11. Эдвард

      Гостиница в Ризенбурге, как ни странно, была, хотя после уничтожения Ишвара в их несусветную даль забредали разве что эксцентричные туристы вроде «обычной домохозяйки» из мясной лавки. Но сейчас он решил себя побаловать, все равно деньги, заработанные помощью то тем, то этим, ему больше не понадобятся, а жить в землянках или ночевать под открытым небом он откровенно устал.       Было странно видеть знакомые лица и не иметь возможности даже поприветствовать, не то что поговорить и узнать, как у тех дела. Но в то же время — что могло у них быть иначе? Ризенбург сонная лощина, даже его визит здесь будут вспоминать еще с год в духе «да, в то время у нас еще этот странный малый гостевал, как там его, Эдик? А, Эдвард! Странный пацан, я тебе скажу, но платил честно и даже столы мне поправил своей алхимией».       Столики он и правда поправил, время оставило на них свой след. Таверна Лауры, на втором этаже которой сдавались комнаты, была чем-то вроде точки сбора для местных для разговоров ни о чем в зимние вечера, когда и дел-то уже не осталось по хозяйству. Но явление юного алхимика внезапно оказалось достаточным событием, чтобы собраться весной, когда у всех дел по горло перед летним сезоном. Эдвард подготовился к визиту — темные, почти черные, волосы, очки со слегка синими стеклами, чтобы глаза казались зелеными, и никто даже не задумается о его схожести с Альфонсом Элриком.       Но любопытство деревенских легко не утолить, а байка о путешествии в поисках других алхимиков-любителей не покрывала и половины вопросов, главным из которых было — где его родители или опекуны, хоть кто-то взрослый, кто бы за ним присматривал.       Эд удержался от горького смешка, не уточняя, что у него слишком давно не было ни родителей, ни опекунов. Учитель была, но давала полную свободу и всю ответственность за свои действия, а часы государственного алхимика сделали его взрослым в глазах закона и незнакомцев. Бабулю Пинако он перестал слушать давным-давно, если вообще когда-либо это делал, иначе бы остановился в детстве и не совершил роковую ошибку. Но объяснять все это слишком долго, поэтому Эдвард отделался отговоркой, что у учителя дела в Восточном городе, а его послали развеяться подальше в деревню, чтобы он никуда не вляпался.       В настоящие четырнадцать он бы уже весь кипел от одной только мысли, что попадает в неприятности намерено, сейчас же мог признать — и такое бывало, просто потому не сдержал эмоции. Ризенбургцы посмеялись с предусмотрительности неизвестного наставника: в их глуши самым страшным был теракт во время Ишварской войны, но это было исключительным событием. А так, ему даже напиться здесь не позволят, не то что найти приключения на пятую точку.       — Ну вот, учитель рассуждал так же, — на смех окружающих он ответил почти смиренным видом.       — А ты правда алхимик? — и мир замер.       Буквально на мгновения, никто не заметил, но Эдварду показалось, что где-то рядом чертов полковник просто изъял весь кислород из окружающего пространства. Альфонс, милый, невинный мальчишка с любопытством смотрел прямо на него, и ни капли узнавания не было в его глазах. Но это было не так важно — он впервые увидел, как выглядит его младший брат в тринадцать лет. Эдвард, воспользовавшись тем, что правая рука была под столом, сильно ущипнул себя за бедро, чтобы перестать быть бараном и ответить:       — Учусь, — слишком коротко, почти грубо, поэтому ему пришлось спешно придумать, чем бы продолжить. И сделал то, что делал всегда: выпендрежную глупость. Он хлопнул в ладони и приложил их к столешнице. — Примерно так.       Альфонс не ответил, с восхищенным интересом рассматривая созданную из дерева кошку, потому это же Ал, нет мира, в котором он не будет кошатником. А после Эдварду прилетело полотенцем по затылку и требование немедленно вернуть стол в исходное состояние. Ворча, он послушно восстановил мебель и снова повернулся к Алу, у которого было весьма знакомое выражение лица: будто он хотел что-то сказать, но не решался. За него решила Уинри:       — У Ала отец тоже был алхимиком!       На зал опустилась тишина, быстро сменившаяся приглушенным бормотанием. Эдвард помнил такое и в прошлом: люди не одобряли действия Хоэнхайма, но никогда не говорили ничего в лицо, сначала чтобы не обидеть маму, а после — уважая память о ней.       — А ты сам? Изучаешь алхимию? — отвлекся от посторонних шумов Эд. Альфонс с радостью подхватил тему:       — Нет, я планирую выучиться на врача, как родители Уинри.       — Уинри? — переспросил Эд, будто не зная, о ком идет речь.       Разумеется, подруга детства не могла промолчать в такой момент, и вскоре Эдвард услышал всю их биографию, простую и безыскусную, но искреннюю и не омраченную грехом. Он и не думал, что ему так повезет, и он сможет еще разок поговорить с Алом, пусть и как незнакомый мальчишка, случайно оказавшийся в их деревне. Никто особенно не удивился, когда он сосредоточился на беседе с Алом и Уинри. Они были ровесниками, оба были эрудированнее сверстников, и с юным алхимиком им было нескучно, особенно, когда Эд упомянул медицинскую алхимию. Разумеется, Ал сразу же вежливо попросил рассказать подробнее.       Было немного не по себе, когда народ вокруг разохался из-за нанесенного себе же пореза, но его быстрое исцеление, казалось, успокоило людей и притянуло безраздельное внимание Ала. Эдвард никогда не задумывался над тем, что так легко наносить себя даже минимальные травмы не очень-то хорошо, но когда он экспериментировал с альмедикой и алхимией, у него не было других подопытных, кроме себя, пока не вмешался Док и допустил его к пациентам под его надзором. И пусть многое он делать не рисковал — кто будет настолько тупым, что сломает руку, просто чтобы проверить работает ли печать? — то царапины и синяки, как и их исцеление, были привычным делом.       — Эдвард, пошли погуляем! — буквально на следующий день Ал и Уинри прибежали снова.       Эд очень легко уговорился пойти с «новыми друзьями» прогуляться по окрестностям, заново узнавая знакомые места и слушая совершенно другие истории с ними связанные. Дерево, с которого он упал в детстве, пытаясь добраться до гнезда и посмотреть на птенцов, стало деревом зарубок, где Ал и Уинри соревновались в росте. Альфонс сейчас немного проигрывал, но Эд знал, что это ненадолго, еще пара лет и Уинри останется далеко позади. Река, где они ловили рыбу, но заводь стала домом для уток, которых в прошлом случайно согнал Эдвард, когда установил в воде несколько статуй горгулий, потому что они круто смотрелись в отражении.       Дом Рокбеллов, в котором теперь жил и Ал, и их родной, запертый дом выглядели все так же, но ощущались по-другому. Он больше не был жильцом, он стал гостем, и ему потребовалась пара минут, чтобы отогнать неприятное чувство. Но бабуля была гостеприимна, велела взять добавку после первой же порции, да и Дэн очень знакомо тыкался в него носом. А потом Альфонс его удивил, предложив оценить отцовскую библиотеку.       — Ты говорил, что знакомишься с другими алхимиками для обмена опытом, но отца нет, чтобы ты мог с ним поговорить. Но у него много книг, некоторые на других языках! — видеть Ала таким взволнованным и радостным было приятно, поэтому Эдвард не думал дважды, когда соглашался.       Конечно, он эти книги уже читал, часть даже скопировал, утащив к Доку. Но и без того здесь было много интересного, а также много воспоминаний, связанных конкретно с кабинетом Хоэнхайма, но не им самим. Когда-то в детстве мама запрещала им играть здесь, пока однажды они не показали ей, на что способны. После этого она с удовольствием выслушивала об их успехах и всем новом, совершенно ей непонятном, что они узнали. Горько-сладкие воспоминания пришлось подавить силой воли и переключиться на редкие издания, чтобы было за что похвалить библиотеку старика. Альфонса это обрадовало, а Эд почти не кривил душой.       Следующие дни прошли в постоянном общении с семьей, что Уинри, что Ал, что сам Эд ныне были в разной степени погружены в медицину, и это стало их краеугольным камнем. Глубже всех в тему уходил Альфонс, которого интересовало, казалось, все, все направления, и он смущенно признал, что никак не может решить, на чем бы ему хотелось специализироваться. Эдварду пришлось напомнить, что Алу всего тринадцать, что помимо школы еще и обучение на медика занимает несколько лет, половина которых тратится как раз на выбор направления. Успеет еще решить и определиться.       Уинри же как и в прошлом была автомехаником от макушки до пяток, но и там без медицинских познаний никуда. Эдвард же погружался в дебри медицины из-за Дока, альмедики и опыта человеческой трансмутации, не то чтобы он когда-либо об этом говорил. И, наверное, время перед днем Икс пролетело бы легко и беззаботно, если бы в какой-то момент не поднялась тема его отъезда и Ал не решил припереть его к стенке.       — У тебя такие же глаза как у меня. И твои волосы не везде темные…       А еще Эдвард забыл, насколько внимательным может быть этот гениальный засранец. Благо, он хотя бы не стал поднимать эту тему при Уинри и бабуле, Эдвард и сейчас-то не знал, что сказать, а уж под угрозой убиения гаечным ключом и вовсе выложил бы все как на духу. Впрочем, под упрямым и настойчивым взглядом младшего брата он расколется, наверное, еще быстрее.       — Когда ты понял?       — На следующий день после знакомства, — пожал плечами Альфонс. — Ты увлекся книгой, я хотел тебе что-то сказать, но очки слегка соскользнули… В общем, я стал присматриваться.       — И молчал? — столько времени? Эдвард здесь почти неделю, завтра уходит, и Ал только сейчас решил что-то сказать?       — Я думал, ты что-нибудь скажешь, — надулся Ал. — Ты же сюда приехал.       — Он скоро вернется, — вместо этого пообещал Эдвард. — Ван Хоэнхайм.       Он лично попросил Марко поехать не в Централ с остальными, а к Хоэнхайму, мотивировав это неизвестностью последствий активации круга для ходячего философского камня. Он не был камнем или гомункулом, разрушение оболочки его не коснется, да и собственная душа у него была, но все же никто не совершал подобного ранее, и как медик Марко сразу согласился присмотреть за ним. Не слишком вежливо взывать к врачебному долгу в такой ситуации, но Эду хотелось, чтобы у Ала остался хотя бы отец. Возможно, в том времени тот действительно ушел, решив, что им не нужно его присутствие, они справятся сами, но сейчас Ал один и ему всего тринадцать, не может быть, чтобы глупый старик решил бросить его совсем сиротой!       — Я встретил его в путешествии, — торопливо выкладывал он, стараясь не смотреть на опешившего Альфонса. — Он… мы, как алхимики, сейчас кое над чем работаем, но скоро закончим, и тогда он вернется домой, он собирался.       — Как он тебя встретил? — тихо спросил Ал спустя несколько минут тишины.       — Да никак, — пожал плечами Эдвард, не очень понимая, к чему вопрос. Потом осознал, что именно интересовало брата, и хлопнул себя по лбу. — Он не в курсе. Решил, что я потомок выживших из его народа, у них у всех были такие волосы и глаза.       — Почему ты ему не сказал? — куда больше Эда интересовало, почему он не выдал такую же историю Альфонсу. Слишком растерялся, что брат его вычислил? Или он и сейчас не мог врать Алу в лицо, даже когда тот его не знал?       — Потому что он думает, что мне четырнадцать, — а в это время он уже встретил Патрицию Элрик и никаких детей нужного возраста кроме Ала у него быть не может.       — А тебе сколько? — опешил Альфонс, забавно округлив глаза.       — А мне на десяток лет больше, но эксперименты с медицинской алхимией до добра не доводят, — криво усмехнулся Эдвард.       Каким бы внезапным не было это откровение, это был Альфонс, с младшим братом у Эда всегда было или все, или ничего. Или он вернет ему тело, или погибнет в попытках. Либо он ему случайный знакомец, проезжающий мимо, либо старший брат, пусть и единокровный, а не родной. Все или ничего, вечная проблема тех, кто слишком многого хочет. Если Истина его оборжет, он даже возмущаться не станет.       — Ты не собирался ничего говорить, да? — дошло, наконец, до Ала.       — Нет, — он и не думал признаваться, даже в такой извращенной форме. Он просто хотел посмотреть на них с Уинри и бабулей.       Увидеть, насколько Ал счастливее без него — он растет, учится и строит планы на будущее — понять, что все было не зря, и успокоиться на этом. Возможно, стоило бы съездить и в Дублис, учитель наверняка мечтает откусить ему голову из-за Ласт с Глатони. Может быть, он мог бы навестить Еву и Нину, сменивших фамилию на Эйлер, удостовериться, что у тех все хорошо. Но, в конечном счете, если быть абсолютно честным перед самим собой, он делает все ради семьи, ради Альфонса, Уинри и бабули, долгих лет жизни старой перечнице.       И может быть, немного ради полковника, но об этом самоуверенном придурке он думать не станет и точка. Он собирался увидеть их со стороны и попрощаться мысленно, но вот, жизнь в кои-то веки сделала ему подарок на оставшиеся дни, спасибо.       — Ты еще вернешься? — совсем тихо спросил младший брат и не будь Эдвард так на него настроен, то и не услышал бы.       — Нет, — он ответил так же тихо, не способный скрывать от Ала, что это единственная их встреча. — Спросишь потом Хоэнхайма, ладно?       Пусть старик сам с этим разбирается. Эдвард тоже устал, хочет вернуться домой, слегка придушить родных в объятиях, до которых никогда не был большим охотником, и проспать сутки, но ему не светит ничего из желаемого, поэтому он может побыть засранцем. На следующее утро он отправился к последнему пункту назначения.       Круг было решено активировать с противоположных частей, и отправлять старика под крепость Бриггс было сурово даже для Эдварда, тем более что Хоэнхайм был на западе. С двух противоположных концов, но с населенными пунктами было трудно, особенно когда он добрался до Ишвара. Мертвая земля, залитая кровью своих детей, — он специально выбрал это место, последнюю на данный момент кровавую печать, последнее большое злодеяние Аместриса. Символ достаточно весомый, чтобы тоже стать камнем на их чаше весов, потому что никакие расчеты не смогли бы убедить его быть небрежным, когда на кону весь мир.       Когда они создавали круг, то прошли под землей, Марко не мог взять себя в руки, чтобы подняться на поверхность, Эд же шел сейчас, осматриваясь и пытаясь представить, на что был похож Ишвар до уничтожения. Был ли он таким же, как Ксеркс, или века развития сильно изменили облик типичного пустынного города? Далеко ли Эдвард от места, где работали до кончины Рокбеллы? В каком направлении лежат руины, в которых покоится брат Шрама, человек, чей гений в прошлом спас их, дав возможность сражаться с псевдо-Богом? Идет ли он сейчас по пути, которым прошел Ишвар Рой, чей взгляд становился тяжелее на несколько тонн, когда речь заходила о войне?       Это все было уже неважно.       Однажды это место снова станет живым, не сразу, не за пару лет, но станет. Здесь снова будут стоять невысокие белые дома, меж которыми будут сновать люди в традиционных полосатых поясах с алыми как кровь глазами. Почему-то именно глаза были постоянным признаком у любой расы, волосы обладали куда большим диапазоном цветов и оттенков. Ишвариты красноглазые, ксерксианцы сверкали золотом, а глаза жителей Сины черны как ночь. И только аместрийцы, искусственно созданная нация, собранная по кусочкам ради безумного плана, отличались разнообразием, от небесной синевы до черных агатов. Интересно, когда у Ала будут дети, какими будут их глаза, пропадет ли золото Ксеркса навсегда? Или кто-то унаследует мамину зелень?       Размышлять о будущем, которого он не увидит, было и грустно, и приятно. Потому что оно будет.       Эдвард не позволял себе долго задумываться о смерти, он не имел привычки менять собственное решение. У него не было иного варианта навсегда стереть информацию о возможности создания философского камня, кроме как заключив новую сделку с Истиной. И у него не было ничего, кроме него самого, чтобы отдать, его жизнь, его душа и его Врата. Он лишь надеялся, что этого хватит, и что Истина не будет таким уж придурком, чтобы, допустим, стереть информацию из голов посвященных, но оставить иные свидетельства, бумаги, рисунки, ту стену на руинах Ксеркса.       Это, конечно, можно проговорить все, но в чем-то гомункулы, Док и лейтенант Хоукай были правы: безликий пытался помочь, просто в своеобразной манере. Эдварду было нелегко это признать, но все же они вместе затеяли всю эту кашу с путешествием во времени, чтобы спасти мир, были союзниками, сообщниками и соучастниками. Хотя смириться и признать, что у издевающегося над провинившимися алхимиками существа были и какие-то иные чувства, кроме презрения к пародиям на Бога, было трудным шагом, но к моменту, когда пора было активировать круг, он был готов к диалогу.       — Ты снова здесь, Золотой алхимик, — Эдвард не сразу ответил на приветствие, сначала оглянувшись, вдруг Хоэнхайм откуда-то покажется, его силу он чувствовал при активации печати. Но нет, Истина у каждого своя. — Ты закончил.       — Да, самому не верится, — протянул Эдвард. И видимо, из-за недавних размышлений и всего, что должно произойти сейчас, он неожиданно для себя спросил. — Ты тут как, справляешься?       