Юмор,Романтика, Недопонимание, Похищение, Насилие (неграфическое), Хэппи-энд

Последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь листву древнего леса Конохи, окрашивая всё в теплые тона. Для Шикамару Нары это было лучшее время суток — время, когда дневная суета оставалась позади, а вечерние тени становились длиннее и прохладнее, идеально подходя для созерцания проплывающих в вышине облаков. Он вышел из здания Администрации, громко зевнув и потягиваясь. Очередная пачка бумажной работы была завершена. Мысли его уже были далеко. «Как же всё-таки проблемно… но в целом, день удался», — лениво подумал он, засунув руки в карманы и направляясь по знакомой дороге домой. Его маршрут пролегал через один из более тихих кварталов, где тени от высоких зданий уже полностью поглотили узкие улочки. Он даже не сразу заметил, как привычный узор теней стал вести себя странно. Песок тропы, обычно неподвижный и притоптанный за годы зашевелился, нарушая спокойствие тени. Он потянулся прямо к его ногам. Шикамару, погруженный в свои мысли, наступил на него. Песок пришел в активное движение. Он не просто пошевелился — он взметнулся вверх плотными, липкими щупальцами, обвивая его ноги по щиколотку. Он споткнулся и едва не упал, но его инстинкты шиноби сработали мгновенно. Рука рванулась к кунаи в поясной сумке. Но опоздал. Сзади, из сгустившейся темноты подворотни, бесшумно возникла вторая фигура. Сильная рука в перчатке с железной хваткой зажала ему рот, прижимая голову к плечу нападавшего. К лицу прижалась тряпка, от которой ударил резкий, сладковатый и тошнотворный запах. «Хлороформ? Серьёзно? Какой примитив…» — пронеслось в голове Шикамару, пока он пытался вырваться. Он уперся ногами, все еще опутанными песком, пытался локтем попасть в корпус противника, но хватка была мертвой. Его взгляд, бегающий по сторонам, пытаясь найти зацепку, упал на руку, державшую тряпку. Из-под края перчатки виднелась полоска белой бинтовой повязки. И тут до него дошло. Запах. Это был не просто хлороформ. Сладковатый оттенок, он был знаком. Экстракт кактуса из Пустыни. Наркотик, используемый шиноби Скрытого Песка для быстрого и тихого усыпления целей. Перед глазами поплыли темные пятна. Сознание начало уплывать. Последнее, что он успел увидеть, мелькнувшую в его периферийном зрении фигуру, выходящую из тени башни. Высокий, худощавый силуэт с большим устройством за спиной, обернутым тканью. Мысль оборвалась. Тело обмякло. Рука, так и не успевшая достать кунаи, безвольно упала вдоль тела. Канкуро аккуратно поймал его, не давая упасть на камни. Песок ослабил хватку и отступил. Из-за угла вышел Гаара, его лицо было бесстрастно, лишь в глазах светилась холодная решимость. — Быстро, — тихо, но четко произнес он. — До того, как патруль сменится. Канкуро кивнул, на ходу сворачивая тряпку и убирая ее в поясную сумку. Он легко взвалил бесчувственное тело Шикамару на плечо. — Легкий, — усмехнулся он. — Думаешь, мы правильно делаем? — вдруг тихо спросил Канкуро, глядя на безвольное лицо конохского гения. Гаара не повернул головы, его взгляд был устремлен вперед, сквозь лес. — Мы защищаем честь нашей сестры. Для этого нет неправильных методов. Он должен понять, с кем имеет дело.

