III. Часть, в которой Эва не умеет читать.

В архиве приемных родителей Эвы было несколько ключевых предметов, которые указывали нужное направление к затерянному храму Сета, и стопки страниц посвященных ему исследований. Современному египтологу недостаточно было просто знать иероглифику в том виде, в которой ее расшифровал Шампольон сто лет назад: за тысячелетия египетский язык трансформировался так, что сами жители Нового царства с трудом читали оригиналы папирусов и табличек Среднего царства. Так что чем глубже уходил в историю памятник, тем дальше он был от понимания. Большинство упоминаний храма относилось к Среднему царству, и потому многое о нем оставалось загадкой. Держать все наследство от родителей — артефакты, книги, рисунки, рукописи и машинописи своих и чужих статей, папки с исписанными черновиками и сравнительные карты — в их маленькой с Рэймссом комнате не представлялось возможным. Поэтому в роли хранителя выступал владелец антикварной лавки, собиратель древностей, друг семьи и просто добрый человек Мустафа-бей. Эва помогала ему с документами и письмами на английском, которым Мустафа так и не смог овладеть как следует, а он в своей гостиной, больше похожей на музейное собрание, выделил запирающийся на ключ шкаф для вещей ее родителей. Мустафа многое повидал на своем веку, и свободные нравы работающей и незамужней Эвы считал меньшим из зол, обитающих сейчас в Египте. Кроме того, дочь Мустафы тоже училась в Англии, когда была в возрасте Эвы. Где эта дочь сейчас, почему Мустафа-бей говорит о ней в прошедшем времени — Эва не спрашивала. У всех них здесь были свои трагические истории, ими можно было бы выложить новую пирамиду или наполнить еще одно соленое море. В разных частях Египта то и дело вспыхивали восстания и беспорядки против власти Османской империи и Британской оккупации, велись войны с соседними государствами, а на фоне крайней бедности лоснящиеся от благопристойности дипломатические миссии Европы одна за другой приезжали смотреть новые археологические открытия, устраивали приемы в чужих гробницах, торжественно разворачивали мумии, обнажая иссушенные тела царей прошлого под аплодисменты царей настоящего, а потом ложились в саркофаги для фотографий на память. Эва иногда думала, что если она совершит невозможное и найдет храм Сета — может быть, она даже никому об этом не расскажет. Погуляет внутри, помянет родителей — настоящих и приемных, а уходя, завалит вход камнями и песком, как закрывают на ключ двери родного дома. А дальше, как говорится — хоть потоп. Эва жила только потому, что не имела причины умирать, и поиски храма было одним из немногих, что помогало отвлечься от безрадостности ее перспектив. А теперь ей и умирать было не под силу, так что, подгоняя себя желанием избавиться от проклятия, Меренсет и голоса вероятно_Сета где-то над ухом, она взялась за те ниточки, которые не успела размотать, работая на Реммао. Мустафа-бей встретил Эву со слезами на глазах — тоже прочел в газете о гибели всей экспедиции. Эва, похлопывая старика по полосатому жилету, упросила его молчать: смерть Реммао вызвала резонанс в академических кругах, ей не хотелось бы привлекать внимание как единственной выжившей. Мустафа, уже и так хранивший в секрете сокровища ее родителей, многие из которых достались им в обход Департамента древностей, отмахнулся, говоря, что ей и не стоило произносить очевидное. Заварил им кофе, долго не мог отпустить Эву, радовался, будто в самом деле была его дочь, и с пониманием отнесся к тому, что делиться произошедшим в лагере Эва не была готова. Со скромным видом подвинул к ней стопку очередных требований и заказов на английском; Эва без упрека перевела, обсудила и заполнила каждый. После чего Мустафа проводил ее в гостиную, вручил ключ и оставил одну. Да, в их отношениях было доброе взаимное доверие — но это доверие также включало в себя замки на всех других ящиках и бюро в комнате. И это доверие Эва всегда оправдывала, не трогая вещи, не имевшие отношения к ней или ее родителям. В первую очередь Эва достала из одной из шкатулок керамический остракон с причудливым рисунком. На нем был изображен круг из 40 делений, каждое деление было исписано иероглифами. Богиня неба Нут выгнула над кругом спину, обнимая его, а бог земли Геб сидел у его основания, будто держа на плечах. Это была форма древней карты с 40 номами — районами Та-Кемет. Современные картографы бы поморщились, отмечая, что даже древним людям не были чужды эти оформительские нагромождения в духе французского