7. Эдвард

      Однажды, когда они закончат с этим проклятым кругом, он переселится в пустыню и будет круглыми сутками наслаждаться солнцем и свежим воздухом. А пока он копирует крота, закапываясь глубоко под землю, где они и мастерят зверски огромный круг, у которого оболочка из резины и стали с песочным наполнением, со штырями и опорами, чтобы пережить и землетрясения, и грунтовые воды, и просто любой несчастный случай, чтобы печать оставалась целой. И ровной настолько, насколько это возможно человеческими силами.       Основная его часть, внешний контур, пролегала за границами Аместриса и Эдвард специально взял на их группу Аэруго, война с которым шла уже почти восемьдесят лет. И там их круг был ближе всего к опасным горячим точкам, иной раз шел по самой границе воюющих стран. Эд не мог других подставлять под угрозу, даже бывших солдат, а с ним Грид, который в подземельях Централа лет сто жил, Марко, слепой, и Бидо, химера-ящер. Минимум трое, кто хорошо перенесет почти постоянное пребывание под землей с искусственным освещением. Сам он и еще трое несчастных, ввязавшихся в благородное, но опасное дело спасения страны, справлялись хуже, но клаустрофобии ни у кого не было и не появилось, травм и серьезного ухудшения здоровья тоже не случились, и Эд счел это победой.       Добыча провианта была отдельным приключением, он умел охотиться, но в зоне военных действий животные как-то не водятся, жить хотят. Купить было еще труднее, потому что они старались не мелькать в приграничных пунктах из-за их и без того трудного положения, а уходить дальше решались нечасто, на случай если после фокусов Исаака на заметку берут всех алхимиков. Ох уж этот ледяной идиот, как Эдвард мог ошибиться, решив, что раз он еще в своем уме, то не дурак?!       Одно то, что он украл миссис Такер и Нину, стоило всей команде седых волос. Эдвард тогда очень четко прочувствовал все то, через что прошел Мустанг за годы службы Стального алхимика, и почти посочувствовал полковнику. Когда Эд рассказывал про Шу Такера, он рассчитывал лишь спасти Нину, сразу раскрыв преступление Связывающего жизни ублюдка. Каким именно образом — подкинув информацию проверяющей комиссии, сделав объявление в газетах или еще как — он оставил на продумывание стратегу Ланцеру, который, по неведомой Эду причине, доверил наблюдение за семьей Такер людям Исаака.       Они пока не были террористами, как в прошлом Эдварда, а теперь и не станут ими: несколько бывших солдат, понявших уровень гнили в системе и отвергнувших ее, несколько энтузиастов, мечтающих изменить мир к лучшему, и те, кому просто некуда пойти. Среди них были и несколько ишваритов, ставших отступниками для своего народа, когда начали изучать алхимию во время гражданской войны. Брат Шрама не был единственным, но они не успели достичь уровня, достаточного, чтобы выжило больше из их народа. После разгрома Ишвара они присоединились к разношерстной антиправительственной группировке, но по-прежнему не одобряли лишнее насилие и теперь были полны решимости спасти Аместрис.       Даже если ради этого им придется работать с теми, кто убивал их людей. Бывшие государственные алхимики обычно не смели смотреть им в глаза, кроме, пожалуй, Ланцера, давно себя осудившего и готового увидеть и принять приговор в чужих глазах. Эдвард тоже спокойно с ними общался, вспоминая Шрама и майора Майлза, но когда он упомянул, что в Бриггсе все еще служит солдат с ишварской кровью и внешностью, потому что генерал Армстронг не позволит просто так убивать ее людей, практически все они пожелали отправиться на север и лично увидеть собрата. Где-то там, на севере они умудрились найти поселение выживших ишваритов, что тоже подняло парням дух и укрепило решимость.       