым. — Давай на чистоту, Рагата. Он назвал её по имени. Опять. Второй раз за вечер. Она заметила это — и почувствовала, что разговор будет серьёзным. — Для чего этот разговор? — спросил он. — Хочешь рассказать, зачем прогнала меня тогда? И всё? Он повернулся к ней, смотря прямо в глаза. — Ты сказала, что ненавидишь меня. Но при этом первая решила начать разговор. Рагата опустила взгляд на свои пальцы — они всё ещё теребили край рубашки. — Я не хотела тогда отталкивать тебя, — сказала она тихо. — По правде, я сделала это на эмоциях. И жалею об этом. Но тогда, на секунду, мне показалось, что это правильно. Она подняла глаза. — Я была не права. В горле встал ком. Она сглотнула — больно, с усилием. — В этом нет твоей вины. Просто в тот день… мне позвонил мой père. Она произнесла это слово — французское, отстранённое, будто речь шла о ком-то постороннем. Не «отец». Не «папа». Просто «père». Как о чужом. Она ждала вопросов. Ждала: «Кто это? Что он хотел? Почему ты расстроилась?» Джекс ничего не спросил. Он просто взял её за руку. Тёплую. Уверенную. Без слов. Рагата подняла на него взгляд. Он был близко — очень близко. Но её это не напрягало. Наоборот, пришло странное спокойствие, будто она наконец оказалась в безопасном месте, где можно не притворяться. Она чувствовала его запах — дерево, цитрус, немного пота, немного дождя с улицы. — Во-первых, — сказал Джекс тихо, — можешь не продолжать, если не хочешь. Я вижу, что тебе тяжело. Я не буду заставлять. Он помолчал. — Но ответь мне. Для чего ты это рассказываешь мне? Вопрос повис в воздухе. Рагата смотрела в его глаза — голубые, сейчас серьёзные, без тени насмешки. И не знала, что ответить. Потому что правда была слишком большой. Слишком страшной. Я рассказываю это тебе, потому что ты — единственный, кто не смотрит на меня как на «дочку Миллера». Потому что ты увидел меня. Не куколку. Не блатную. Просто меня. Она открыла рот, чтобы сказать это — но не успела. Их взгляды встретились. И что-то изменилось. Тишина стала другой — не неловкой, не тяжёлой. А какой-то… электрической. Будто воздух между ними сгустился, наполнился чем-то невысказанным. Джекс смотрел на неё. Она смотрела на него. А потом его взгляд опустился — на её губы. Так медленно, что она успела заметить каждую секунду этого движения. Сначала глаза, потом нос, потом задержался на губах. Всего на секунду. Но этой секунды хватило, чтобы у обоих перехватило дыхание. Рагата почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Щёки вспыхнули — жарко, нестерпимо. Она знала, что он видит этот румянец. И не могла его спрятать. Ей хотелось отвести взгляд. Притвориться, что она не заметила. Но она не отвела. — Джекс… — выдохнула она. Его имя прозвучало глухо, почти шёпотом. Она сама не знала, хотела она остановить его или, наоборот, притянуть ближе. Он не остановился. Он наклонился — медленно, осторожно, будто подходил к краю обрыва. Рагата видела каждое его движение: как напряглись мышцы шеи, как чуть прищурились глаза, как дёрнулся уголок губ — нервно, неуверенно. Джекс, который всегда знал, что сказать, сейчас был растерян. И ей это нравилось. Испугаться она не успела. Потому что в следующую секунду его губы накрыли её — сначала нежно, почти невесомо, как будто он пробовал, разрешено ли ему это. Вопрос без слов. Ответ без слов. Рагата не отодвинулась. Не замерла. Она расслабилась — всем телом, всей напряжённой спиной, всеми зажатыми плечами. И медленно, будто во сне, её руки сами поднялись к его шее. Её пальцы коснулись его затылка — волосы оказались мягкими, как она и думала. Тёплыми. Она запустила в них пальцы, чуть сжала. Джекс выдохнул — прямо ей в губы, горячо, прерывисто. И поцелуй стал глубже. Твёрже. Увереннее. Его рука легла на её талию — осторожно, не сжимая, просто касаясь, просто держа. Ей нравилось это. Нравилось чувствовать его пальцы сквозь тонкую ткань рубашки. Она приоткрыла рот — неслышно, на полвздоха. Он воспользовался этим. Язык скользнул внутрь, встретился с её — и начался танец, медленный, тягучий, от которого по телу разлилось что-то горячее, как магма. Приятное. Тёплое. Немного страшное — потому что слишком хорошее. Она провела ногтями по его шее — легко, почти не касаясь. И почувствовала, как по его коже побежали мурашки. Пальцы на её талии дрогнули, сжались сильнее — ненадолго, на секунду. Он придвинулся ближе — теперь между ними не было расстояния. Рагата чувствовала его дыхание, его запах, его тепло. И не хотела, чтобы это заканчивалось. Возможно, ещё немного — и они бы зашли дальше. Гораздо дальше. Потому что внутри разгоралось что-то нетерпеливое, голодное, требующее большего. Но у судьбы были другие планы. Телефонный звонок разрезал тишину — резко, противно, как нож по стеклу. Джекс замер. Его губы замерли на её губах. Рагата чувствовала, как он пытается игнорировать звонок — мышцы лица напряжены, глаза закрыты, он будто надеялся, что телефон замолчит сам. Но телефон не замолкал. Она открыла глаза. Посмотрела на него — на его сведённые брови, на недовольную складку у губ. — Возьми, — сказала она