декаданса; и Эва, которую обычно завораживало строгое, но символичное искусство Египта, в данном случае присоединялась к ворчанию. Потому что как ориентироваться по такой карте — оставалось лишь догадываться. Собственно, не меньше половины исследований, прилагающихся к карте, составляли те самые догадки. — Занятная вещь у тебя в руках, — раздалось в тишине гостиной. Эва вздрогнула, как будто электрический ток прошиб все ее тело — да, голос был ей уже знаком. И она страшилась знать, кому он принадлежал на самом деле. — Не для простых смертных. — А для каких? — Мудрых и посвященных. Звуки его слов гулко резонировали по комнате, заставляя стекла в буфетах едва слышно звенеть. Эва вслушалась в него, стараясь каталогизировать, все, что замечает: что голос был низкий, с легкой хрипотцой, говорил даже повседневные фразы с нажимом, как будто его обладатель всегда скорее спорил и убеждал, нежели просто говорил. — Было бы славно, посвяти меня хоть кто-то в происходящее, — по привычке огрызнулась она. — Знание — это еще одна форма силы. Оно не дается просто так, Меренсет. — Тогда почему я оказалась втянута в это, не сделав ровным счетом ничего? — Потому что ты родилась. Ответ прозвучал просто, без издевки, абсолютно серьезно. Эва каталогизировала и его. Они с Рэймссом решили, что все беседы с возможно_Сетом должны быть зафиксированы и изучены, потому что подсказки могут храниться даже в том, какую реакцию у него вызывают те или иные слова Эвы. — У меня нет источника, откуда черпать знания. Даже лучшие из нас способны только вот на это, — она с досадой махнула на исписанные листы, от количества которых вздувалась картонная папка. — Я же сказал, что это знание не для всех. Будь внимательна, когда я говорю. Раздражение, словно Эва была непочтительна, стало очередным пазлом для самой пугающей версии происхождения ее собеседника. Вообще-то, за излишнюю язвительность ей часто влетало от окружающих; одиночка, она видела в своей самостоятельности одно достоинство — свободу не покоряться чужим правилам и приказам, если ей они были не выгодны. Хотя восточная хитрость была ей не чужда, Эва действовала гораздо лучше, чем увещевала разговорами. Но разве бога спросишь в лоб — бог ли он? И она зашла издалека. — А для всех ли — знать, с кем я говорю? — А то не ясно? — Ясно, да не верится. — Верить и знать — суть одно, Ме-рен-сет, — он намеренно протянул не_ее имя, и хоть они не произнесли главного, Эва поняла, что не ошиблась. Испытывая одновременно облегчение и страх, она сделала глубокий вдох и сказала осторожно, будто пробуя воду перед плаванием: — И что теперь? Мне падать ниц при твоем появлении? — О, во имя большой реки! Если бы требовал, упала бы сразу по одному моему слову, не сомневайся. Что, неужели за века в саркофаге сердце твое так иссушилось, что уже и разум отбило? Наверняка_Сет распалялся быстро, как и подобает богу ярости, и Эва, все еще укладывающая подтвержденные подозрения в голове, виновато опустила глаза на остракон. Радости ей знакомство с богом не приносило. Упали же оба с Меренсет на ее голову, требует чего-то, а толком не помогает. Типичный господин, ничем не лучше Реммао — тот хотя бы давал четкие задания и не душил за ошибки. Попытка убийства не в счет — это тоже все из-за них. — Страшно мне, — пробормотала Эва. Не молитву, но почти что мольбу. — И что делать, не знаю. — Знаешь. В руках держишь подсказку. Точно, остракон, ведущий к храму бога, который находился с ней в одной комнате! К слову, проблема в интерпретации знаков на этом обломке керамики состояла в том, что у него не было аналогов среди археологических находок. Похожие карты, как олицетворения Та-Кемет, рисовали среди магических знаков на саркофагах и гробницах царей и богатых вельмож. Но на экземпляре в руках Эвы порядок номов был иной, иероглифы внутри отличались, а некоторые знаки и вовсе было не разобрать. Скорее всего, остракон был частью какого-то убранства или ритуального предмета, причем единственным в своем роде. Идя сюда, Эва надеялась, что сможет прочесть его — так же естественно, как произнесла и записала заклинание в ту роковую ночь. Но ничего не происходило; символы не шевелились, не складывались в предложения, не звучали в голове. В отличие от голоса призрака, с которым они говорили… Эва задумалась. Разговор выходил естественно, вытекал как будто прямо из мыслей, минуя уши и язык. Но да — он определенно велся на египетском. — Почему я могу говорить, но не читать? — живо спросила она. — Потому что я хочу, чтобы ты