Глава 2

Дрим покоился на полу, его дыхание было неровным и тяжёлым. Временами тело содрогалось от приступов кашля. Сбитый ритм вздымающейся груди можно было принять за тихие всхлипывания, но Сэм не мог быть уверен — лицо заключённого скрывала рука. Он лежал на боку, свернувшись калачиком. Сэм видел, как тот резко вздрогнул от скрежета поршней, затем ещё раз, когда жемчуг достиг цели, но с тех пор не двигался. Сегодня на нём не было рубашки; та скомканной грудой лежала у котла, промокшая насквозь, и Сэм без труда понял, для чего её использовали. Наклонившись, он поднял тряпку и с раздражением отметил, что ткань вся в дырах и кровавых пятнах; это были уже не одежда, а жалкие лохмотья, не подлежащие починке. Придётся заменить. Подобное случалось нередко. Квакити с вызывающим безразличием относился к сохранности вещей, нарочно не заботясь об одежде, и эта показная небрежность распространялась даже на него самого. Сэма это бесило. Он так и не мог понять, зачем Кью день за днём упорно портил свои белые рубашки. Может, у него просто была отличная прачечная в Лас-Невадасе. Так или иначе, Сэм приучил себя всегда носить запасную форму заключённого, когда шёл проверять камеру. И всё же Квакити должен был информировать его о таких вещах. Сбой в рутине раздражал Сэма сильнее, чем стоило бы. Возможно, дело было в подтексте: будто Сэм всего лишь подчищал за Квакити, будто Страж был не верховной властью здесь, а всего лишь уборщиком. Вовсе не человек, призванный исполнять самый важный долг на всём сервере, на чьих плечах лежала вся ответственность. — Дрим, — сказал он. — Сядь. Тот проигнорировал приказ и сжался ещё сильнее. Дышал по-прежнему тяжело. Движение рассекло свежий рубец на боку, и Сэм увидел, как выступила капля крови. Со вздохом, полным напряжённого нетерпения, он с грохотом поставил ведро на пол и отдёрнул руку Дрима от лица, заставляя того приподняться. Заключённый выкрикнул что-то бессвязное и пнул его, отчаянно пытаясь отползти — с такой силой, что в груди Сэма вспыхнула паникующая ярость. Он вывернул ему руку и рванул вверх, заставив Дрима встать на колени. — Подожди, нет, стой, прости, прости, — залепетал тот охрипшим голосом, с безумными, расширенными зрачками. Сэм, оказавшись так близко, понял: на лице не было слёз, только струйки воды, стекавшие с мокрых волос. — Не бей меня, — предупредил Сэм. — Прости, — сипло повторил Дрим, широко раскрыв глаза. — Прости, я не хотел! Я не… я не… пожалуйста, я не… Сэм осознал, что по-прежнему выкручивал его запястье — так, что точно останется синяк. Он отпустил его с липким чувством отвращения. Достав из инвентаря чистую рубашку, он резко сунул её Дриму: — Надень. Взгляд того метнулся от окровавленной тряпки в руке Сэма к ведру с водой за его спиной. — Ты не будешь…? Холодная, тошнотворная злость поднялась в Сэме от этого намёка. Он не был Квакити. Никогда не делал и близкого к тому, что творил Кью. У Дрима не было права смотреть на него так. — Надень, — повторил Сэм. Дрим несколько секунд вглядывался в него, затем осторожно взял рубашку и медленно просунул руки в рукава. Ткань тут и там пропитывалась кровью от свежих ран, но в тусклом свете камеры это было не слишком заметно. Сэм мысленно поблагодарил себя за то, что выбрал для формы тёмно-оранжевую ткань. В этом зрелище было что-то неприлично жалкое: как заключённый морщился и задыхался, как каждое движение давалось ему с усилием, как трудно было поднять руки. Дрим был соткан из лжи — даже когда представал обнажённым перед миром. Но, как ни странно, именно эта мнимая честность ужасала Сэма куда больше. Он попытался отогнать собственный дискомфорт. Надо было отвернуться и проверить остальное в камере, но, как обычно, наблюдать за тем, как Дрим натужно одевался, было сродни тому, как смотришь на аварию. Прошло несколько секунд, прежде чем Сэм сумел оторвать взгляд и взять ведро, чтобы заняться скучной работой — смывать кровь в лаву. — …Сэм? — Что, Дрим. — Я не могу… э-э… Сэм обернулся. Дрим судорожно сжимал рубашку той рукой, которую Сэм схватил ранее. Пуговицы не были застёгнуты. Он протянул вперёд другую руку, и Сэм сразу понял, почему тот замешкался. Правая ладонь была изуродованная, распухшая и вывернутая внутрь, словно раздавленный паук. Сэм не страдал слабостью желудка, но под маской он всё же поморщился. Интересно, Квакити пользовался молотком, плоскогубцами или просто своими ботинками? — Можно мне… — голос Дрима дрогнул, оборвавшись на полуслове. В его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее надежду. Или что-то опасно похожее на неё. Сэм не привык разбрасываться зельями. Отчасти из скупости, отчасти из нежелания потакать бессмысленной расточительности. А может, и из своеобразной жалости — не давать Дриму лишнюю надежду. Не позволять Квакити заиграться до предела. Да и затягивать всё это, наверное, было бы куда хуже. Зелья приносил и сам Кью. По правилам — только для экстренных случаев. На деле он слишком легко находил поводы для этих самых «экстренных случаев», что создавало Сэму лишнюю головную боль. Из-за его бесшабашности Сэму приходилось вмешиваться в дела, к которым он предпочёл бы не приближаться. Он, конечно, не следил за каждым пузырьком, но расход зелий был у него под контролем. В конце концов, именно он отвечал за пополнение запасов. И это напомнило Сэму, что пора было заняться улучшением своей бахчевой фермы. Мелкие, повседневные раздражения постепенно превращались в груз, способный довести его до срыва. Внезапно Сэму захотелось что-то ударить или, может, даже разрыдаться. Дрим, внимательно следивший за ним, тут же прижал изувеченную руку обратно к телу. Сэм снова отвернулся. Вдохнул ртом, выдохнул носом, тяжело и зло. — Разберись сам. У тебя две руки. Дрим больше не сказал ни слова. Когда Сэм закончил убираться, тот уже сидел, привалившись к сундуку, с закрытым лицом и спрятанной рукой, но с застёгнутой рубашкой. Дышал он медленно, прерывисто, словно контролируя каждый вдох. Сэм тоже не сказал ничего. Он заменил воду в котле, положил на кафедру несколько картофелин и бросил старую рубашку в лаву по дороге к выходу.