Ха. Забавно, он-то думал, что в тот раз, когда отдал Врата, он видел ублюдка удивленным, но нет, это выражение побило рекорд, Эд мог поклясться, что даже на секунду увидел глазницы. Истина молчал так долго, что можно было забеспокоиться, что он сломал его, но Эд не стал тратить на пустяки время, предпочитая осмотреться. Трещины ни разу не показались до сих пор, а тогда возникали регулярно, и Док говорил, что они перетекли и в новое время с тем же постоянством. Хорошо, наверное, Гнома уже убрали во Врата окончательно и миру больше ничего не грозит.       Внезапный смех безликого придурка заставил Эда подпрыгнуть, в чем бы он никогда не признался, изумленный до глубины души, что это существо умеет смеяться.       — Ты не перестаешь удивлять меня, алхимик, — отсмеявшись, заявило существо и, кажется, его улыбка перестала быть такой противной. Показалось, наверное. — Этот глупец вернулся туда, откуда пришел, как и его порождения, поэтому граница снова прочна, как видишь. Врата никогда не были открыты.       — Да, хорошо, когда ничто не разрушается, — кивнул Эдвард и продолжил уже другим тоном. Нет смысла откладывать неизбежное. — Слушай, я хочу совершить еще один обмен. Все, что у меня есть, Врата, душа, тело, за то, чтобы информация о создании философского камня исчезла.       Великий день, международный праздник не меньше: Истина потерял дар речи второй раз подряд. Если бы его личное дело (армейское, естественно) все еще существовало, он бы настоял, чтобы среди достижений это было первым в списке. Молчание затягивалось, и Эдвард не мог понять, то ли потому что Истина все еще в шоке, то ли сделку невозможно осуществить, потому что Эда недостаточно. Той женщины, с алхимического круга которой и началось путешествие во времени, тоже не было достаточно и лишь отчаянная ситуация позволила маленькое чудо.       — Эй, ты там как, не сломался? Меня не хватит? — позвал он все же безликого. — Ну тогда хотя бы из головы приспешников Гнома можно? С тех идиотов сталось бы повторить все.       Из голов некоторых союзников-алхимиков он бы тоже забрал эту информацию, как минимум потому, что его очень напрягли подслушанные «сугубо теоретические» рассуждения Стеклянного алхимика о том, что в правильных руках философский камень мог бы принести много пользы. А жизни приговоренных к казни все равно оборвутся, так почему так скверно использовать их для блага других людей?       Эдварду пришлось приложить немалые волевые усилия, чтобы не наброситься на идиота, не понимающего, что сейчас он говорит про приговоренных, завтра про преступников, которые совершили не такие серьезные проступки, а потом начнет делить людей на достойных жить и сырье для камня. Что границы морали отодвигаются и размываются намного легче, чем кажется, что те же генералы не родились людьми, готовыми принести в жертву пятьдесят миллионов человек.       И все же он не мог отрицать, что наверняка прозвучит слишком по-детски, слишком наивно для ветеранов, чьи руки по локоть в крови, а души давно запятнаны убийством невинных. Он не мог оставить у них знание о создании философского камня, но если выбирать, то лучше у них, чем у прихвостней Брэдли.       — Хватит, — наконец-то ответил Истина. Безликий приподнял руку, на которой крутился шар энергии, очень похожий на ядерный синтез в руках Гнома. — Я собирался вернуть тебе твою жизнь, но сделка есть сделка.       — Что? — опешил Эдвард. Что значит вернуть его жизнь?       — Твоя жизнь. Твоя семья, — неожиданно терпеливо пояснил Истина. — Те, ради кого ты пошел на все соглашения и вышел победителем.       — Но за счет чего? — снова быть не просто Эдом, а Эдвардом Элриком, старшим сыном Патриции Элрик и Вана Хоэнхайма, братом Ала? Он бы многое отдал ради этого, даже Врата, снова, но были вещи важнее. И зачем это Истине?       — Абсолютный щит. И абсолютное оружие. Единство и борьба противоположного. И неполноценные Врата. Этого бы хватило.       Щит? Оружие?       — Ты про способности гомункулов? — так что, ублюдок велел ему обратить несколько гомункулов людьми, чтобы собрать их способности и оплатить ими жизнь Эда? — Но почему?       — Равноценный обмен. Знание, что у меня есть сейчас, не было частью обмена, — либо этот придурок специально действует ему на нервы, либо просто не понимает, как запутано звучит. — Возвращение твоей жизни было бы равноценно.       — Какое знание? — а что, этот чудак мог чего-то не знать?       — Мне не все равно, — и снова замолчал! Невыносимый придурок, хуже полковника.       — Знаешь, я вообще не понимаю, о чем ты толкуешь, — осторожно оповестил Истину Эдвард. Потому что дареному коню в зубы не смотрят, даже если это Мустанг. — Но скажи, этого хватит, чтобы стереть знания о камне? Чтобы его больше никто не создал? Потому что если да, то я исключительно за то чтобы остаться в живых даже без прошлого, я новую жизнь построю.       Истина не улыбался с того момента, как услышал о новой сделке, внимательно наблюдая за ним и слушая, но тут наконец-то оскалился во все тридцать два.       — Да, хватит. Сдачу верну.       Эдвард только и мог что уставиться на безликого засранца. Этот… Этот придурок серьезно поддразнил его нелепой фразой, брошенной в том не случившемся будущем, когда он отдал Врата за Альфонса?! Серьезно? Он что специально ждал удобного случая, чтобы использовать ее в тему? Зная безликого чудака, Эдвард почти не сомневался, что так оно и было.       Не выдержав нелепости происходящего и все еще едва верящий, что ему не придется умирать, он расхохотался:       — Знаешь, а такого тебя даже терпеть можно! Недолго, — тут же добавил, чтобы Истина не возомнил о себе что-то сверх «Я — Бог». — По рукам!       И Врата снова распахнулись.

***

      — Хватит ржать, Грид, это не настолько смешно!       — Неа, братишка, это именно настолько смешно! — и гогот только усилился, словно компенсируя те секунды, что были потрачены на связное предложение.       Не видя иного способа заткнуть идиота до того, как он разбудит Тони — новое имя Глаттони — Эдвард вырвал из рук Дольчетто пиво и вылил на ржущего придурка. Обиженный скулеж сбоку он проигнорировал, они в баре, здесь пива — море! И пить его кроме них некому: стоило Эду, изнуренному дорогой, южной летней жарой и кучей бытовых сложностей, появиться на пороге, как всех посторонних мгновенно выпроводили к чертям собачьим, но последний раунд был за баром, поэтому клиенты поворчат, но еще вернутся.       Самого же Эдварда немедленно усадили за стойку, Грид распорядился сообщить о нем Кертисам и минут пять просто пристально изучал знакомое-незнакомое лицо. Пока Эд не рявкнул:       — Чего вылупился, узоров на мне нет и цветы не растут!       — Ты тоже, — тут же отбрил паршивец и тут был полностью неправ. — А, уже неактуально, да?       — Именно!       Истина действительно вернул «сдачу»: его тело теперь полностью соответствовало возрасту, поэтому когда Эдварду придется обратиться к связям Грида за фальшивыми документами, будет непросто припомнить, а сколько ему теперь лет-то.       — Но как же ты на Отца похож, что на моего, что на своего, — отметил Грид. Ну да, когда Гном в той жизни поглотил души аместрийцев, он стал очень похож на взрослого Эда, не повезло ему. — Прям мурашки по коже.       — Эдвард? Так ты все-таки жив! — Ласт в простом платье, без избыточной сексуальности, и с убранными в хвост волосами выглядела до того непривычно, что он ее не сразу узнал.       — Ласт?!       — Лара, — поправила его женщина. — Страсть слишком звучное имя для обычного человека. А Глаттони стал Энтони или Тони, он сейчас наверху спит. Грид еще упрямится, но ничего, всегда можно пожаловаться Изуми и она скрутит его в рогалик.       — Лара и Тони, — кивнул Эд, фиксируя информацию. — Хорошо. А Грид будет Грегом.       — Да, хороший вариант.       Возмущение Жадности они дружно проигнорировали, как и утешающих его химер. А потом зал внезапно пополнился новыми лицами: Дариус, Хейнкель, Зампано и Джерсо. Чертов Грид нашел и притащил с собой оставшихся химер-солдат! Правда они чуть не устроили драку, когда Эдвард по привычке назвал Горилусом и Гривой старых знакомых, еле успокоились и то лишь потому, что Эдвард оказался тем самым Стальным алхимиком, под чье поручительство бывшему гомункулу и доверили химер.       — В смысле мое поручительство?!       — Тот любопытный очкастый следак хотел, чтобы мы оставались в бараках центрального штаба, чтобы он мог в любой момент нас допросить, чего-то уточнить и вообще держать на коротком поводке, — пояснил Дольчетто. — Ну а Грид заявил, что мы уходим либо с его согласия, либо без него, потому что его дома ждет толпа оболтусов и сестра с ребенком.       — На Хьюза это могло подействовать, — признал чуть удивленный Эдвард. И в то же время, подполковник был слишком профессионалом, чтобы просто упоминания семьи хватило, чтобы смягчить неприкрытую угрозу от гомункула. — И что дальше?       — Когда переговоры зашли в тупик, он звякнул твоему полковнику, — растянув губы в ухмылке, сообщил Грид. Эд ненавидит себя, что после случайной встречи с Роем позволил придурку выудить из него правду об отношении к Мустангу, потому что «братец» с тех пор не перестает называть того «полковником Эда». — То да се, в итоге мы все околпачиваемся в баре, и если что, нас тут можно найти и поболтать за жизнь. Под твою ответственность.       — Да я-то почему крайний?! — ответ он знал и нет, не потому что Мустанг засранец, хотя и поэтому тоже. Но при личной встрече Эдвард показал себя лидером их группы, как минимум одним из, и выдал, что это из-за него вообще все телодвижения пошли. А отвечать за своих людей было для полковника так же естественно, как дышать, и от бывшего сослуживца он ждал того же. — Ладно. Но вас будут привлекать как свидетелей, а не как сообщников? Пока этого хватит.       Когда же с приветственными шуточками было покончено и пришло время обменяться информацией, банда насела на него толпой, интересуясь, как Эдвард сумел уничтожить знания о философском камне так, что они вроде и помнят, что делали, но смутно и зыбко, а некоторые алхимики вообще забыли, как выглядит нужный круг. Стеклянный был в их числе, и Эдвард снова поразился возможностям безликого бога: они помнят о философском камне, о том, от чего спасали страну, но не было ни единой возможности повторить опыт, потому что при пристальном изучении воспоминания просто затирались так, что был риск вовсе кусок жизни забыть. Филигранная работа, когда как сам Эдвард помнил все без дымки: ему Истина доверил хранить эту информацию на случай, что какой-нибудь дурак при жизни Эда дойдет до нее сам.       — И вот мы договорились, меня снова затянуло, — помахав руками, чтобы прошедшие тоже самое Грид и Ласт поняли, он продолжил жаловаться. — И тут меня выплюнуло обратно вот таким! Нет, спасибо, конечно, что левую ногу не оттяпало, я бы тогда там в Ишваре и остался, но нельзя было оставить хотя бы трусы?!       И, конечно же, Грид не мог не ржать конем, пока Эд жаловался, как ему повезло, что алхимия осталась при нем, и он смог сообразить одежду из подножных материалов. Эдвард еще и деньги растратил, уверенный, что идет умирать, поэтому добираться пришлось пешком, чужой доброй волей и нерегулярными подработками. Путь затянулся на три с лишним недели!       Страну активно лихорадило, он выхватывал самые разные новости и сплетни, но самое главное — выступление по радио из центра он прослушал, потому что был у черта на рогах, где из связи — дымовые сигналы.       — Вы правда ворвались на станцию и захватили сотрудников в заложники?       — Это скорее они нас захватили, — пробасил Роа, и химеры как один сгорбились, переживая что-то не слишком приятное. — Эти прилипалы…       — Они как услышали, что мы знаем, что произошло в центральном штабе, вцепились как собаки в сладкую косточку, — содрогнулся Дольчетто.       — И глазами гипнотизируют как удавы кроликов, — поддержала Мартел, передернув плечами. — Пока не вывернули наизнанку вопросами, не выпустили, а солдатам голосили, что боятся, ибо у нас пистолеты, клыки и когти. Да где они когти-то увидели?!       Эдвард бы им посочувствовал, но ворваться на радиостанцию и рассказать о преступлениях верховного командования было идеей Грида, почерпнутой из рассказа Эда об Обещанном дне, которую эти идиоты радостно поддержали. За что боролись, на то и напоролись. Эксперименты над солдатами, которых армия объявила мертвыми, были весомым обвинением, а когда прибавились поддельные «фюреры» из подвала, стражи без тел из пятой лаборатории и откровения одного из генералов, которого напугали до мокрых штанов — вот тогда затрясло все уровни власти.       Эдвард тихо посочувствовал приличным людям, попавшим как кур в ощип, и полковнику, потому что химеры, недолго думая, сдали того, как человека, которому сами бы доверили разгребать бардак, потому «он-то точно в этом дерьме не замешан, его в жертву собирались принести». Остальным офицерам был выдан вотум недоверия по радио от жертв режима и честно, не разговаривай они в своей непередаваемой манере толпы идиотов, Аместрис ждала бы катастрофа уровня гражданской войны.       