говорила, — ухмыльнулся теперь_уже_точно_Сет. К уверенности насчет личности Сета Эва шла маленькими шагами, все еще собирая кусочки мозаики, которые ладно ложились на свое место и дополняли видимую картину. Потому что боги в тех религиях, что исповедовались всем миром — будь то христианский Бог-отец или Аллах — были столь всемогущи, сколь и недоступны. Даже их образы не появлялись в местах поклонения, а любое упоминание было унесено далеко под своды громадных куполов, олицетворяющих невидимую изнанку неба. Боги в древних мифах же проявлялись в тех вещах, что окружали людей: в прикосновении солнца, в волнах воды, в колючем песке. Они тоже любили, ревновали, спорили, теряли, проигрывали, создавали семьи, воспитывали детей, обманывали, умирали. И этот бог, похоже, был одинок. Могут ли боги быть одинокими? Или дело было именно в Меренсет? Если уж ради своей жрицы демон убивал людей. — Тогда помоги прочесть и понять. Пожалуйста… Сет. Он рассмеялся — коротко, низко. Довольно. — О, Меренсет. Хорошенькая, наглая смертная… Закрой глаза. Неожиданная похвала разлилась горячей карамелью по телу Эвы, и она поспешила исполнить приказ. Ожидала снова — песка, жара, теней… Но вместо этого на плечи опустились вполне человеческие горячие ладони, и она ахнула, а сердце зашлось бешеным волнением в груди. Сет был реален? Прямо позади нее? Искушение открыть глаза и обернуться набатом застучало в голове, и Эва бросила все свои внутренние силы на борьбу с самой собой. Бога хаоса нельзя застать врасплох; бог пустыни не даст ей увидеть больше, чем захочет сам; бог ярости ей еще это припомнит. Так что она сидела послушно, а мужские ладони тем временем заскользили дальше — сбивая широкий воротник блузки, от ключиц вверх по шее, сковывая все тело прикосновениями к чувствительным точкам, как будто он нарочно знал, что сведет ее с ума. Эва уже не вспоминала, что вчера эти же руки оставили ей другие, красные отметины на шее. Позже собственная забывчивость ей очень не понравится, а пока она отдавалась этой медленной ласке, назначение которой не очень понимала. В прошлый раз не заметила — не до того было — а теперь удивлялась, насколько тяжелыми были эти ладони, а пальцы явно узловатые, тонкие. Насколько человечен Сет в своем облике, великое олицетворение древнего зла? Эва почему-то подумала, что вытянутая звериная морда, которую порой изображали ему египтяне, не могла бы так разговаривать над ее плечом, оставляя после себя запах смолы, мирра и дыма. Значит, антропоморфные рисунки точно не врали. Пальцы Сета погладили ее скулы, достигли висков и двинулись вперед. Ладони накрыли ее трепещущие веки, как если бы готовили какой-то сюрприз. — Теперь открывай, — шепнул он. Эва повиновалась — и почувствовала, как стул, как и любая опора, пропали у нее из-под тела. Вместо ожидаемой черноты перед ней возник рисунок — тот, что она видела в керамике, только огромный, цветной, живой. Выгнутое тело Нут светилось прекрасной глубокой лазурью, и звезды сверкали на ее обнаженном теле, Геб обнимал руками весь мир. А мир — вращался, вытягивался и плющился, 40 номов меняли формы и положение, волшебным образом оставаясь в круге. Один из них выделялся ярче, пока не начал задавать движение, выстроив других подле себя. — Восьмой ном, — произнес Сет прямо в ушко Эвы. — Та-Ур. Там, где все началось. Абджу. Там, где правил мой шакал. Круг затрепетал, завертелся, как волчок — и остановился так, что обозначение восьмого номе смотрело ровно в горизонт слева между стопой Нут и дланью Геба. — Помнишь? Западная сторона — загробная. Эта — к пустыне ведет и последнему рубежу жизни на ее границе. К последнему удовольствию перед смертью. Керамический обломок перед глазами вдруг начал наращиваться, восставать в первозданном виде. Иероглифы, картуши, фигуры восставали в один искусно выполненный предмет. И на нем четыре ряда людей несли дары; возглавлял их возвышающийся ростом в два человека местнопочитаемый бог оазиса Дахла и воздевал руки в приветствии; и перед ними — чудовищной высоты Сет, восседающий на троне в короне Верхнего и Нижнего Египта. На сидении были высечены иероглифы — из тех, что родителям встречались, но остались не разгаданными. — Город сейчас Мут зовется, но чтобы найти хаос, тебе нужно стоять к рождению спиной и искать угасание. Снова — движение; строится керамика вбок, черепки восстают из песка и пепла, и Эва успевает лишь глянуть на новые иероглифы, чтобы понять — этот язык больше напоминает клинопись, чем изящную египетскую письменность. Как же глубоко