Но в итоге и так невеликие ресурсы еще больше растянулись и за семьей Нины следили люди хорошие, но слегка сумасшедшие. Им пришло в голову вызвать Исаака в Восточный город, украсть химеру и, используя Нину, заставить ту есть, пить и вообще — дожить до прибытия на юг, где они вытащили Эдварда из-под земли с вопросом, может ли он совершить гребаное чудо и обернуть проклятый опыт вспять. И это было единственное чудо, к которому он готовился, пусть и теоретически, годами. История Нины осталась вечным темным уголком в его душе, и даже потеряв алхимию, он не переставал исследования, ища способ спасти похожую жертву в будущем.       Когда он впервые увидел в этой жизни Нину, здоровую любопытную малышку двух с половиной лет от роду, он чуть не расплакался от осознания, что ей больше не грозит печальная участь. Девочка была немного напугана незнакомым окружением, но ей пообещали, что мама скоро ее заберет, а пока за ней присмотрят они. Ее приводило в восторг все, острые зубы Грида, хвост Бидо, маленькие ледяные скульптуры Исаака, которые тот делал, чтобы она не заскучала. Женщины развлекали ее играми в дочки-матери и прочими девчачьими забавами, а мужчины неуклюже следовали их примеру. Химеру девочке не показывали, та этого не хотела, лишь наблюдала со стороны прикрытая запасным плащом Бидо.       Сам Эд проводил с ребенком намного меньше времени, в последний раз проверяя круг для ее матери, да и слишком эмоциональным его делало присутствие девочки, а объясниться он не мог, не с ней. Марко все понимал и лишь терпеливо проходил с ним подготовку, даже если был уверен, что Эдвард не может напортачить, раз уж создал круг еще в прошлой жизни. И теперь у него была пострадавшая, годы теоретической подготовки и три философских камня, не говоря уже о Марко в качестве подстраховки и длительном знакомстве с безликим придурком, который на очередной его визит отреагировал вопросом, не хочет ли он еще пару гомункулов превратить в людей. Было бы полезно.       Для чего полезно, он не понял, но раз Истина без вопросов принял энергию философского камня в уплату за Еву Такер, то так и быть, Эд будет добр и поищет возможность. Не сказать, что он действительно желал смерти гомункулам, которые были ограничены тем грехом, который в них вложил Гном, но их преступления велики, отношение к людям паршивое, а потому вероятность, что они согласятся стать людьми, близка к нулю. Зависть убил Хьюза, приняв облик Грейсии, а Страсть искалечила Хавока и едва не убила Мустанга — и это лишь капля их преступлений, те, которые задевали лично Эдварда.       С другой стороны, тот же Энви завидовал людям, хоть и пытался это отрицать почти до самой смерти, он мог бы и решиться. Насчет Прайда Эд не был уверен, пускай после Обещанного дня мальчик рос как обычный ребенок, велик шанс, что сейчас гордыня возьмет свое и гомункул откажется стать человеком. Гнев…       Расс был самым сложным в плане понимания среди гомункулов, он был рожден человеком, но стал одним из них, он всю жизнь покорно жил по плану отца, но искренне гордился теми шагами, что смог сделать самостоятельно. Он не ненавидел людей, в какой-то степени восхищался их упорством и стойкостью и, по словам Шрама, был счастлив освободиться от навязанного пути под конец жизни и просто быть воином, без имени, без судьбы, умирая на своих условиях. Вряд ли такая личность решит стать человеком просто чтобы спасти свою жизнь.       Ласт Эдвард знал слишком плохо, чтобы предполагать, а Глатони, судя по поведению, был как недоразвитый ребенок, послушный старшим братьям и сестре, он станет человеком, если им станет Ласт — не зря же он звал ее перед смертью. Спросить что ли Грида?       — Серьезно? Он хочет еще несколько гомункулов сделать людьми? — ха, кажется, Эд слегка задолжал безликому ублюдку, видеть Жадность таким изумленным дорогого стоит.       — Зачем это Истине? — озадачился и Марко.       — Он сказал, что будет полезно! — Эдвард на эмоциях взмахнул руками и чуть не обрушил на них земляной потолок, пришлось спешно укреплять окружение, чтобы снос опоры не похоронил их тут всех. — Этот придурок сам не знает чего хочет, откуда ж мне-то знать?       — Ха, если Энви потеряет свой истинный облик будет обидно, отвалится столько возможностей его подколоть, — деланно посокрушался Грид, хотя Эд готов руку на отсечение отдать, что того веселит идея превратить остальных гомункулов в людей.       — Добраться до фюрера и его семьи будет сложно, — отметил Марко.       — Хорошо, что ему нужна пара гомункулов, а не все, — проворчал Эдвард, признавая, что как бы ему не было жаль миссис Брэдли, но Док прав, добраться до Кинга и Селима Брэдли он не сможет, не рискуя всем планом.       — Проще всего будет найти Слоса, но там обязательно нарвемся на Прайда, — включился в работу Грид. — А вообще, он же не сказал, что это обязательно надо сделать? Встретим — обратишь, не встретим — прекрасно, я предпочитаю быть уникальным.       На том и постановили, хотя Марко иногда заводил разговор о том, для чего Истине потребовались обращенные гомункулы. Ни до чего конкретного в рассуждениях не доходил, но отвлечься от монотонной работы над кругом было приятно в любом случае. Бидо старался развлекать их байками из прошлой уличной жизни, пока их связной с помощниками без перерыва возились с оборудованием, постоянно что-то переправляя и переделывая.       Первое время Эдвард опасался, как бы они не сломали бесценную установку, но в итоге смирился, что бывшие радисты знают свое дело не хуже, чем он алхимию, и если им нравится в свободное время раскурочивать и собирать обратно технику — пускай. Он понятия не имел, как Ланцер сумел наложить руки на хотя бы одну такую мини-станцию, но раз остальные установки собирали их энтузиасты, то можно перестать беспокоиться. Мало ли, может им каждый день приходится избавлять ее от песка и прочей земли — вытряхнуть почву из собственной одежды и волос они уже отчаялись.       — Наконец-то! Ура, свежему воздуху! И звездам! И небу!       — Сейчас ночь, закрой рот и падай спать!       Им потребовалось много времени, чтобы встретиться с результатом работы другой группы, но Эдвард был почти удивлен, когда они действительно попали в другой тоннель. Кажется, их затея и правда работает! Закончив свою часть внешнего круга, они вернулись в границы Аместриса. Это означало чуть большую безопасность, проживание на земле, а не под ней и гораздо меньше число виденных трупов. И как выяснилось, улучшенное эмоциональное состояние группы означало и повышенную болтливость:       — Да, Грид, ты серьезно притащил гипнотизера, чтобы он попробовал пробудить память Ала. Нет, я не знаю, чем ты думал, гипноз не может действовать на душу без биологического тела.       — Я не такой идиот! — возмущался бывший гомункул, проявляя умение слегка краснеть.       — Хозяин наверняка не хотел разбирать вашего брата на части! — яростно бросился на защиту Бидо, аж хвостом замахал, едва не сбив их нехитрый ужин с импровизированного стола. И для него не имело значения, что история из не случившегося будущего, верность Гриду была выше логики.       — И это тоже, — признал Эдвард.       Он знал, что даже до того, как Жадность сдружился с Лингом и остальными, он не был чудовищем, как его собратья. Помогли ли ему в этом друзья-химеры или он изначально был человечнее других порождений Гнома, не было важно. Хоть Альфонс и был пленником, но ему на самом деле не пытались причинить вред, раз уж додумались до гипноза, да и искренне посочувствовали, когда решили, что Эдвард не уехал в другой город, а погиб. И смерть этих людей больно отозвалась в брате, даже если бы ублюдок Брэдли не убил Мартел прямо в его доспехах.       — Это так мило! — тряхнув каштановой густой копной, девушка аж приобняла себя от избытка чувств, так всплеснув при этом руками, что чуть не выбила Гриду зуб.       Младший связист, Линда, даже иногда отрывалась от кружка радиолюбителей, чтобы послушать о не случившемся будущем, впрочем, ни старший в группе, ни их намного более молчаливая напарница не замечали ее отсутствия. Ее не беспокоили ни его грехи, ни человеческая мерзость, свидетелем которой он был, и Эдвард довольно быстро узнал, что Линда была среди тех умников, которые пришли к мысли о похищении миссис Такер и Нины под носом армии. Помимо специализированных сигналов, с помощью которых они определяли расстояние между станциями с точностью до полуметра, эти редиски еще и болтали меж собой!       А он-то наивный думал, что они просто за оборудованием ухаживают, как некоторые фанатики — за автоброней. Все закодировано, кодировка менялась часто, но бессистемно, и связисты активно перемывали косточки алхимикам, всему что видели, слышали, особенно активно передавали истории путешественника во времени. И во время истории Нины они меж собой держали совет, можно ли сделать что-то еще — это когда они еще были на землях Аэруго, вокруг творился ад войны, и вылезать на поверхность дольше, чем на десяток минут, было смертельным риском! Он бы придушил идиотов, но Ева была спасена их наивной уверенностью, что Стальной алхимик способен на чудеса, и Эд не мог их всерьез за такое ругать.       — Кстати, Эдвард, ты не в курсе, на западе есть кто-то, кого Исаак мог бы вывести на чистую воду? — неожиданно спросил их главный связной Джек Рассел. Нет, не терьер, и даже окрасом не похож, русый да зеленоглазый как типичный аместриец, просто родители имеют странное чувство юмора и мужчина просто рад, что их фамилия не Доу, иначе ему было бы не избежать имени Джон. — Просто кто-то обратил внимание на группу алхимиков, отвлечь бы?       — Только без соблазна оставить кровавое месиво, — мрачно добавила Джилл, заставив всех вздрогнуть. Специфическое чувство юмора и вечная мрачность настроя отлично дополняли черные будто бездонные глаза и такие же волосы, но работала она как бы ни больше их всех вместе взятых, жизнь готовая положить, чтобы ее пессимизм не был оправдан.       Собственно, некоторая известность Ледяного Исаака как бунтаря и революционера — короче, как занозы в заднице для армии — и поставила того на место отвлекающего маневра для всех остальных. То убийство Кимбли, то дело Такера, то еще несколько таких же заметных действий — Ледяной алхимик заработал себе репутацию этакого черного рыцаря, преступника, который разоблачает других преступников, даже если они высокопоставленные армейские офицеры или государственные алхимики. То, что он делает это довольно кроваво в соответствии с его собственными представлениями о должном наказании, лишь подпитывает мрачную репутацию. Но далеко не всегда это была смерть, чаще Исаак замораживал несчастным конечности, что с точки зрения Эда было куда более жестоко, но применялось это к людям вроде братьев-Потрошителей и Барри-мясника, поэтому он молчал.       На западе таких громких дел не было, но взяточники, деспоты и прочие сволочи, думающие, что власть означает вседозволенность, были везде, поэтому вскоре газеты порадовали очередным отданным под суд офицером высокого ранга. Западная группа могла продолжить работу без дополнительного напряжения, потому что все знают — если Ледяной алхимик показался в одном конце страны, ловить его надо в других частях.       