***

Сознание возвращалось к Шикамару медленно, как сквозь густой сироп. Первым пришло обоняние: запах пыли, сухого песка и холодного камня. Потом слух: равномерное, гулкое капанье воды где-то вдалеке и собственное прерывистое дыхание. И наконец, осязание: леденящий холод каменного пола под щекой и жгучая боль в запястьях, стянутых за спиной грубым волокнистым канатом. Он застонал, пытаясь пошевелить онемевшими конечностями. Бесполезно. Узлы были затянуты со знанием дела. — Кажется, наш гость приходит в себя, — раздался спокойный, ровный голос, знакомый до боли. Шикамару с трудом поднял тяжелую голову. В свете единственной светящейся лампы, прикрепленной к стене, сидели двое. Гаара на простом деревянном табурете, прямой как скала, его скрещенные руки и холодный изумрудный взгляд были устремлены на пленника. Рядом, облокотившись на стену, стоял Канкуро. — Гаара? Канкуро? — голос Шикамару хрипел от сухости во рту и действия наркоза. — Что это за дурацкая шутка? Где я? — Это не шутка, — отрезал Гаара. Его тон не допускал возражений. — Ты в Суне. В одном из наших учебных помещений. Канкуро наконец поднял голову, и на его лице играла кривая ухмылка. — Учебных? Слишком мягко сказано. Это камера для особо непонятливых. Для тех, кто забывает о субординации и манерах. — Объяснитесь, — потребовал Шикамару, пытаясь придать голосу твердости, но вышло скорее уставше. — В чем моя вина? Это акт агрессии против Конохи! — О, вина? — Канкуро сделал несколько шагов вперед и присел на корточки перед Шикамару. — Давай так. Наша сестра последние месяцы возвращается из Конохи с странным видом. То она рассеянная, то краснеет без причины, то злится на пустяки. А потом наши люди докладывают, что ты ведешь себя с ней настойчиво. Слишком настойчиво. Шикамару не поверил своим ушам. — Вы что, совсем с ума сошли? Я? — Именно это и настораживает, — в разговор вступил Гаара, оставаясь на месте. Его тихий голос был страшнее крика. — Значит, у тебя были на это веские причины. Причины, которые заставили тебя преодолеть твою природную лень для домогательств к сестре Кадзекаге. — Это не домогательства! — попытался возразить Шикамару, но его перебили. — Мы решили, что просто поболтать не выйдет, — сказал Канкуро, снова вставая. — Ты умный парень, словами тебя не проймешь. Нужна наглядная демонстрация того, как мы относимся к тем, кто обижает нашу семью. Методы Гаары и Канкуро не были хаотичными. Это была продуманная, последовательная система давления, идеально подобранная под их жертву. Они не ломали кости — они методично, по крупице, дробили его волю. Все началось с тишины и песка. Гаара не двигался, не произносил длинных тирад. Он просто сидел в углу, его холодный взгляд был устремлен на Шикамару. И песок делал свое дело. Он не набросился резко. Сначала это была лишь тонкая струйка, холодная и тяжелая, которая легла на грудь Шикамару, словно свинцовое одеяло. Затем давление медленно, почти незаметно, начало нарастать. С каждым вдохом Шикамару чувствовал, как его грудная клетка сжимается все сильнее. Дышать приходилось короткими, прерывистыми вздохами. Это не было больно — это было удушающе. Ощущение полной беспомощности перед неумолимой, безликой массой, контролируемой ледяной волей Гаары. — Подумай о своем поведении, — раздался голос Казакаге из темноты. В нем не было злобы — лишь констатация факта. И это пугало больше всего. Когда к Шикамару пришло понимание, что крики и протесты бесполезны, наступила вторая фаза. Канкуро сменил Гаару. Его методом было не молчаливое давление, а активное, изматывающее. Сон стал миражом. В тот момент, когда веки Шикамару наливались свинцом и сознание начинало уплывать в желанный забытье, раздавался оглушительный грохот. Канкуро бросал на каменный пол связку железных кунаев. Звук был таким резким и пронзительным, что Шикамару вздрагивал всем телом, сердце бешено колотилось в груди, сбиваясь с ритма. Адреналин, впрыснутый в кровь, прогонял сон на несколько часов. Цикл повторялся снова и снова, пока границы между реальностью и кошмаром не начали расплываться. В глазах стояла