Не обошлось, впрочем, без последствий и такое нелепое выступление, например Драхма всерьез решила, что пока у противника безвластие, надо наступать, но наткнулась на Северную скалу Бриггса и размазалась у ее подножия. Если бы наступление усилили в Аэруго… Что ж, Эдвард тихо радовался, что по слухам тех смутила активация круга, и они не решились атаковать, даже зная, что враг временно обезглавлен. У Креты у самой бардак, не до Аместриса, тоже обошлось.       С другой стороны, полковника Мустанга, получившего громогласный кредит доверия, выпнули в направлении Централа, чтобы он навел порядок, а Грумман пока подготовит все необходимое для переезда на теплое место фюрера. Никто ж не сомневается, что старый интриган займет место, как только станет известно, что он чист аки первый снег?       — Расследование в итоге ведут чины сильно пониже званием и трясут генералов только так, прям с наслаждением, — голос у Хейнкеля был настолько довольным, что Эд бы заподозрил его в подмене личностей, не знай, что это лишь удовольствие от вражеских проблем. — Тот же придурок Хакуро тоже нигде не замешан на самом деле, но его проверяют и на нервы только так действуют, просто потому что можно. Всем, кто выше Хьюза по званию, сейчас нелегко, да и нижние чины тоже в растерянности, кому служили и кому служить теперь.       Хьюзу наверняка тоже нелегко работать с Кинжальным, Ледяным и Стеклянными алхимиками, не говоря уже об остальных, но Эдвард верил, что Маэс первым всех задолбает фотографиями Элисии. Мустангу он уже не сочувствовал, придурок поперся наводить порядок в Лиоре до активации круга, поэтому если он и огреб там от третьеразрядника с действующим камнем, то это исключительно его вина. А после поскакал в Централ, разгребать завалы, втянув в расследование Хьюза и Армстронга, попутно регулярно собачась с бывшими государственными алхимиками. Нет, все беды он на себя навлек сам, дуракам сочувствие не полагается.       — Спит по три часа в сутки, остальное время на работе, что не очень-то похоже на разгильдяя и ловеласа, которого ты описывал, — с вопросом в глазах взглянула на Эда Ласт, тьфу ты, Лара.       — Ну, разгильдяем он больше прикидывается, — пожал плечами Эдвард. — Будь он им на самом деле, не стал бы полковником в двадцать пять. А когда на кону его карьера, ведь после всех усилий его точно повысят, как минимум чтобы заткнуть лакуны во власти, он вообще как проклятый может пахать. Когда Ишвар восстанавливали, тоже таким был.       — А ты откуда такие подробности знаешь, Ларочка? — почти пропела Мартел, и Эд сообразил, что казалось ему странным до этого момента. Подозрительная осведомленность Ласт-Лары о буднях главного штаба, неужели химеры обзавелись там шпионами?       — Жан звонил, — не стала отпираться женщина, пока Эд приходил в себя где-то на полу. Ласт и Хавок? Он что, провалился в параллельную вселенную? — Эдвард, что с тобой?       — Ты его сломала своими откровениями, — загоготали химеры.       Эдвард не собирался уточнять, что там у них на самом деле, Хавок не мальчик, знает, с кем имеет дело, и если что, Хоукай присмотрит. Это вообще не его дело, ему надо узнать, что было в штабе, кто жив, кто мертв, кто пойман и все, дальше он поедет в Ризенбург, знакомиться с семьей и плевать, кто там и что об этом думает.       — А что, Мартел, по своему ухажеру скучаешь? — тем временем Лара облокотилась на стойку с насмешкой глядя на женщину-змею. Мужчины предприняли стратегическое отступление в дальний конец бара и, глядя на их тихое перемещение, Эд поспешил следом.       — Да иди ты!       — Они про кого? — уточнил все же Эдвард у других химер, пока в центре бара разразилась гроза.       — Да Барри, мясник который, — пояснил Дольчетто. — Мы когда этих троих охранников вырубили, Мартел произвела на придурка неизгладимое впечатление, когда влезла в его доспехи. Он с тех пор ей чуть ли не оды поет, а так как нам всем надо, чтобы он рассказал все, что знал, ей приходится тому ежедневно звонить, проверять. Хорошо хоть, не позволили этому ублюдку с нами слинять, и Мартел никто не заставлял остаться, иначе плохо бы дело кончилось.       — Вот это ей не повезло, — втянул шею Эд. — А с Ларой у них что?       — Типичная женская ревность, — голос, раздавшийся за спиной, был на той же громкости, что и их перешептывания, но Эдварду показалось, что его в спину Ледяной Исаак ударил. — Может все же расскажешь, паршивец, что, черт возьми, произошло и как ты посмел скрыть это от меня?!       Ну. Возможно, он слишком рано отказался от завещания.