во времени ушло видение? — Вот он — мой храм, мой дом в песках. Сюда раньше доходили без надежды вернуться. Но сейчас мир изменился, да и я милостив. Ищи и не бойся. Гостей, с добром пришедших, не обижу. Яркие пятна медленно погасли. Темнота была похожа на оглушающую тишину после громкого шума. Медленно ладони покинули глаза Эвы, но она еще некоторое время оставалась неподвижной. Конечно же, когда она открыла глаза, в комнате никого не обнаружилось, но она знала, что Сет еще где-то рядом, потому что ни его запах, ни тяжелое ощущение чужого присутствия никуда не исчезли. Значит, карта была лишь началом утраченного путеводителя. Без помощи Сета ни Эва, ни даже ее родители ни за что бы не нашли его храм с тем, что было у них на руках. На это ушло бы несколько поколений самых напряженных исследований, а решила бы все обыкновенная удача, когда какой-нибудь гид, исследуя пески, чтобы продать место раскопа белым господам, нашел бы затерянный храм без всяких подсказок и докторских степеней. Среди стопок родительских книг Эва нашла карту — их хранилось много, некоторые уже были покрыты таким количеством отметок и линий, что не годились для новых планов, а иные ждали своего времени. Эва взяла со стола Мустафы линейку с карандашом и прочертила линии — от Абджу до Мут — города на окраине оазиса Дахлы, последнего рубежа на границе Ливийской пустыни; затем — чуть-чуть дальше в лишенные обозначений пески. Территория Дахлы в древности считалась вотчиной Сета, неудивительно, что храм был там рядом; но то место, что указал ей бог, действительно было неблагодарным для любых работ. Храм наверняка был построен на костях древних рабочих. «Раньше доходили без надежды вернуться», — сказал Сет о своем пристанище. Но он же и добавил — «гостей, с добром пришедших, не обижу». — И когда я приду туда, все закончится? Я буду свободна от тебя и Ме… нее? Сет нахмурился, недовольный. Эва почувствовала это — как если бы в помещении могли сгуститься тучи перед бурей. — Сама не знаешь, чего просишь, глупая. От себя убежать невозможно, даже если прибежишь ко мне. — Я — не она! — снова взвилась Эва. Удивительно, как быстро она теряла терпение в его присутствии, уже в который раз приходя к спору с ним: не иначе как влияние яростной его ипостаси. И пока Сет позволял говорить с ним почти на равных — заигрывалась в этот спор, не задумываясь — не было ли это частью его неких планов. — Уж не мне ли, богу хаоса, одному из прародителей и защитнику Та-Кемет, лучше знать, кто ты? — Тогда почему я не знала этого ничего раньше?! Просто жила как Эва, никому зла не желала, и вдруг становлюсь… кем?.. телом для твоей слуги? Я что вам, колесница какая-то?! Я не произносила заклинаний по своей воле, я не просила этого! Воздух в комнате стал плотнее, тяжелее. Голос — злее. Но слова прозвучали как компромисс: — Донеси мою Меренсет до моего храма, и я посмотрю, что можно сделать. — Если ей нужно уйти в загробный мир, разве не нужен храм Анубиса? — Я сказал, что позабочусь об этом. Главное, верни ее в мой дом. — Агрессивный нажим, с которым Сет разговаривал, стал сильнее в последней фразе. — А что со мной потом станет? Я умру? — Как же ты еще не поняла? Смерти не существует. Есть только переходы между мирами. И если ты не заметила, у тебя есть проблемы с их пересечением. И это уже, поверь, не вина ритуала. Эва возмущенно засопела. Покровитель из Сета был не ласковый: не посвящал в дела, которые относились только к ним со жрицей, охранял свои мистические тайны и подчеркивал, что Эва — простая, еще и глуповатая смертная. Называл Меренсет, но Меренсет не считал. Даже если какая-то часть Эвы надеялась, что она была некой «избранной», что получит от высших сил помощь, то нынче эти чаяния развеялись. Она утвердилась еще больше во мнении, что она — только Эва, и Эва — не поезд, чтобы всяким Меренсет в своей душе выделять купе первого класса, пока она грузит уголь и стучит по рельсам. Да, маленькая смертная игрушка богов, которая тем не менее сделает все, чтобы встать у них поперек горла, если вздумают ее проглотить. *** В гостиной Мустафы-бей над архивами и предметами Эва просидела до самого вечера. Остракон она вернула в шкатулку за ненадобностью, и заметки о пути больше не пригождались. Оазис Дахла был одним из мест, на которых родители фокусировались в поисках наравне с Черной пустыней, где по легенде пропало целое персидское войско, и Фивами, но в Дахла уже был другой достаточно известный храм Сета с оракулом — с чего бы строить второй? Эва надеялась, что об