песчаная пелена, а в ушах звенела тишина, прерываемая лишь этими адскими хлопками. То же самое было с едой и водой. Миска с мутной водой отодвигалась ровно на расстояние вытянутого языка. Лепешка, которую он пытался поймать губами, уползала по полу, как живая, управляемая невидимой рукой Гаары. — Манеры, Нара, — голос Канкуро звучал притворно-сожалеюще. Он наблюдал за этим, сидя на своем табурете. — Ведь ты гений, верно? Придумай, как попросить красиво. Может, прочитаешь сонет? Или споешь? Уверен, твой измученный голос звучит сейчас особенно проникновенно. Когда физические силы были на исходе, а разум затуманен, началось самое страшное. Канкуро развернул свою настоящую атаку. Он усаживался рядом, так близко, что Шикамару мог различать запах краски и дерева от его марионеток, и начинал говорить. Его голос был нарочито монотонным, он бубнил, как заевшая пластинка, начинал бесконечные лекции о чести, достоинстве, традициях Суны и о том, как правильно ухаживать за дамой, по его, крайне своеобразному, представлению. Это был не диалог. Это был словесный поток, бессмысленный и беспощадный, который лил час за часом. Он не требовал ответа — он требовал лишь пассивного слушания, погружая и без того истощенный разум Шикамару в омут абсурда. Шикамару ловил себя на том, что его собственные, ясные мысли путались и расползались, не в силах противостоять этому напору чистой, концентрированной глупости, поданной с убийственной серьезностью. В висках начинала пульсировать тупая, нарастающая боль. Это была пытка для интеллекта, медленное утопление в идиотизме. И так по кругу: давящий песок, лишающий сна грохот, унизительная игра с едой и бесконечный, бессвязный монолог. Они не оставляли ему ни секунды на передышку, не давали возможности собраться с мыслями. Они методично, кирпичик за кирпичиком, разбирали его психику, заставляя его жалеть не о мнимой вине, а о том, что он вообще родился на этот свет. Целью было не причинить боль, а сломать его волю, его интеллект, его самообладание. Заставить его почувствовать себя абсолютно беспомощным, униженным и подавленным. Заставить его «пожалеть» о том, что он вообще когда-либо посмотрел в сторону Темари. И это работало. Шикамару, прижатый к холодному полу, лишенный сна, воды и покоя, слушающий бесконечные нравоучения, впервые за долгое время чувствовал не просто досаду, а глубочайшее, всепоглощающее отчаяние от этой чудовищной ошибки. Он пытался вставить слово, объяснить, но его голос, слабый от жажды, тонул в очередной тираде Канкуро о «важности правильного приглашения на чай». Это был идеальный ад, созданный специально для него — ад из непонимания, абсурда и тотального контроля. Прошло пять дней. Для Шикамару они слились в один бесконечный, изматывающий кошмар. Его мир сузился до холодного камня под щекой, давящей тяжести песка на груди, прерываемого сна горькой лепешкой и монотонным гулом голоса Канкуро, читавшего ему лекцию о традиционном песчаном этикете. Он уже почти не пытался протестовать. Его разум, лишенный сна, медленно погружался в апатичное оцепенение. Он просто лежал, уставившись в потолок, и пытался мысленно воссоздать форму проплывающего облака, чтобы хоть как-то сохранить рассудок. Канкуро, расхаживая по комнате, в который раз выводил — ...и поэтому, когда джентльмен понимает, что переступил границы дозволенного, он должен предложить в качестве извинений не просто цветы, а именно кактус определённого сорта, цветущий раз в десять лет. Его колючки символизируют... Внезапно он замолчал. Гаара, неподвижно сидевший в углу, тоже поднял голову. Его брови чуть дрогнули. — Это что...? — начал Канкуро, но не успел закончить. Раздался оглушительный удар. Потолок подвала вздрогнул, с него посыпалась пыль и мелкие камушки. Второй удар — железная дверь с грохотом двылетела. В облаке пыли и обломков в проломе, грозная, стояла Темари. Её глаза, горящие холодным зелёным огнём, метнулись по комнате, за мгновение оценив ситуацию: связанный Шикамару, придавленный к полу песком, и её братья, застигнутые врасплох. — Что вы наделали? — её голос не