На севере, правда, он почти не появлялся, уж больно крутой гарнизон в Бриггсе и его влияние ощущалось по всей северной границе Аместриса. И копать там тоннель было адски трудно, Эдвард и не сомневается, земля плотная, жесткая, тугая на реакцию, и сил на построение уходило немало. Но алхимиков в той группе больше, помимо Кинжального и Швейного там все ишварские самоучки, они лишь немного отставали от группы Эдварда, а их группа, к досаде Стального, отставала от восточной! Какого, спрашивается, черта?       — Ну, слепой алхимик это не бог весть какая помощь, — мягко увещевал Марко.       — И хозяин еще только учится, — вякнул Бидо, потому что решил, что это выпад в сторону Грида.       — А еще с Аэруго у нас война, а с пустыней воевать дураков нет, — добавили связисты.       — И песка там полно, лопатой можно загребать без всякой алхимии.       — Да знаю я!       Но в целом, они продвигались хоть и медленно, но без серьезных неприятностей: никто из них не попал под внимание армии, на них не вышли гомункулы и, роя тоннель, они не выпали под ноги Слосу. Того гляди они и правда успеют обернуться до бойни в Лиоре! И, конечно, любую бочку меда надо испортить дегтем:       — Мужчина, ощущаемый похоже, но не совсем как гомункул? — переспросил Эдвард. У всех групп было словесное описание врагов, примерные зарисовки, как они должны выглядеть, даже оборотень Энви, но был еще один человек, который должен вызвать настороженность. — Он… похож на меня?       Несколько томительных минут, пока Джек передаст вопрос и получит ответ:       — Да, только взрослый.       — Это Хоэнхайм. Из его крови был сделан Гном и они похожи как близнецы. Он нам не враг, можете объяснить ему план и сказать, что его собственный не сработает, потому что после открытия Врат Земли мы все покойники.       А после он отключился от окружающих, переваривая мысль, что услышал о беспокойном родителе раньше, чем ожидал. Он вообще не собирался о нем слышать, видеть, встречаться, но теперь старик наверняка захочет с ним поговорить. Как минимум о том, откуда Эдвард столько знает, что даже придумал план лучше, чем его собственный. План Ван Хоэнхайма был хорош, даже если всем жителям Аместриса пришлось помучиться в агонии, но сейчас он бы не сработал: создание камня надо было предотвратить, а не пережить и действовать.       — Слушай, Эдвард, ты ведь говорил, что Гном был создан сотни лет назад… — неуверенно протянула Линда.       — Угу, — буркнул Эд, делая вид, что не понимает намека. Со связисткой это не сработает, но он не мог не попытаться. — Ему четыре столетия. Примерно.       — В самом деле? — восхищенно переспросила девушка, а на неверующий взгляд поспешила оправдаться. — Это же круто, так долго жить, столько всего увидеть, столько людей узнать!       — Стольких похоронить, — монотонно продолжил Эдвард. — Стольких потерять, без шанса догнать, потому что ты умереть не можешь.       Это мгновенно остудило энтузиазм окружающих. Эд хмыкнул. Он уже убедился, что высшее армейское командование состоит сплошь из одиночек, стариков, один Брэдли считался семейным. Таким эгоистам не понять боль потери близкого человека, потому они и ищут бессмертия. Им некого терять, им никто не нужен — да и сами они никому не сдались даже с доплатой. Но не все сразу понимают недостатки вечной жизни, вот как Линда сейчас.       Чтобы на старика не смотрели с завистью, ему придется разрушить очарование бессмертной жизни с вечной… ну не молодостью, но постареть Хоэнхайму бы не грозило, если бы не вся заварушка. И сообщить, что отец не хотел для себя бессмертной жизни, он и про новый план Гнома-то понял только потому, что стал искать способ сделать себя вновь человеком, чтобы состариться вместе с женой.       Черт. Должен ли он сообщить Хоэнхайму о смерти мамы?       — Эй, ты чего побледнел, братишка? — неожиданно дернул его за косичку Грид. — О чем задумался?       — Хоэнхайм последний ксерксианец, — перевел тему, словно не расслышал придурка Эд. — Наверное, он мог бы многое рассказать о той стране, о ее народе, образе жизни.       — Ксеркс это ведь та страна солнца из легенд? — отреагировал Джек, благодарный за смену темы, но тут же помрачневший. — Уничтоженная за одну ночь…       — Ага, именно. Жителей Ксеркса превратили в два философских камня, один из которых Гном, а второй — Ван Хоэнхайм.       — Ты уверен, что он будет на нашей стороне? Ксеркс-то они уже уничтожили…       — Все немного сложнее, — начал было Марко, но Эд его прервал, только сейчас вспоминая, что док как раз знает, что старик — отец Эдварда. Как бы чего не ляпнул.        — Он не знал, что с ним сделают, — пожал плечами. — С его точки зрения он с Гномом, тогда маленьким гомункулом в колбе, которого создал его бывший хозяин, были просто свидетелями обретения бессмертия царем Ксеркса и его министрами. Я не уверен, но, кажется, они даже не поняли, что уничтожают свою страну ради этого.       Эдвард почти не сомневался, потому что царь Ксеркса, безусловно, мудак, как и его министры, раз пошли на кровавые печати, но чтобы старик, зная, что ждет его друзей и приятелей, и не попробовал сделать хоть что-то? Да быть того не может. Эд бы, например, перевернул небо и землю, да и Ал бы добавил, значит, и их отец не стал бы стоять и смотреть на это дерьмо, да еще гордиться постом наблюдателя.       — Дела-а, — протянула Джилл.       Точно так же она прореагировала на внезапное появление Хоэнхайма во плоти. Пока остальные приходили в себя, Эдвард размышлял, как ему подъехать к сложной теме их родства, стоит ли оно того, и если нет, то как объяснить свой вид. Благо, многоумный Ван Хоэнхайм прекрасно все придумал до него.       — Я и не знал, что выжил кто-то еще из Ксеркса.       Золотые глаза и пшеничные волосы, дети солнца — жители пустынной страны обладали приметной внешностью, утерянной в веках, и Эдвард, копия отца в молодости, не смог бы скрыть своего наследия от сведущих глаз. И это значительно упростило ситуацию, старик сам решил, что Эдвард потомок какой-то сохранившейся кровной линии с его родины, поэтому Эд даже мог спрашивать не только про алхимию, но и про Ксеркс, прикрываясь любознательностью до корней предков! А с тем, что сам Хоэнхайм был философским камнем, поверить в путешествие во времени ему было намного проще, единственной реакцией было удивленное «надо же», а также почти сочувственное «сложно взрослеть второй раз?»       Бывший гомункул при встрече с копией Отца на секунды примерз к месту, Эдвард на всякий случай схватил того за запястье, чтобы ученик не натворил глупостей. Но отошел Грид еще быстрее и, представившись отпрыском Гнома, стал называть старика дядей, всякий раз вызывая у того донельзя озадаченное выражение лица, что веселило всех, а потому он закрывал глаза на шутника.       Хоэнхайм не старался влиться в группу, но помогал везде, где мог, не искал бесед, но никогда не отказывался от них, его присутствие не давило на них, разве что Бидо немного нервничал. Старик предложил разделить его на человека и ящерицу, чтобы тот снова мог жить нормальной жизнью, но если бы кто-то из бывших солдат хотел этого, они бы обратились к Эдварду — он тоже предлагал, вспоминая, как мечтали вернуться к нормальной жизни другие химеры. Но банда Грида привыкла к новой жизни, приняла себя изменившимися и снова становиться людьми отказались все, даже хвостатый разведчик.       