этом ей расскажет Сет, и заострила внимание на точном местоположении, внешнем виде, возможной архитектуре храмового комплекса и на том, что прежде пропускала, как не относящееся к непосредственным поискам: на любых упоминаниях о проводящихся там служениях и оракулах — на всякий случай, повторяла себе. На территории, предположительно, было несколько захоронений жрецов и вельмож, но только тех, кто имел особые счеты с его культом. Сет был не самым благосклонным к простым людям богом, потому крестьяне прижимать свои мастабы к стенам храма не спешили. Эва еще раз пересмотрела списки, которые методично составляли родители для быстрого сравнения источников: местные легенды, подробная история событий на этих землях вплоть до миграции бедуинских племен, египетские торговые пути и маршрут армий фараона, а также книги античных путешественников, причем некоторые переводы датировались XVI–XVIII веками. А больше всего отсылок принадлежало так называемой Книге Хемсета — папирусу времен XXII династии, найденном в одной богатой гробнице близ Долины царей, но дошедший только отрывками. В тот период фиванские жрецы обладали властью и влиянием, которого опасались даже цари, и Хемсет был одним из ярких представителей таких амбициозных, ярких выдвиженцев. Свою жизнь, свою службу царю и богам он с удивительной откровенностью рассказал в этом автобиографическом манускрипте. Описания собственных заслуг, удивительных историй, из которых Хемсет всегда выходил победителем, обхитрившим очередного недоброжелателя или интригана против Любимой Земли, неоценимой помощи правителям и высоким вельможам, что возвела его к престолу главного жреца и советника, рассказами о магии и экзорцизме; и между всем перечисленным: постоянные гимны и заклинания во славу богов, с которыми Хемсет разговаривал лично. Или думал, что разговаривал. Особое внимание Хемсет оказывал Сету, что противоречило понятиям ранней египтологии, согласно которым Сет был исключительно демоническим богом, созданным для того, чтобы другим было кого побеждать, а египтянам было чего бояться. И хотя к концу сочинения — к сожалению, по мнению ученых неоконченного — симпатии жреца ушли к царским божествам Амону-Ра и Гору, именно Книга Хемсета заставила ученых пересмотреть роль Сета в египетском пантеоне. Но папирус в свое время постигла печальная участь. В XIX веке территория Египта была отдаленной и забытой провинцией Османской империи. Страсть к сокровищам была признана не соответствующей этическим нормам ислама, но наместники султанов допускали к древним сооружениям некоторых авантюристов, профессиональных путешественников, действующих, в свою очередь, от лица европейских государств. Таким был, например, итальянец Джованни Бельцони — благородный разбойник черного копательства, который оставлял прекрасно систематизированные, подробные и точные описания гробниц и найденных в них предметов, прежде чем разграбить ее и распродать по коллекциям Востока и Запада. Именно он вскрыл гробницу, где была найдена Книга Хемсета, и благодаря ему обстоятельства, при которых папирус дошел до наших дней, были прекрасно известны. И благодаря ему же папирус был безвозвратно потерян. Папирус внешне не представлял большой ценности: написан был бегло и без торжественного оформления, не имел иллюстраций, и потому был принят Бельцони за очередную перепись имущества или земель. Он продал папирус одному мамлюкскому дворянину, а тот разрезал свиток на листы, чтобы, видимо, переделать в кодекс, дополнить другими отрывками, создать фальсификацию и продать дальше, но не успел. Листы разошлись по коллекциям, и хотя большинство из них в итоге осели в Британском музее, полный текст папируса считался утраченным. Его резали порой прямо посередине текста, обрывая предложения, рассказы и смыслы. В итоге современные ученые получили: магические гимны и аллегории древней культуры на оборванных случайных листах, не до конца понятный порядок чтения, неизвестный массив утраченного — то есть идеальную египетскую энигму. Неудивительно, что она не получила массовой популярности, какая досталась красочной и понятной Книге Мертвых, зато стала притчей во языцех узкого круга египтологов. К началу XX века даже в академических кругах устали от новых трактовок и фальсификаций новых листов манускрипта, когда можно было бросить силы на открытие новых, нетронутых средневековой алчностью предметов и памятников. Имя «Хемсет» переводилось как «слуга Сета»; и если считать, что его мемуары были личными записями, составляющими личность