тихо. — Вдруг что-то важное. Она упёрлась ладонями в его грудь — не отталкивая, просто останавливая. Чувствуя, как бьётся его сердце под тканью рубашки. Джекс тяжело вздохнул. Отстранился — на миллиметр, на два, не больше. — Сейчас мне важна ты, — сказал он хрипло. Но телефон продолжал звонить. Она посмотрела на него с мягким укором — тем особенным взглядом, который заставил его сдаться. — Ладно, — он провёл рукой по её щеке, кончиками пальцев, аккуратно заправил выбившуюся прядь за ухо. — Сделаю так, потому что ты попросила. Он встал, достал телефон и отошёл к окну. Говорил тихо, короткими фразами — Рагата не вслушивалась. Она осталась одна на диване. И на неё накатило. Что это было? Она только что целовалась с Джексом. Джексом, который назвал её «куколкой» в первый день знакомства. Который не пожал ей руку. Который украл её корпоратив. Который бесил её до чёртиков. Она хотела его поцеловать. Сама. Не он её — она хотела его. Вот так просто? После всего, что было? Её пальцы коснулись губ — они всё ещё горели. И он меня поцеловал. Значит… я ему тоже нравлюсь? Или это был просто порыв? Жалость? Она не знала. Но впервые за долгое время она решила просто пустить всё на самотёк. Слишком долго она пыталась всё контролировать. Каждую цифру в отчёте. Каждое слово, сказанное коллегам. Каждый взгляд. Каждую эмоцию. А сейчас она просто хотела быть. Быть здесь. Быть с ним. Она встала и прошла в гостиную, давая себе время подумать. В глаза бросилась тумбочка у стены — на ней лежала голубая ленточка. Рагата подошла ближе. Взяла в руки. Та самая ленточка, которой она вплела волосы на корпоративе. Тогда она даже не заметила, что потеряла её. А Джекс, видимо, подобрал и сохранил. Мило, — подумала она, и улыбка тронула губы. Она подошла к зеркалу, посмотрела на себя — растрёпанную, с красными щеками, со слегка смазанной помадой. И аккуратно завязала ленточку на волосах — бантиком, как делала в детстве. Образ получился милым. Лаконичным. И немного несерьёзным — таким, который бы не одобрил Королер. Рагата услышала шаги за спиной. Обернулась. Джекс стоял в проходе, засунув руки в карманы брюк. Смотрел на неё — на её волосы, на ленточку, на её лицо. И улыбался. Не насмешливо, не ехидно — мягко, тепло, как будто не мог наглядеться. — Джекс, — сказала Рагата, чувствуя, как к щекам снова приливает кровь. — Я могу спросить у тебя? Внести ясность? Он кивнул. — Я тебе нравлюсь? Тишина. Джекс смотрел на неё. Секунду. Две. Потом сказал: — Да. Одно слово. Без игры. Без защиты. — И поэтому ты поцеловал меня? — она шагнула ближе. — И помогал мне? — Да. — И всё? — она почти улыбнулась. — Ты всё своё красноречие проглотил? Он не ответил. Только рассмеялся — звонко, непривычно, так, что Рагата невольно улыбнулась шире. — Ну, я серьёзно, — сказала она мягче. — Ты со мной толком не разговаривал после того, как я прогнала тебя. Почему? Джекс провёл рукой по волосам — взъерошил их, нервно. — Знаешь, когда я понял, что влюбился в тебя? — спросил он. Она замерла. Влюбился. Не «ты мне нравишься». Влюбился. — В тот день, когда я понял, что перегнул палку, — продолжил он. — В первый день нашего знакомства. Ты ненавидела меня. По-настоящему. Я подумал, что если полезу к тебе в душу — мы вернёмся в точку невозврата. Или ещё хуже. Он посмотрел на неё — серьёзно, без улыбки. — В итоге и так в ней чуть не оказались. — Он замолчал. — А я тебе нравлюсь, куколка? Она подошла к нему — медленно, как он тогда, в лифте. Взяла его ладонь и прижала к своей щеке. Его пальцы были тёплыми — такими тёплыми, как в ту ночь, когда он подвозил её после ресторана. — Нравишься, — сказала она просто. — Извини, если заставила думать иначе. Но ты правда вёл себя как сволочь. Он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. — Кстати, кто звонил? — спросила она. — Друг. Ничего серьёзного, не переживай. — Он помолчал. — Останешься ещё немного? Или, может, на ночь? Рагата посмотрела на часы. Потом на него. Потом снова на часы. — Если только ненадолго, — сказала она. — Нам завтра на работу, levraut. — Levraut? — Джекс нахмурился, пытаясь понять. — Это французский? Что это значит? — Зайчонок. Она улыбнулась — мягко, чуть смущённо. — В детстве пришлось учить. Родители хотели, чтобы я жила там. Но всё пошло не по плану. Она не стала уточнять, как именно. Джекс не спросил. Дальше они просто разговаривали. Он рассказывал о себе — о том, как пробивался с низов, как получил эту должность. О Риббити, о старых временах. Она слушала — и чувствовала, как тает последний лёд. Она рассказывала о приятных моментах — о Помни, о том, как они встретились, о пикнике летом, о первых успехах в работе. Не о родителях. Не о том, что болит. Просто о хорошем. Джекс смотрел на неё. Улыбался. Иногда смеялся. Всё было удивительно хорошо. Но где-то глубоко, на дне души, теплился холодный страх: надолго ли? Она не умела быть счастливой подолгу. Всегда что-то рушилось. Всегда кто-то уходил. Но сейчас — сейчас она решила не думать об этом. Она взяла его за руку, переплела пальцы, и сказала: — Расскажи ещё что-нибудь. Он рассказал.