кричал. Он гремел, низкий и вибрирующий, как гром перед бурей, заставляя содрогаться стены подвала. Песок, давивший на Шикамару, мгновенно отступил и вернулся к тыкве Гаары. Казалось, даже он испугался её ярости. — Темари! — Канкуро сделал шаг назад, инстинктивно подняв руки в умиротворяющем жесте. — Мы всё объясним! Мы защищали тебя! Этот тип Нара он... Она не стала его слушать. Она прошла в комнату и остановилась рядом с Шикамару. Её лицо, обращённое к братьям, исказилось от гнева, но когда она взглянула на Шикамару, в её глазах мелькнуло что-то неуловимое. — Ты в порядке? — выдохнула она, её пальцы уже работали над узлами на его запястьях. Шикамару с трудом приподнялся на локтях, зажмуриваясь от яркого света из дверного проёма. Его голос был тихим и хриплым, но в нём впервые за несколько дней прозвучало не отчаяние, а чистейшее, неподдельное облегчение. — Нормально — прохрипел он. Темари снова подняла взгляд на братьев. Она встала между ними и Шикамару. Её веер был наполовину раскрыт, обещая немедленную расправу. — Защищали? — её голос снова стал опасным шёпотом. — От чего? От него? — От его домогательств! — выпалил Канкуро, указывая на Шикамару. — Нам доложили, что он к тебе пристаёт! Ты стала другой! Мы подумали, он тебя запугивает или что-то вроде того! Темари несколько секунд молчала, словно не веря своим ушам. Затем она медленно, обвела взглядом комнату: каменный пол, лампа, верёвки на полу. — Вы, — она говорила медленно, отчеканивая каждое слово, — два самых могущественных шиноби Скрытого Песка похитили советника Шестого Хокаге связали его и несколько дней пытали. — Мы не пытали! — возмутился Канкуро. — Мы воспитывали! — Воспитывали?! — её крик снова заставил содрогнуться стены. Она ткнула пальцем в сторону Шикамару. — Вы знаете, кого вы «воспитывали»? Самого ленивого человека в пяти великих странах! Человека, который скорее проиграет в шоги, чем проявит лишнюю инициативу в ухаживаниях! Человека, который полгода не мог просто пригласить меня на ужин, потому что боялся, что это будет «слишком навязчиво»! И вы решили, что он стал мне домогаться?! Гаара, всё это время молчавший, нахмурился. В его невозмутимом выражении лица появилась трещина. — Полгода? — тихо переспросил он. — Да, полгода! — выкрикнула Темари, её гнев внезапно сменился на горькую иронию. Она рванула за клапан своей сумки и с силой швырнула на пол между ними толстую папку. Бумаги из неё разлетелись. — Мы хотели сделать сюрприз! Чтобы всё было идеально! Но благодаря вам вам, придётся всё раскрывать сейчас! Смотрите! Внимательно смотрите! Канкуро неуверенно наклонился и поднял один из листов. Его глаза округлились. Он поднял другой. И третий. Он молча протянул один из эскизов Гааре. Это были эскизы платья, где традиционные элементы Конохи сочетались с узорами Песка. Списки гостей с пометками. Варианты меню. Черновик официального прошения о проведении свадьбы. В подвале повисла абсолютная, оглушительная тишина. Было слышно, как Канкуро сглатывает, а по каменному полу скребётся перевёрнутый листок бумаги. Гаара медленно поднял глаза с эскиза на Шикамару, потом на Темари. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но в его глазах читалось нечто совершенно новое: шок, замешательство и стремительно нарастающее, всепоглощающее чувство глубочайшего, чудовищного стыда. — Свадьба? — наконец выдавил он, и его голос, всегда такой твёрдый, дрогнул. — Да, свадьба! — Темари всё ещё дышала гневно, но слёзы ярости уже сменились на слёзы обиды и досады. — Мы планируем её уже три месяца! А этот «назойливый тип», — она указала на Шикамару, — всё это время скрупулёзно, до последней чёрточки, продумывал всё, чтобы и Конохе было почётно, и Суне не было стыдно! А вы... вы... Она не закончила. Её плечи дрогнули. Шикамару, уже сидящий и потирающий запястья, с облегчением выдохнул и посмотрел на побелевшие лица братьев. — Я пытался сказать, — тихо и устало произнёс он. — Что это недоразумение. Но вы не слушали. Вы были слишком увлечены. Впервые за многие годы Гаара выглядел не Казакаге, а провинившимся мальчишкой.