автора, то можно предположить, что жрец подписывал их своим настоящим именем — своим рен. Неудивительно, что родители уделяли этому путанному манускрипту столько внимания; и неудивительно, что его имя, так сильно перекликавшееся с Меренсет, теперь неизбежно притягивало взгляд Эвы. В заметках на первый взгляд хаотично были выбраны места из обрывков заклинаний, прославляющих Сета как часть культа загробного мира — вместе с Анубисом, Осирисом, Нут, Тотом — но это было подсказкой внешнего вида храма, который мог иметь архаичную форму, содержать изображения других божеств, также прославляющих Сета в его доме. Тем более, что Хемсет, чье сочинение относилось к концу Нового царства, в гимнах почитал богов по канонам прошлых тысячелетий. Впрочем, к середине сочинения симпатии жреца ушли к Амону-Ра и Гору — главным богам Египта, покровителям царской власти. Эва вытащила из стопки гравюры, сделанные с листов Книги Хемсета; задумалась о том, что многие листы в начале манускрипта были выжжены, исправлены. Многие ученые указывали на это, как на попытку переписать прошлое, где было огромное количество похвалы Сету, что свидетельствовало о крепкой связи языческой религии и политики, жречества и царской власти. То, что раньше казалось Эве ненужной для археологов литературоведческой блажью, стало вдруг откровением, которое было слишком велико для осознания. Хемсет, названный «слугой Сета»; Хемсет, говорящий с богами; Хемсет, составляющий заклинания по канонам прошлых столетий; Хемсет, отрекающийся от Сета в конце… Холодок пробежал вдоль позвоночника Эвы. Ей хотелось бы верить, что Хемсет легко отделался, выйдя из-под власти Сета раньше, чем его успели проклясть — ведь тогда, быть может, у нее тоже есть шанс освободиться от грозно нависшей над ней тени бога ярости и бурь. Ответ мог бы даже находиться в книге — если бы немилосердное время не перемололо эти зерна в рассыпающуюся сквозь пальцы муку. Эва сложила гравюры в отдельную папку, чтобы забрать с собой. — Девочка, ты закончила? — позади раздался голос Мустафы, заставивший Эву подскочить от неожиданности. Он закрыл магазин и поднялся в квартиру с лучинкой, рассеивающей ночной мрак. Эва и не заметила, как стемнело; еще на закате она машинально сходила за масляной лампой, что хранились у Мустафы в шкафу под сервизом, мысль о позднем часе залетела ей в голову — и тут же вылетела под натиском новых, когда Эва села обратно за чтение. — Уже поздно. Возвращаться может быть опасно. Оставайся, если хочешь. — Нет, спасибо. Я доберусь, все нормально. — Один раз смерти избежала, к чему судьбу дважды испытывать? — покачал головой старик, и Эва прикусила язык, чтобы не ответить правду — смерти ей теперь избегать до самого храма Сета. — Все будет в порядке. — Почтительно попрощавшись со стариком, она вышла из его лавки. На улице уже стемнело, но это не имело значения: и лавка Мустафы, и жилище Эвы находились в относительно спокойных районах, где обилие жителей-англичан отпугивало обычных мародеров. Здесь характерные для Каира узкие переулки, сломанные модернизацией низенькие, словно из земли выросшие постройки казались приветливыми даже в ночном мраке, словно их близкое знакомство исключало возникновение любого инородного зла. Впрочем, даже если бы Эва была настороже, ей было бы не уйти от четырех нападающих, подстерегавших ее за безлюдным углом. Их движения были слишком быстры и точны для случайных воров; нет, по хмурым европейским лицам, черным накидкам и слаженным, явно спланированным движениям Эва сразу поняла — они выследили ее, и она была их целью. Один обвил руки вокруг ее шеи и лица, зажимая рот и нос, чтобы не кричала и, видимо, не дышала; от нехватки воздуха попытки вырваться от тех, кто скрутил ей ноги собственной же юбкой, быстро стали вялыми. Отчаяние захлестнуло Эву; исчезла бравада бессмертия перед лицом многих других ужасных сценариев событий. Если это охотники за ее мистическим секретом, то Эве даже нечего рассказать; если это обычные ублюдки, то бессмертие не поможет избежать ей изнасилования или рабства; если это часть наказания за убийства в лагере, то теперь она будет гнить в тюрьме; и что будет, когда они попытаются ее казнить на глазах у чиновников?.. Эва вопила в чужую, терпко пахнущую старым потом ладонь, чувствовала, как скатываются по щекам слезы бессилия. Ее оттащили в глубокие тупики, куда не выходили окна домов, да и какая разница, ведь в Каире любая здравомыслящая голова останется равнодушной к крикам, поскольку уши способны не слышать того, что