В общем, команда выросла, польза от новоприбывшего была колоссальная и они стали обгонять остальных в работе над кругом. Но как же иногда Эда трясло от злости на старого дурака, который постоянно уходит не прощаясь, за мать, так и не дождавшуюся от мужа весточки и не сумевшую проститься, за Ала, что в прошлом, что сейчас брошенного на попечение бабули при живом отце, за себя прошлого. Он злился и на себя, идиота, которому сначала не хватило смелости признаться в родстве, а теперь закипающим из-за ничего не знающего Хоэнхайма, в кои-то веки невиноватого в его гневе.       — Эдвард. Эдвард, поговори со мной, раз уж с отцом говорить ты не хочешь.       Обычный вечер черт знает где, ближайшая деревня в сутках пути от них, только вчера продовольствие закупили. Ребята развели костер, Грид оттеснил девчонок от системы связи, чтобы поболтать со своими людьми, держа Джека как переводчика, верный Бидо тоже рядом приткнулся, а на Хоэнхайма насела любопытная Линда под ехидные комментарии Джилл. И все бы ничего, но старик достал фотографию. Ее копия наверняка хранится где-то дома, но Эд не мог себя заставить посмотреть на нее, посмотреть на семью, для которой его никогда не было. Вместо этого он отошел подальше, на неприметную полянку, прилечь, взглянуть на небо и побыть с самим собой, но кто ж ему позволит?       — Все в порядке!       — Эдвард, пожалуйста, — чертов док нашел его слабое место, будучи всего лишь слепым стариком, ужас какой. Альфонс тоже мог получить все, что угодно, просто попросив. — Что тебя так ранит?       — Со мной все в порядке, — огрызнулся он с уже меньшим огнем. — Я просто идиот. И Хоэнхайм не лучше. Знает же, что никто не выжил, кроме Гнома и его самого.       — Возможно, он хотел поверить, что кого-то миновала жестокая участь, — миролюбиво предположил Марко и да, это походило на правду. Спокойнее Эд от этого не стал. — Ты хочешь рассказать ему правду?       — Нет! Да. Я не знаю, Док, — выдохнул в итоге Эдвард. — Какой в этом смысл? Он… он самый странный человек из всех, кого знаю, а я знаю придурка-полковника, Грида и Армстронга!       — Майор Армстронг это весомый аргумент, — хмыкнул Марко. Точно, он же знал Алекса, тот его и опознал в прошлом. — Смысл в том, чтобы тебе стало легче? Я не могу судить, но мне было бы трудно находиться рядом с членом семьи, который не узнает меня.       — Семья ли мы? — он не хотел, чтобы это прозвучало так обиженно. — Он ушел, когда мне было четыре, потом я встретился с ним в пятнадцать и наорал, затем в шестнадцать, и надо было спасать свои жизни и всю страну, не до разбирательств было. А потом он ушел снова и умер на маминой могиле. Разве этого достаточно?       — Ох, Эдвард, что ж ты такие сложные вопросы задаешь?       А у него простых не бывает, Док, за что ни возьмись — все сложно, ставки выше гор Бриггса, а цена дороже всех философских камней. Зачем ему рассказывать Хоэнхайму, что тот так-то его отец, даже если у него только один сын? Он звал его отцом, но не простил последний молчаливый уход, он боялся повторить его путь, стать таким же пустым местом для семьи и в итоге стал, пусть и не по своей воле, он уже не мог его ненавидеть, но и привечать не сильно хотел. Надо ли ему что-то рассказывать, когда уже есть такая удобная версия?       — Вопрос не в том, надо ли или зачем это, — осторожно пересел поближе Марко. — Вопрос в том, хочешь ли ты рассказать ему правду или нет. Все остальное несущественно.       И ответа на этот вопрос у него не было. Видимо, взгляд у него был до того растерянный, что Док смягчился и напомнил, что ему необязательно решать сейчас. Хоэнхайм решил сопровождать их группу и помогать строить круг, а после вместе с Эдвардом его активировать, чтобы точно хватило сил. Это займет еще какое-то время, которое Эд может подумать и принять решение, а уже когда покончат с Гномом, делать что-либо в том направлении. Или не делать, но скорее всего, делать — ведь тогда он и к Алу сможет вернуться.       И ему придется рассказать о смерти матери. Черт.