может принести проблемы; и одним ударом в челюсть опрокинули на груду мусора из обвалившейся кровли. Дальше все смешалось в тягучей пелене тупой боли. Кажется, ее били ногами не меньше ста часов; ее тело горело, одновременно теряя чувствительность, превращаясь в одну большую гематому. Внезапный удар по голове деревяшкой оборвал любые звуки — остался только писк тишины и ощущение, что мозг взорвался, облепив черепную коробку ошметками изнутри. Последнее, что почувствовала Эва, теряя сознание — уже знакомый, но от этого не менее жуткий звук рвущейся плоти — ее плоти, распоротого кинжалом мягкого живота, невозможность вздохнуть и вкус крови на языке. Следующий удар пришелся в спину, и последние силы Эвы ушли на то, чтобы непроизвольно выгнуться от этой дикой, жгучей боли, окончательно лишающей ее возможности двигаться по собственной воли. Забытье было похоже на невыносимо тяжелое одеяло, которое кто-то постепенно опускал на нее, заставляя проваливаться в вечный сон. Последним усилием Эва зацепила взглядом стрелки часов на залитых кровью часах на запястье. По крайней мере, она узнает, сколько времени занимает воскрешение из мертвых с помощью Меренсет. Между ее последним выдохом и зажегшейся в переулке парой алых, полных ярости глаз, прошло меньше секунды. *** Кажется, кто-то вытолкнул душу Эвы на поверхность в это ноющее, замерзшее, неуютное человеческое тело. Под щекой — теплое дерево, под ладонью — засыхающая влага, выпавшие из прически волосы попали в рот и мешают дышать, а в животе пульсируют остатки режущей, смертельной боли. Раздался хрип — Эве сначала показалось, что ее собственный, предсмертный, но потом осознала, что для него было слишком поздно. Пару минут назад, когда она корчилась от раны, вспоровшей ей живот — могло быть; на языке остался железный привкус собственной крови, и Эве едва удалось подавить приступ тошноты. Не впервой. А вот человек где-то рядом умирал в первый раз, и Эва стиснула зубы, чтобы не сказать ему что-то гнусное из зависти. Даже ее убийцы были одарены милостью просто умереть. Ее тело восстанавливалось с ужасающей скоростью — ужасающей не только для окружающих, которые наблюдали за тем, как искрились изнутри прорехи человеческой плоти, когда стягивались ткани внутренних органов и сшивались края кожи, не оставляя и шрамов. Ужасающей еще и для ее тела, не созданному природой для таких чудес. Нервная система еще переживала смерть, адреналин стимулировал сердце, как будто ему еще требовалась реанимация… Или что-то такое; что там происходило в ее организме, Эва точно сказать не могла. Усилием воли Эва заставила себя открыть глаза и тут же брезгливо поморщилась. Дышалось тяжело, как будто ребра до сих пор были отбиты тем самым тяжелым ботинком, что теперь изогнулся в луже крови под неестественным углом. Это что-то новенькое: обычно она находила своих врагов исключительно со свернутыми или вспоротыми шеями. Может быть, поскользнулся на ее крови? Крохи сожаления, что она хотела наскрести в адрес нападавших, тут же растаяли. Они действовали методично, долго и грязно, должно быть, надеясь, что у ее чудесного воскрешения есть какой-то ограниченный срок. А теперь последний умирающий булькал, выпуская наружу прощальные стоны жизни, одновременно ошалело пялясь на нетронутый живот Эвы в прорезях ее рубашки. Эва тем временем поднималась медленно — сначала на четвереньки, откашливаясь и превозмогая боль во всем недавно искромсанном торсе; затем на ноги, стараясь не смотреть в лица, окоченевшие в гримасах испуга. Она знала, чей алый образ навсегда застыл в распахнутых глазах, будто экспонат за стеклом, но сама не была уверена, что хотела бы его видеть. Вместо этого взглянула на часы — прошло менее десяти минут; какое-то время из них она еще содрагалась в забытье, пытаясь вырваться из погибшей оболочки и потом приходила в себя. Бедная ее душа! Если бы у нее в самом деле были крылья, они бы давно сломались о клетку, что подготовили ей проклятые враги. — Тебя снова надо спасать от этих настойчивых смертных. Прекрати меня раздражать и побудь самостоятельной девочкой, Меренсет. И, конечно, никуда без Сета — вечно мстителя, и никогда спасителя, что оставлял за собой запах пустыни и горькие, злые чувства, что называл именем, от которого дрожали сломанные крылья и расправлялись снова — Заткнись. Меня зовут Эва, — процедила она сквозь зубы. Стянув с плеч шейный платок, Эва вытерла руки, шагнула к главарю и принялась шариться по карманам его потрепанного сюртука. Единственной интересной вещицей на нем был глиняный картуш, носимый на шее как кулон рядом с крестиком. Подумав, Эва сняла с него и плащ, в который завернулась, прежде чем раствориться во мраке улиц, оставив трупы дожидаться случайного бедняка, чтобы быть признанными жертвами очередных городских беспорядков. Домой она шла с видимым трудом, морщась от ноющей фантомной боли во всем теле. Этого было достаточно, чтобы как следует обдумать свое положение и сделать непростые выводы. Во-первых: от Меренсет нужно было срочно избавляться. Сет не зря злился, говоря, что «ее рен уже у всех на устах»; каким-то образом тайное имя его жрицы срабатывало на людей, как красная тряпка на быка. Сначала Реммао — именитый профессор, казалось бы, интеллигентный человек; потом подосланные явно кем-то влиятельным убийцы, потому что этот кто-то даже потрудился найти четырех прилично выглядящих людей, а не готовых на все, но не сильно добросовестных бедуинов. Кого ей ждать следующими — мамлюков с саблями? Во-вторых: хорошо бы знать, божественными ли силами разошлась молва о воскрешении духа Меренсет, или все-таки Реммао оставил после себя записку. Эва уже корила себя, что не обшарила его барак как следует, не обратила внимание на любые заготовленные письма или дневники. Тогда бы она хотя бы была со злоумышленниками на равных, зная то же, что и они. В-третьих, если они настигли ее — значит, за ней уже следили. Оставалось надеяться, что они не навредят Мустафе. *** Рэймсс в ее отсутствие тоже времени не терял. Он обещал пройтись по библиотекам и пообщаться со знакомыми гидами и копателями — они порой были в курсе археологических находок раньше, чем академические сообщества, и за несколько звонких пиастов были готовы выложить последние новости египтологии. Видимо, поиски не прошли даром — Рэймсс встретил Эву воодушевленно, явно сгорая от нетерпения поделиться находками, но тут же переменился в лице, увидев ее бескровные скулы, мужской — чужой — плащ и окровавленные лохмотья под ним. По крайней мере, она знала, что всегда может положиться на заботу друга. Рэймсс сбегал ей за водой, потом, пока Эва обтиралась за ширмой — заварил успокаивающие травы, раскурил на окне смолу, отпугивающую насекомых и источающую приятный запах. Испорченную кровью одежду они искромсали и спрятали в узелок, чтобы избавиться от нее завтра. Рэймсс ожидал, что после пережитого Эва захочет поспать, но она схватила его за рукав и усадила обратно за маленький — и единственный в их комнате — столик, придвинутый к ее тахте. — Я боюсь, что они следят за мной. Нет, я уверена в этом. А значит, нам нельзя терять время, и нужно подумать о твоей безопасности. Она пересказала все, что нашла, что показал ей Сет и до чего додумалась сама. Практически подхватывая ее слова, Рэймсс достал заготовленный к ее приходу выпуск старой, месячной давности газеты — они хранили их для бытовых нужд. — Я тоже подумал, что нужно попытаться узнать больше о гробнице жрицы. Смотри, помнишь? — он ткнул в заметку. — Через неделю в Луксоре конференция египтологов. Они все как с ума посходили со своими раскопами в последний месяц, чтобы успеть подготовить выступления. Если нашу Мим действительно похоронили без мумифицирования, это станет открытием, о котором там и объявят. — Рэймсс, меня пытался убить профессор, потому что он узнал обо мне, и умудрился даже мертвым передать это знание дальше, — раздраженно ответила Эва. — Ты думаешь, ехать в логово этих безумных историков — хорошая идея? — Вот именно, Эва. Они профессора, снобы, дальше своего носа не видят. А мы знаем теперь, что они ищут, и будем умнее. Это наш единственный шанс. — У нас даже нет приглашений! Ухмыльнувшись, Рэймсс опустил на газету рекламную визитку пассажирского парома «Фараон», следовавшего из Каира в Луксор за рекордные 5 дней. — Мы и не собираемся на конференцию, у нас курс на храм Сета — ты говорила, он и так на юге. Зато мы поплывем на одном пароме с теми, кто прибыл в Каир последними из-за затянувшихся раскопок. Где они 5 дней будут разговаривать, пить, курить, хвастаться. Настоящие конференции проходят в закулисье, Эва. Ты можешь отсидеться на палубе — а я буду подслушивать. Кроме того, никто и не подумает, что мы настолько наглые, чтобы расположиться прямо у них под носом, не находишь? Эва хмыкнула, поражаясь находчивости Рэймсса. Хохотнула. И, наконец, рассмеялась. Утром следующего дня они избавились от узелка с порванной одеждой, купили два билета третьего класса без указания личных имен и зашли на палубу парома, сплывающего вверх по Нилу.